Ковырялка

Странно, но у Хиггинса читабельным оказался лишь Орёл, всего две книжки из нескольких десятков, остальная муть была копией Алистера Маклина или развитием говна Флеминга, во всяком случае, такую херню и читать не хочется. Поэтому я и удалил скачанные опрометчиво книжонки знаменитого путешественника, думая о правоте Войновича, прямо заявившего, что ему лично и у Толстого не всё нравится. Хиггинс, конечно, не Толстой, даже рядом не стоит по глубине мысли, но с Войновичем согласен, я сам признаю у графа лишь Казаков и Хаджи - Мурата, отвергая всё остальное, особенно ненавижу блевотину размазанных на аж четыре тома войны и мира. Между прочим, убеждён, что знаменитые советские анекдоты о поручике Ржевском соединили киношного мудня с героями Толстого не просто так, придумавшие их люди, оставшиеся неустановленными, точно так же, как и я, ненавидели мудянку Войны и мира.

- Вы же женщина, - сразу определил опытнейшим глазом Кутузов, ласково трогая зардевшегося корнета за упругую грудь, не умеющую спрятаться под гусарским доломаном и небрежно накинутым ментиком. - Ну, ну, милочка, - засмеялся одноглазый фельдмаршал, - вы, видимо, не читали Чирича.

- Чирича ? - спросила кавалерист - девица, будучи нескрываемой лесбиянкой. - Кто таков ? Похож на Зорича.

- Верно, - пробурчал Кутузов, усаживая Дурову себе на колени, - такой же серб. Он описал в своём Хобо, что бабу чует по нюху, рыбой он вас разит довольно - таки мерзко.

- Проклятие Евы, - зарыдала Дурова, - поганая течка из манды.

" Коблиха ", - понял опытнейший Кутузов, сбрасывая рыдающую девицу на пол.

- Иди воруй ! - заорал он в бешенстве, так как гордился своим умением распознавать разные подвиды лесбиянок с первого взгляда. - Иди воюй, - тут же поправился он, подгоняя Дурову сапогом, - шнелль, шнелль.

Выгнав из Ставки незадачливую претендентку на воинскую славу, неизбежно ожидающую каждого выжившего после изгнания французов из России, он раскрыл возимый всюду с собою поставец малый, набитый императорскими наградами для вручения особо отличившимся прямо на поле боя. Увешался наградами и ощутил тяжесть славы, но сила врождённого патриотизма не дала согнуться старческому телу, хотя и поставила старого фельдмаршала на колени. И тут влетел Ермолов.    

- Ах, - патетически воскликнул он, - какой пассаж !

- Помоги, братец, подняться, - прохрипел Кутузов. - Ведь перед отчизной стыдно, всю, понимаешь, страну Пуйло с колен поднял, а я, герой Отеческой войны двенадцатого года, маху дал.

Ермолов охватил грузное тело Кутузова обеими руками и подтащил к пылающему камину. Засунув кричащего Кутузова прямо в огонь, он прошептал, глядя на икону Владимирской Божией матери :

- Вот так и образуется лохокост в человецкой цивилизации.

Гикнул, свистнул и попёр уничтожать черножопую сволочь Кавказа, но это уже другая история, к коблихам и кутузовым отношения не имеющая.