Настоящая жизнь. Тематика: Жизнь проституток

Настоящая жизнь

Писаки

Мои старшие школьные годы пришлись на время, когда страной правили со всеми вытекающими, я бы сказал, выпирающими последствиями разных сортов литераторы. Когда были проблемы с бумагой, они говорили много, долго и надоедливо.

Вот и в школе, в которую я загремел за проделки вовсе не детские, время от времени вспыхивала газетно-журнальная лихорадка. Все писали. Все рисовали. Все редактировали. Читать было некому.

Хорошо хоть герои бессмертных «Красных дьяволят», которых вся страна запоем смотрела, были читатели. Фенимор Купер и «Овод» не самое скверное чтение.

Находилась школа недалеко от К-на моста, который жутко полюбился русским писателям, особенно тому из них, которого ужасно опасались педагоги разных взглядов на воспитание в первую очередь тех, кого совершенно официально именовали не более и не менее, как дефективными, а один литератор, волею революционной необходимости на время брошенный на педагогическую ниву, называл мофективными, морально дефективными то есть.  

Не сам, однако, придумал. Были тогда мастера этого дела. Да и К-н мост не писатель построил. А вот поди ж ты, как русской литературе прожить без него? Вот и школа моя, писаками (мофективными тож) населенная до отказа, от этого моста близко располагалась.

Неудивительно, что о школе, ее директоре, педагогах и учениках спустя недолгие после ее окончания годы были написаны книги. Две мне известны. Они были изданы. Может, были еще, я не знаю. Может, где-то заныканные рукописи лежат или же догорают? Не все могли опубликовать. К тому же жизнь большинства моих однокашников была очень недолгой. Причины известны.

Так ли, иначе, но то, что мне довелось прочитать, производит гнетущее впечатление сознательной полуправды, которая, как известно, хуже заведомой лжи. Все мы, воспитанники и педагоги, выходим в тех книгах не в меру умытыми, причесанными, прилизанными. И это мы, гопники и вечные бузотеры, психопаты, готовые за кусок хлеба или же папиросу человека убить?! И это наша жизнь со страшными драками с членовредительством и поножовщиной?!

Арапа заправлять, лепить горбатого, слямзить, стырить — айн момент, за милую душу! Вот так. В школе у нас не воруют! Умытые, причесанные, прилизанные ходим по дорожкам парка, желтым песочком посыпанным, готовые, однако, в любой момент улизнуть за кусты, если случай представится. Зачем? За каким делом? Пошевелите мозгами, может, и догадаетесь. Нет, пописать мы можем, в кусты не заходя. А то мы этого дела не видели!

Эта полуправда и заставляет меня, далекого от литературы, на склоне лет взять в руки перо. Конечно, мои однокашники, дефективные, писали куда лучше меня. Я с ними, светлая память им, не соревнуюсь. Просто в своих скромных заметках хочу восполнить пробел, который авторам тех книжек уже не восполнить. Не упрекаю. Времена были такие. Да и мои, пусть получше, полегче, но все-таки не простые. Представляю, если бы сунулся в какой-то журнальчик со своими заметками, прямиком бы в дурку отправили. Я туда не хочу. С меня достаточно того, что вижу и слышу за ее стенами, то есть вроде на воле.

С тех пор, как происходили эти события, прошло без малого пятьдесят разных лет. Многое изменилось. Главное — нет. Ведь это страна, в которой ничего не меняется, где все повторяется. Те же писаки. Правда, наши школьные были неграмотные и необразованные. А эти…

Бог с ними. Может, того и заслуживаем, молчать и не вякать, не пикать.

Точно нигде время я сознательно не указываю. Думаю, все понятно. А имена — извините, придумывать, врать не хочу, а настоящих, хоть убейте, не назову. И своего имени тоже назвать не желаю. Такие вот коротенькие анонимные заметки о жизни давнопрошедшей у меня получаются.

Халдеи

За годы моего пребывания в школе халдеев в ней сменилось великое множество, и учителей, и воспитателей. Работа была тяжелая, нервная, беспокойная, платили мало, так что не удивительно, что надолго оставались не многие. Одни были серые, неприметные, другие со странностями, не всегда безобидными.

Помнится, явился один недоучившийся студент. Пару недель ничем особым себя не проявлял. Но, освоившись, как-то зазвал одного из отделения нашего младше и предложил за папиросу подмышки свои показать. Только показать, он и пальцем к ним не притронется. И честно, посмотрел, дал папиросу, еще и спасибо сказал.

Потом пошло и поехало. Совсем малых подвинутый на подмышках не трогал. Подмышки его интересовали исключительно волосатые. Пусть только две-три волосинки, ему этого было достаточно. Словом, пока директор о странности этого воспитателя не прознал, тот успел полюбоваться подмышками едва ли не всех дефективных, кроме шкетов, понятно.

Никто ничего зазорного в том, чтобы демонстрировать свои вечно потные, вовсе не видел, тем более за папиросу. Думаю, если бы тот пожелал за папиросу поглядеть на волосы на лобке, никто бы не отказал. Сами мы давным-давно всего навидались, стеснительных среди нас не было совершенно. Да и время было такое. Знаменитый стакан воды из тогдашней политграмоты наше поколение выпило залпом. Кстати, курили мы почти все поголовно. Не скрою, и я выкурил папиросу, которую получил от него, показывая свои волосатенькие вечно влажно чернеющие.

Напрашивается, конечно, вполне законный вопрос, а не было ли среди халдеев кого-нибудь, проявлявшего интерес к другим пацанячьим местам. Отвечу честно: не знаю. Слухи не раз возникали то об одном, то о другом. Но я им не верил. Мало ли, что болтают. Меня во всяком случае никто из халдеев не лапал и к чему-нибудь этакому никогда не склонял. Правда, если уж совсем начистоту, был один старичок, недолго у нас прослуживший, который слишком пристально всматривался в мою ширинку, но дальше взгляда дело не двинулось. О нем, кстати, сплетни ходили, что заигрывал он со шкетами, у которых верхняя губа только начинала темнеть, но ничего достоверно не знаю.

Баня

Через два дня после того, как был препровожден парнем чуть старше меня к месту дальнейшего перевоспитания, я вместе с новыми товарищами, которые пока никакими товарищами мне, ясен пень, не были, оказался в общественной бане. Сопровождающий не просто от меня отличался одеждой, что было не мудрено: новой обещанной я пока не получил, а старая была дыра на дыре. На нем была кожаная куртка, не гласный, но явный символ власти, отличающий сопровождающих от сопровождаемых.

Школа снимала общий зал бани. Сначала мылись младшие два отделения, за ними два старших. До этого банного дня я кое-что в жизни успел повидать, голые тела среди прочего. Но такое количество голого пацанья видел впервые.

Хотя они, казалось бы, друг к другу привыкли, но у многих из снимаемых кальсон выпрыгивали разнообразные чертики из табакерок: тонкие, толстые, длинные и короткие, загнутые, прямые. Здесь впервые в жизни я увидел обрезанные. У многих стоял, и некоторые, не слишком стесняясь, по дороге разглядывая выскочившее из кальсон, торопились в душ, где, повернувшись спинами к залу, стояк изо всех сил ловкими руками снимали.

Я оторопел. Словно к месту прилип, разглядывая грозди, растущие у пацанов между ног. Так бы все мытье, наверно, и простоял бы, если бы кто-то из старожилов, вдруг возле меня оказавшись, по-свойски хлопнув по плечу, не скосил глаза в сторону моего стояка и предложил его укоротить, выражая удовлетворение его длиной, шириной и формой. Очнувшись, я оглядел его с ног до головы, понятно, на чем остановив свой пристальный взгляд. Мне предложенного весьма захотелось, к тому же в благодарность ответно укоротить и его, вставший не в полную мощь, только чуть-чуть.

Не здесь же и не сейчас! В ответ я что-то невразумительно промычал. Он засмеялся. Изобразил будто воду пьет из стакана и показал на душ, под струей которого парень, не стесняясь, явно дрочил. Похлопав меня по попе, указывая направление и движению моему его придавая, он захохотал и удалился, чтобы потом, уже в школе явиться.  

По его совету я, едва дойдя до душа и сделав пару движений рукой, брызнул, после чего славно помылся, стараясь не слишком пялиться на голых товарищей, некоторые из которых меня просто за это пришибли б.

Таких чуть не до колен свисающих яиц и таких красных залуп никогда прежде видеть не приходилось. Среди пацанья было немало, совсем как среди взрослых мужиков, волосатых, у двоих даже была мохнатая грудь. У двух пацанов лобки тщательно выбриты, у остальных — черные, русые, рыжие рощи, из которых выплывали опавшие грозди. Под конец мытья мне пришлось снова под душем спустить, чтобы не идти по улице в школу с торчком между ног, развлекая однокашников и прохожих.

Сламщик

В школе был свой особый язык. Не только в том смысле, что не тот, на котором изъяснялись наши халдеи, даже от уличного здорово отличался. Далеко не надо ходить. Кто знает, кто такие халдеи? Если, конечно, не брать в расчет настоящих из Библии. У нас они — вот, под боком, на кафедре во время уроков в виде учителей и всюду, особенно где их не ждешь, чтобы жизнь тебе портить.

Одно из таких слов, которые у нас были в особом ходу, слово важное, славное — сламщик. В обычном воровском — подельник, а у нас помимо того еще…

Вот. Тот дефективный (повторю для забывчивых: так было принято официально называть всех воспитанников), та сволочь (обычное обращение друг к другу воспитанников), который в бане меня направлял, и чей стояк мне захотелось укоротить, на следующее утро в верхней уборной (та, что для старших) ко мне, только вытащившему, чтобы поссать, пристроился и, вытаскивая свой, уже залупившийся, предложил после чая перед уроками на черной лестнице (место тайных встреч) потрепаться.

Я ответил не сразу, заглядевшись на залупившийся. Потому, поссав и стряхивая, он предложение повторил, делая паузы между словами, чтобы и до такого тупого, как я, все, пусть медленно, но дошло. У меня, понятное дело, от одного взгляда на его достоинство, подскочил, но, опомнившись, хотя дар речи и потеряв, головой кивнул, соглашаясь.

Про черную лестницу как месте свиданий я узнал в первый же день. Там велись всякие тайные переговоры подальше от ушей тех, кому они не предназначались, особенно от халдейских. Там, как краем уха успел я подслушать, встречались и сламщики, так в школе называли тех, чья дружба заходила так далеко, что возникала необходимость в поцелуях, спускании штанов и кальсон с последующими взаимным лапаньем, дрочкой, а иногда и сосанием. Что до остального, о котором я тогда только слышал, то, похоже, никакие школьные сламщики до нас с моим корешем его не практиковали.

Кальсоны, кстати, некогда белые, давно в желтоватые превратились, были они стираные-перестиранные, но все равно жестоко натирали нежные пацанячьи места.

Мой опыт в этом деле до школы был невелик. С девчонками не было ни разу еще ничего, а с пацанами пару раз приходилось целоваться и взаимной дрочкой доводить друг друга до брызганья. Даже сосать пока не пришлось, и мне никто еще не сосал.

Вот и в этот раз со своим будущим сламщиком после двух-трех слов, вроде верительных грамот, которыми мы обменялись, до сосания не дошло. Бросились на шею друг другу, губы впились в губы до боли яростно, так что потом целый день ходили с набухшими, штаны, увлекая кальсоны, как-то сами собой на полу очутились, руки стали грозди ласкать, и минуты через две мы друг друга обрызгали, так что пришлось идти в уборную замывать под взглядами однокашников, которые догадались, что здесь и сейчас на их глазах родилась новая пара сламщиков, Ромео и Джульетта, которая тоже Ромео, с чем придется считаться в дальнейшем, особенно в драках, которые время от времени возникали спонтанно, без всяких причин, если не считать таковой  скуку и вечное пацанское желание помахать кулаками, особенно когда жуткий стояк и не с кем спустить, а самому дрочить не охота.

В тот день на черной лестнице мы вошли в слам, который продолжался до окончания школы. Потом судьба нас разлучила. По одним сведениям, он ушел за границу, в Финляндию, по другим — погиб, сброшенный с поезда под откос. За что, как, почему — ничего неизвестно.

До сих пор вспоминаю его в мою разгоряченную и смазанную мылом попу входящий, равно как и его горячую пещеру, в которую мой вздутый входил. Роли мы не делили, и, похоже, были в школе зачинателями этого вида пацанской любви.

Дача

Весна! Окна настежь!

Нежные клейкие листочки! Нежные зеленовато светящиеся на солнце травинки! Нежные влажные волосики пацанских подмышек!

Мокрый лед трещит под ногами на улице. На реках, каналах лед, взрываясь, грохочет. Даже самые ледяные халдеи оттаивают по весне.

Воздух свеж. Жизнь свежа. Чувства свежи.

Зима была жутко холодной. Воспитанники редко выходили из школы. В ее стенах удовлетворяли, как было написано в сопроводиловке, с которой я был в школу доставлен, потребности и привычки взрослого человека: курит, играет в карты и лжет. Самую главную потребность, однако, записать позабыли или же постеснялись, хотя время было уже и еще не слишком стеснительное.

С весной стало немного сытней. По мере сытости вздымалось в кальсонах желание.

Как сказано в знаменитой песне, цыпленки тоже хочут жить. Раз жить — значит любить. Осталось только определиться: кого? Ведь тебя тоже в ответ должны бы любить. Иначе не получается.

С весной потянуло на улицу. А там полно девиц разных возрастов и различного воспитания. Однако встреченные воспитанниками на улицах были явно не кожано-тужурочного класса, привыкшие залпом, не слишком раздумывая, стакан воды выпивать. К этому призывал комсу пола женского долг: не отказывать товарищу, когда тому очень этого надо для здорового тела, ибо здоровый дух только в таковом обитает.    

Это — с одной стороны. С другой — денег у воспитанников не было даже на одну-две папиросы, что уж тут о любви толковать. Так что приходилось лапать одними глазами.

К тому же, даже если какая и соглашалась с воспитанником школы по проспекту пройтись, это вовсе не означало, что она ему даст.

Но надежда взамен пацанской получить настоящую дефективных, даже совершеннейших шкетов, у которых только начал вставать, не покидала. Из-за этого разрушились многие пары сламщиков, удовлетворявших потребности и привычки взрослого человека на черной лестнице или в других заветных школьных местах, география которых была хорошо известна дефективным и почти никому из халдеев.

С приходом весны появились слухи о даче, на которую школа выедет летом. Слухи эти воспитанников будоражили, особенно тех, кто страстно желал пацанскую любовь сменить на настоящую (таких было явное большинство). Об одном упоминании о даче они отдалялись от сламщика, и штаны набухали мечтой о русой красавице с большими цыцями и жарким входом в блаженную райскую жизнь.

Забегая в осень, скажем честно и откровенно, лишь очень не многим удалось воплотить в жизнь мечту, держась двумя руками за цыци, спустить русоволосой красавице в рот или в жарчайшую из пещер. Так что и летом на даче большинству пришлось удовлетворяться привычной любовью. А по осени многие пары восстановились, в ошибках молодости друг перед другом горестно повинившись. Кого-то ведь надо любить. За отсутствием гербовой сойдет и пацан.

Летняя дачная жизнь поначалу восторженная постепенно вошла в довольно скучную колею, правда, намного более сытную, чем зимняя городская. Паек не увеличили, зато вокруг было множество огородов, владельцам которых пришлось с дефективными, не желая того, поделиться. Но, как известно, все хорошо не бывает.

С табаком стало хуже намного. Школьные расценки на махорку и редкие папиросы взлетели до самых небес дачных неистово бирюзовых. Где на даче добудешь табак? Село далеко. Дачи начальников близко, но там часовой — как туда сунешься?

Однако спрос внезапно породил предложение. У одного шкета завелись папиросы. Дорого, но что тут поделаешь, курить до смерти хочется. Стали покупать за деньги, за хлеб. Потом за шкетом решили и последить, источник добываемого табака обнаружить. И обнаружили пинкертоны. Как только начинало темнеть: солнце скрылось, луна вот-вот на небе появится, шкет потиху с дачи смывался по направлению к рощице. Там, в кустах его солидный мужик поджидал, сидя на коврике, на который голеньким, став на колени и раком выпятив попу, шкет отдавался за папиросы. Шкет щедро мужику подставлял, и тот в ответ не скупился.

Главным развлечением летним было купание. Пруд под боком. Раздевайся и, гроздью дрыгая на ходу, бултых — плавай себе сколько угодно. Однажды один из халдеев, который до смерти разозлил дефективных, был дозорными отряда, охотившегося на него, замечен купающимся в пруду.

Прозвучал клич, одежду притырили и по несчастному стали стрелять загодя запасенными желудями. Вся школа радостно визжала, видя голого халдея, прикрывавшего яйца, бегущего мокрым на дачу. Таким его и запомнили. Ни на даче, ни в школе больше он не появлялся.

Уборная

Что делают в уборной? Это понятно. Только в нашей это делали помимо всего остального.

В школе было две уборные. Нижняя — для шкетов, верхняя — для старших. Конечно, если уж слишком приспичило и времени нет на раздумья, старший мог в шкетскую забежать, а шкет, что гораздо реже, во взрослую, верхнюю. Но это если приспичит. А так, котлеты отдельно, мухи отдельно.

Вообще, дефективные, частенько игнорируя правила, так сказать, официальные, очень тщательно соблюдали неписаные. Одним из них было: шпингалетов не лапать, за их малый рост; можно добавить: даже если очень охота. Среди шкетов были не только красавчики, но и мальцы очень по этому делу умелые, прошедшие в уличный период жизни своей знатную выучку и готовые сделать старшему все, что тот пожелает. Конечно, за плату, которой чаще всего была просто защита.

Так вот. Верхняя уборная днем была нашим клубом, местом, куда халдеи считали неудобным соваться. Не редко сидящий на корточках за важным делом на равных правах принимал участие в клубных дискуссиях. Сидит он себе, гроздь свисает во всей красе — кто хочет, любуйся, и подает реплики, сопровождаемые громоподобными звуками, на что следует замечание одного из дискутантов: «Знатный пердеж! », или что-нибудь в этаком роде.

Уборная — это и рынок. Все продается. Все покупается. Деньги здесь не в почете. Вместо них универсальное мерило — хлеб и табак.

Можно здесь купить и любовь. Но продающихся не уважают. Терпят как зло неминуемое. Школьных проститутов было не много. Два-три на всю школу. Они долго и тщательно торгуются, не вытащат даже чуть-чуть показать и пальцем не пошевелят, если им не заплатят. Нередко можно услышать торг, подобный такому.

— Дроча?

— Осьмушка.

— Отсос?

— Четвертушка.

— Дорого.

— Ищи себе подешевле, может, и трепака схватишь в придачу.

— А если отсос за осьмушку?

— Ищи дурака.

— А если только полапать тебя, а спустить самому?

— Иди кошку полапай и спускай сколько хочешь.

— А если только посмотреть?

— Иди в зоопарк и смотри сколько хочешь.

Подобные торги велись бесконечно. Денег, то есть хлеба или табака, у покупателя нет, а дрочить надоело, но задаром никто не дает, все любители этого дела по парам разбились, а изменять сламщику западло. Но даже сам торг лже-покупателя возбуждает, у него встает, и тут же в уборной он отваливает от продавца и под его едкие выкрики без особого стеснения гроздь свою выпрастывает из штанов и начинает пыхтеть, пока не брызнет, даруя себе краткое облегчение.

Нередко вокруг того, кому приспичило подрочить, собираются наблюдатели, которые помогают советами. Слова их заводят, и, бывает, выстраивается шеренга добывающих из писек своих малофью.

Пацанье, как известно, такой народец, которому, если приспичило, вынь да положь. Бывало, на уроке кому захотелось до смерти поиграться, начинает, оглядываясь, поглаживать себя, знак подавая. Кто-нибудь ответит ему обязательно. Осталось попросить халдея в уборную отпустить, и уж там дожидаться подельника.

Такой верхняя уборная бывает исключительно днем. Кстати, и нижняя ей подражает. Но копия всегда уступает оригиналу. Дым явно пожиже. Грозди поменьше. Малофьи немного. Но у шкетов все впереди. Если не сдохнут от голода или болезни, если под трамвай во время отпуска не попадут, то доживут и до верхней уборной, и там уж душу, желаньем набухшую, отведут.

Ночью, когда все уже, поссав-посрав-потрепавшись, уснули, из теплых постелей выскакивают или сламщики, или просто решившие разок-другой друг с другом попробовать. Да не в темном углу или на лестнице черной впопыхах, едва приспустив штаны и кальсоны, лапаться-целоваться-сосаться, а с чувством, с толком, с расстановкой один другого любить тщательно, внимательно, не спеша.

Романтичная луна заглядывает в окно уборной, освещая голеньких пацанов, которым любить друг друга приспичило. Луне интересно. Она внимательно рассматривает пацанские грозди: яйца отвисли, мечи навстречу друг другу торчат, розовея залупами; языки, на письки похожие, один другого дразнят кончиками своими; руки обхватывают по очереди попки друг друга, засовывая в дырочки палец, а то и два.

Пацаны не торопятся, кайф продлевают. Но это получается плохо. И в какой-то момент оба, словно с цепи сорвавшись, начинают один другого терзать, словно самое главное желание в жизни стараясь исполнить — вырвать из тела любовника хороший шмат мяса живого.

Луна знает: с этого момента долгая тщательная любовь завершилась. До рта свои дрыны не донесут, желанье друг друга не высосут. А по-быстрому, совсем по-шкетски начнут друг другу дрочить и спустят, замалофьянив животы и волосы на лобках, которые под холодной водой будут долго отстирывать: не надевать же сразу кальсоны — тут же пятна появятся, выдавая тайну ночной уборной любви, которой иные и позавидуют, а другие будут над ней потешаться, произнося слова непотребные, грязно их любовь оскорбляющую.

Большинство совокуплений, даже исповедовавших тщательность и неторопливость, были совершенно простецкими, без каких-либо изысков. На этом фоне запомнилась пара сламщиков, отличившихся тем, что использовали, как они называли, мохнатые перышки. Где добывали они эти перья, не имею никакого понятия. Ими доводили друг друга до совершеннейшего изнеможения, лаская анусы и залупы, да так, что порой только от этих щекотливых касаний забрызгивали друг друга.

Поэт

Был сламщик и у меня. В школе он появился не сразу после меня, почти через год. Были мы однолетками. А до него в поисках сламщика я со многими успел поиграться и на черной лестнице, и в уборной. Пацан я был симпатичный, сегодня смотрю на свои немногочисленные школьные фотографии с умилением. Так что отбоя от желающих со мной в любовь поиграть не было никогда.

С того первого раза, когда в лунном свете в уборной мы голые друг перед другом застыли с подрагивающими вытянутыми навстречу друг другу мечами с розовеющими залупами, с того первого раза вплоть до окончания школы мы не расставались, никого другого к себе не подпуская.

Как мы лазили друг к другу в штаны, как делали засосы на шее и других местах, как начали первыми в школе в попы друг другу вставлять, рассказывать я не буду.

Вставляя по очереди, мы играли в игру, императора Адриана и красавца-юношу Антиноя изображая. Императором и юным любовником его были по очереди. Сегодня я — Адриан и в попочку Антиною вставляю, завтра он мою запрудит малофьей.

От того, что делали раньше с другими, наши игры отличались не слишком. Главное отличие было в том, что с другими раз-другой — все, надоело, а здесь продолжалось и продолжалось, потому что хотелось-хотелось, при одном виде друг друга штаны сами отчаянно желанием надувались.

Он писал, но не был писакой. Стихи писал. Наверное, был настоящим поэтом. Поэтому его не печатали. После выпуска из школы мы переписывались.

А потом он исчез. Осторожно пробовал отыскать. Не нашел. Тогда многие пропадали внезапно, бесследно. Ни стихов, ничего от него не осталось. Только то, что запомнилось мне.

КОГДА ВСЕПРОНИКАЮЩАЯ ПЛОТЬ

Когда всепроникающая плоть

В меня настойчиво и глубоко входила,

Ласкал мне ухо шепот, и бродило

Жестокое желание.

Пороть

За то, что не давал ты мне, мудила,

Сейчас я, вынув, кончу тебе в рот!

Открой пошире, стискивай сильней,

Яйца сжимая нежно и катая,

Залупу звонким языком лаская,

И — солнце ярче, небеса синей,

Уже, почти, мой милый, я спускаю.

Теперь давай, в моих объятьях млей.

Дрочу, лижу, х*ем люби меня

В подмышку, в рот и в сраку, подмахну я,

Твой х*й упругий бл*дски заманю я.

Ну и шары! Понабухали, бля,

Как помидоры под конец июля.

Е*и, пацан, меня средь бела дня!

Плач Адриана

Сеть набухает, полнится илом,

Сердце отчаянья мутною силой,

Все застывает передо мной,

Ил опадает, в сети плоть нагая,

Позеленевшая. Изнемогая,

Руки тяну и молю: Антиной!

Зачем обманул меня, скверный мальчишка?

Злое задумал твой глупый умишко,

Замысел лопнет безмозглый, дурной,

От наказания не увернешься,

От гнева и ярости ты не спасешься,

Грек мой лукавый, лжец Антиной.

Мальчик мой светлый, юноша чудный,

Не оживит тебя голос мой скудный,

Не возвратит тебя к жизни земной.

Сгубила мальчишку богиня речная?

Переиначил? Решил: все сначала?!

Не здесь, не со мною, малыш Антиной?!

Ночь напролет я ласкал твои кудри,

Вместе глаза закрывали под утро,

Теперь просыпаешься в жизни иной,

Не я — твои кудри боги ласкают,

Поникло желание: старость, тоска и —

Вечная боль, мой сын Антиной!

Тень подо мною легка и тревожна,

Нежно кружу и вхожу осторожно,

В холод мне жарко, зябко мне в зной,

Плачу и илистый Нил проклинаю,

Ложе топчу и богов призываю

Тебя оживить, мой брат Антиной.

Горька и мучительна доля земная,

Исчез — почему и за что не узнаю,

Бросил во тьме одного под луной

Скулить безнадежно и беспризорно,

Ласки молить у тени позорно,

Ненужный тебе, мой отец Антиной.

Боги молчат — ты их восхищаешь,

Жаром своим их любовь согреваешь,

Себя отдавая Венере одной,

Гордо и жадно в себя принимаешь

Нектар и амброзию, не поминаешь

Несчастного смертного, бог Антиной!

Потом

Потом было всякое, запоминающееся и не очень, страшное и смешное. И был сон одновременно страшный, смешной. В этом сне я, как много лет назад в той суровой реальности, попадаю в свою еще никому не известную школу.

Луна — светило ночное, до неприличия любопытное, имеющее обыкновение выглядывать, заглядывать и подглядывать. С давних пор она повадилась проникать в мои сны, в которых желалось ей разузнать самые тайные мысли мои и мечтания.

Когда кто-то из наших сзывал кодлу на что-то необычное глянуть, звонко разносился пацанский призыв: «Зеркайте, дефективные, зеркайте, сволочи! » А луну никто и не звал, сама являлась без приглашения.

При упоминании о луне мой сламщик, знавший массу стихов, обязательно что-нибудь о ней наверняка б процитировал. Возможно, и это.

Ненастный день потух; ненастной ночи мгла

По небу стелется одеждою свинцовой;

Как привидение, за рощею сосновой

Луна туманная взошла…

Это была не просто луна, видная всем, даже не пушкинская, это была луна из стихотворения Константина Большакова, одного из завораживающе малопонятных произведений из книжицы «Дохлая луна», принадлежащей моему сламщику, знавшему все из этого сборника наизусть. Как говорится, разбуди среди ночи, и он выдаст по первому зову. В скобочках, не удержавшись, замечу: как малофью. Но ради стихотворений я его не будил, а вот для другого бывало. Так вот, луна Большакова.

Луна плескалась, плескалась долго в истерике

Моторы таяли, жужжа, как оводы,

И в синее облако с контуром Америки

От города гордо метнулся багровый дым.

В моих снах, в которые луна стремилась нагло пробраться, никакой уборной не было и в помине, не было голода и холода, и вечного шума водопроводных труб, а была река сапфировая в берегах изумрудных, над которыми летают, щебечут певчие птицы, и главное, где непонятно, сияющий голый поэт, лежащий в великолепной постели со мной.

Он подо мной, он и на мне, я в нем, и во мне он, мы рядом и вместе, мы — единое целое, и — прекрасные слова, которых нет ни в одном языке, но которые он порождает, витают вокруг, словно живое пророчество о жизни невозможно, нестерпимо прекрасной, долгой до бесконечности, словом, райской, когда каждый миг бытия — это извержение белесости из напрягшейся, вздувшейся, до красноты вылизанной блестящей благоухающей жизнью залупы.

Вот так. Настоящая жизнь — это стихи, созданные поэтами, не успевшими в писак превратиться.