Жара

Жара стояла третий день подряд, и от этого всё в саду пахло иначе — смородиновый лист, нагретая доска забора, пыль с дороги. Я вышла за калитку с лейкой, чтобы налить воды в бочку под яблоней, и увидела его — он шёл вдоль участков, явно не местный, в выцветшей рубашке нараспашку, с рюкзаком через плечо.

— Скажите, а где здесь можно купить воды? — спросил он, щурясь от солнца. — У вас тут магазин, наверное, давно закрылся.

Я кивнула на дом.

— Заходите, у меня есть холодная.

Он сидел на веранде, пил воду из банки залпом, и я смотрела, как у него по шее стекает капля пота, как двигается кадык. От него пахло дорогой — солнцем и чем-то терпким, мужским. Он рассказал, что заблудился, шёл от станции напрямик через поля, думал срезать. Я смеялась — здесь все так попадаются по первому разу.

— Посидите, пока спадёт жара, — сказала я. — Сейчас самое пекло.

Он остался. Мы сидели на старом диване, который муж тётки когда-то вынес на веранду, и говорили о ерунде — о грибах, о соседях, о том, что у меня яблони в этом году обсыпало. Но между словами было что-то другое, более тяжёлое и горячее, чем сам день. Он смотрел не отрываясь, и я не отводила глаз — мне нравилось, как он на меня смотрит, без стеснения, прямо.

В какой-то момент он протянул руку и убрал прядь волос с моего виска — будто невзначай, будто просто жест. Но рука задержалась, скользнула по щеке, и я почувствовала, как у меня перехватило дыхание.

— Извините, — сказал он тихо, но не убрал руку.

— За что? — спросила я и придвинулась ближе.

Дальше было быстро и совсем не похоже на извинение. Его губы оказались солёными от пота и воды, и я обхватила его лицо ладонями, чувствуя щетину под пальцами. Он притянул меня к себе так резко, что банка со звоном упала на пол веранды.

Рубашка с него слетела легко, будто он давно мечтал её снять. Я провела пальцами по его груди, по влажной от жары коже, и почувствовала, как под моими руками бьётся его сердце — часто, как у человека, который только что бежал. Он стянул с меня сарафан через голову, неловко, и засмеялся коротко — мол, простите, отвык. Я помогла — и тут он понял, что под сарафаном больше ничего нет. Замер на секунду, будто это его удивило больше всего остального, и я увидела, как у него дрогнуло лицо.

— Жара, — сказала я просто, отвечая на этот его взгляд. — В такую погоду всё лишнее.

На старом диване было тесно и жарко, простыня под нами быстро взмокла, но никому не было до этого дела. Он целовал меня в шею, спускался ниже, медленно, будто проверяя на вкус каждый сантиметр, и я закидывала голову, глядя в дощатый потолок веранды, где сквозь щели пробивались полосы солнца. Его ладони шли вслед за губами — по рёбрам, по бёдрам, и я выгибалась навстречу, не в силах сдержать дрожь. Где-то за забором лаяла собака, проехал велосипед — звуки чужого дня, который шёл своим чередом, не зная, что у меня здесь происходит.

Он был внимательным — не торопился, будто хотел запомнить каждую часть меня, каждую реакцию. Он провёл губами по внутренней стороне бедра, и я зажмурилась от того, насколько остро это ощущалось — почти невыносимо нежно. Когда он вошёл в меня, я выдохнула в его плечо и вцепилась пальцами ему в спину, оставляя следы — пусть помнит, что был здесь не просто так, не проездом.

Мы двигались медленно сначала, подстраиваясь друг под друга, ловя общий ритм, потом быстрее, в такт жаре, в такт духоте, которая будто стала частью нас самих — липкой, плотной, настоящей, и старый диван скрипел под нами всё громче, особенно когда ритм учащался, отчего к концу было уже совсем не до смущения. Я цеплялась за его плечи, чувствуя, как меня саму потряхивает изнутри, волной, расходящейся откуда-то из живота вверх, к самому горлу, и когда она наконец накрыла меня целиком, я не сдержала короткий стон ему в плечо, выгнувшись навстречу так, что на секунду весь мир сжался до этой точки.

Он почувствовал это — то, как я вся напряглась под ним, — и его движения стали резче, отрывистее, будто и сам он держался из последних сил. Ещё несколько толчков, глубоких и уже почти бесконтрольных, и я почувствовала, как он весь напрягся, мышцы спины под моими ладонями свело, и он замер, прижавшись лбом к моему плечу, входя в меня в последний раз особенно глубоко. Я почувствовала, как внутри меня разлилось тепло, и следом он сделал ещё несколько коротких, уже слабеющих движений. Потом он застыл совсем — почти на минуту лежал неподвижно, тяжело дыша мне в шею, опираясь на локти, будто давая нам обоим прийти в себя...

Мы лежали рядом, не разнимая рук, и оба тяжело дышали, как будто действительно пробежали этот путь от станции вместе. Жара за окном так и не спала, но мне было всё равно — внутри было даже жарче.

— Так что насчёт дороги до станции? — спросила я, проводя пальцем по его груди.

— Доберусь, — ответил он, не открывая глаз. — Когда-нибудь.