Смерть госпожи Манаи. Из книги Жена госпожа

Шаловливый проказник. Проклятое дитя. Речное сражение. Праздник урожая. Похотливая казнь. Непрощенные. Конец истории.

В прошлой главе я поведал о том, как проходило регентство госпожи Манаи. С тяжелым сердцем и дрожью в руках перехожу к заключительной главе этой книги. В этот раз я поведаю о смерти императрицы. И я намерен сделать это правдиво и без прикрас и грязных домыслов, как это было в «Падении династии Тай» и прочих пасквилях, что своим существованием позорят само понятие «ученый муж». Итак, все началось еще в последние годы Регентства.

В это время империя наконец обрела долгожданный покой, госпожа Манаи и верный Урангон всё чаще находили утешение в обществе друг друга. Долгие вечера они проводили в уединённых покоях Красного дворца, где некогда великого Шио окружали наложницы, а теперь царила лишь тишина. Их сближение произошло постепенно, словно весенний лёд на реке Уйми, что тает под тёплыми лучами солнца. Оказалось, что взаимная привязанность, которую оба считали лишь преданной дружбой и долгом перед династией, давно переросла в глубокое чувство. Немудрено, господин Урангон, несмотря на возраст в полвека, выглядел безбородым юношей. Его зрелые лета могли выдать только глаза, исполненные мудрости и печали.

При том, он всю жизнь не имел отношений с кем-либо. Лишь однажды, накануне первого посещения Шио наложницы, они вдвоем перебрали с горячим вином. Юный принц под действием хмеля признался слуге, что боится показать себя не с лучшей стороны. Особенно на фоне своего благословенного отца, что слыл величайшим любовником. Урангон, точнее, в те времена еще Рю, рассмеялся и ответил, что само Небо делает своего наместника самым желанным из людей. Даже если Шио будет пьян и промажет своим мужским корнем, наложница будет в полном экстазе от самого факта, что она сейчас пребывает с самим наследником престола. Но Шио грустил, не принимая доводы евнуха. Тогда Рю сказал, что если принц так переживает, может воспользоваться им для тренировки. Шио удивленно посмотрел на друга, но, подумав, согласился. Они соединились, опрокинув стол с яствами. И Шио показал себя достойным любовником, о чем ему сообщил Рю к его немалой радости. Наутро они оба чувствовали себя скверно, поскольку накануне распили несколько чайников вина, и больше никогда в жизни не вспоминали этот случай. Все пошло своим чередом: Шио посещал наложниц, Рю служил ему.

Потому господин Урангон долгое время гнал от себя чувство, что возникло у него к императрице. К тому же он сознавал, что без мужского орудия в этом всем мало смысла. Но сейчас, когда забот стало меньше, они часто пребывали в компании друг друга, доверяя секреты и вспоминая их общие достижения и победы. И однажды, когда Урангон склонился к госпоже Манаи, чтобы осторожно снять перышко с ее волос, она впилась в его губы страстным поцелуем.

Они, дрожа от желания, предались всем видам близости, какие только доступны были евнуху. Урангон ласкал её тело искусными пальцами и языком, не раз доводил ее до излияния благодатного дождя. Императрица отвечала ему тем, что щекотала языком его заднее отверстие, доводя его этим до экстаза. Они сливались в объятиях, тёрлись телами, словно две змеи в брачном танце, и находили удовольствие в самых изощрённых ласках, не требующих нефритового жезла. Однако всякий раз, когда страсть достигала вершины, Урангон погружался в глубокую печаль. Он грустил о том, чего лишился по воле судьбы и своего происхождения, о невозможности полностью слиться с любимой женщиной, как некогда сливался с ней великий Шио или Юэй.

Однажды они даже позвали одного особо доверенного слугу. Урангон привязал веревкой свои бедра к бедрам слуги. Тот проник в задний проход императрицы, а евнух сзади двигал пахом, побуждая прислужника двигаться. Таким образом создавалось ощущение, будто бы Урангон сейчас проникает в госпожу. Эти игры приносили им немалое удовольствие, но все равно евнух чувствовал, что не способен быть мужчиной в полной мере.

Через неделю Урангону приснился странный сон. Он стоял на берегу великой Уйми, предаваясь созерцанию. И неожиданно услышал тихий шепот, что сливался с журчанием воды. Евнух наклонился и увидел в воде змею. Он отпрянул в испуге, но увидел, что перед ним не змея, а угорь с красной головой. Тот посмотрел на Урангона и тихо прошептал, что он должен его изловить и съесть. И тогда к нему вернется то, чего ему недостает.

Как вы помните, мужской корень Рю был превращен его божественным родителем в угря по имени Шаловливый Проказник. И он все это время плавал в великой Уйми, не в силах умереть, поскольку, даже разделенный со своим хозяином, он был с ним един в отмеренном сроке жизни. И почувствовав, что нужен Урангону, Проказник дал о себе знать. Евнух же не знал подробностей этой истории, потому этот сон привел его в крайнее смятение. Но тем не менее, памятуя о своем происхождении, он не стал отметать странный сон. Он призвал к себе рыбаков и объявил, что кто принесет ему угря с красной головой, получит пятьсот серебряных слитков. Рыбаки весьма удивились, они отродясь в жизни не видели угрей с красной головой. Однако молодой и бедный рыбак по имени Кэнта понял, что для него это великая возможность. За пятьсот серебряных слитков можно было купить хороший дом в Ситае, освободить от долгов всю свою семью, и ещё останется на приданое для сестры. Правда, он никогда не видел угря с красной головой, хоть и промышлял на Уйми с двенадцати лет. Тогда он отправился к старому лодочнику по имени Дзэндзо, который славился тем, что знал все тайны реки.

Дзэндзо, сидя на причале и попивая рисовую брагу из тыквы-горлянки, выслушал рыбака, усмехнулся в жидкую бородёнку и поведал странную историю. Он сказал, что такой угорь действительно существует, и зовут его Шаловливый Проказник, но увидеть его можно лишь при одном условии: если в реке купается голая девушка. Угорь этот подплывает к купальщице, проскальзывает меж ног и пытается проникнуть в сокровенную пещеру, ибо в прошлой жизни был мужским корнем и помнит своё предназначение. Но если его схватить в тот самый миг, когда он устремится внутрь, он не сможет вырваться, ибо будет ослеплён страстью.

Кэнта пришёл в великое смятение. У него была младшая сестра по имени Юки, которая была вынуждена зарабатывать на жизнь в Цветочном квартале Ситая. Она была красива и знала толк в мужских утехах, но при этом сохранила доброе сердце. Кэнта, сгорая от стыда, всё же отправился к ней и поведал о своём сне, о награде и о том, что для поимки угря нужно обнажённое женское тело. Юки, выслушав брата, сначала рассмеялась, назвав его безумцем, но когда Кэнта рассказал, что это приказ самого господина Урангона, и что награда может избавить её от гнусного ремесла, она задумалась. Ведь ей уже двадцать три, а в Цветочном квартале молодость ценится выше красоты. Скоро её начнут брать за полцены, а там и вовсе выгонят на улицу. Потому она скрепя сердце согласилась.

На следующую ночь, когда полная луна взошла высоко и серебряной дорожкой легла на воды Уйми, Кэнта и Юки пришли на пустынный берег, где река делала плавный поворот. Здесь было тихо и безлюдно, лишь лягушки верещали в прибрежных тростниках. Юки разделась догола и с бьющимся сердцем вошла в реку. Она стояла по пояс, чувствуя, как холодная вода обжигает кожу, и, повинуясь уговорам брата, слегка раздвинула ноги, приоткрывая свою раковинку. Кэнта же затаился в зарослях с крепкой сетью в руках.

Прошло не более получаса, как Юки почувствовала прикосновение к своей ляжке — скользкое, холодное, но не противное. Она вздрогнула, но сдержала крик. Угорь с красной головой и длинным извивающимся телом подплыл к ней и стал кружить вокруг бёдер, словно принюхиваясь, а затем решительно устремился к заветным вратам. Юки выгнулась и закричала, чувствуя, как извивающееся тело оказалось в ее сокровенной пещере. Забыв о том, кто она и где находится, девушка прикрыв глаза, стала двигать тазом навстречу необычному удовольствию. Кэнта, не теряя времени, схватил угря за хвост и резко выдернул. Юки разочарованно закричала. Однако дело было сделано, волшебный угорь пойман. Брат и сестра обнялись, плача от радости. И Юки тихо попросила брата закончить то, что начал угорь, поскольку он вызвал в ее чреслах неимоверный жар. Кэнта сначала хотел дать ей пощечину за подобную непристойность, но глядя на нее, такую красивую в лунном свете, он не сдержался и овладел ей прямо на берегу реки. Они лежали обнявшись до утра и решили, что получив серебро, уедут из Ситая в место, где их никто не знает, и там будут всем говорить, что они муж и жена.

В тот же полдень Кэнта отнёс пойманную диковину в Красный дворец и предстал перед господином Урангоном. Тот расплатился с рыбаком, а потом велел немедленно приготовить пойманную рыбу. Когда блюдо было подано, Урангон съел его до последнего кусочка. В этот же миг к нему явился евнух, сообщив о визите госпожи Манаи. Она вошла в его покои, застав любимого в величайшем волнении. Она обеспокоенно поинтересовалась, что происходит. Урангон сбросил одежду, и императрице предстал такой мужской корень, какого не она видела ни разу в жизни. Даже у статуй благословенных императоров они были меньше. Перед госпожой Манаи раскачивался жезл, достойный величайшего из полководцев. Она едва не лишилась чувств от охватившего ее жара. Она встала перед ним на колени, будто бы преклоняясь перед алтарем предков. И ее язык заскользил вдоль могучего ствола, доставляя Урангону удовольствие, которое он не испытывал ни разу в жизни. Он излился так, что залил императрицу с головы до ног. Однако его жезл не смягчился, оставаясь таким же твёрдым и готовым к бою. Госпожа Манаи легла на спину, раздвинула руками ягодицы, чтобы отдаться любовнику в задний проход. Но жезл был столь велик, что не мог даже кончиком попасть внутрь. Они смазали его маслом, попробовали разработать заднее отверстие специальными приспособлениями, ничего не помогало.

И тогда, охваченные страстью, императрица и главный евнух совершили величайшую ошибку. Госпожа Манаи схватила огромный мужской корень и направила его в сокровенную пещерку. Он наполнил ее так, что она не могла дышать. Урангон же впервые за полувековую жизнь почувствовал, как его охватила бархатная горячая глубина. Он начал двигаться и снова излился могучим дождем, оросив лоно любимой. Госпожа Манаи тоже испытала величайшее удовольствие, впервые за много лет. Когда она пускала в свой задний проход Юэя или того слугу, это не могло сравниться с тем, когда пестик оказывается в предназначенной ему ступке. Но Урангон не мог успокоиться. Он пронзал её снова и снова, а она отдавалась ему, забыв обо всём на свете. И так продолжалось, пока госпожа не лишилась чувств от сладостной усталости.

Но, как вы помните, божественный родитель Урангона не случайно превратил его корень в угря. Ведь из-за темного колдовства в нем было заключено древнее зло. И теперь, воссоединившись с Урангоном, оно отравило и его, и госпожу Манаи. Наутро Урангон с ужасом обнаружил, что его корень остался в силе. Более того, его нефритовый жезл горел неугасимым огнём, требуя всё новой и новой пищи. Урангон призвал к себе евнуха, потом еще одного. Он изливался, получая великое наслаждение, но это лишь распаляло аппетит. Он поставил на колени всех служанок в Красном Дворце, овладевая всеми по очереди. Говорят, после подобного соития ноги девушек еще долго не могли сомкнуться, а если начинал дуть ветер, их лоно, ставшее подобным огромному гроту, начинало издавать жуткие звуки. Но главному евнуху все было мало. Урангон забросил все дела, занимаясь исключительно соитием со всеми, до кого мог дотянуться, как с прислугой, так и со стражами.

Госпожа Манаи пыталась его образумить, но он не слышал её, одержимый древней похотью. Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды утром Урангон не рухнул замертво прямо в объятиях двух молодых евнухов, с которыми только что предавался разврату. Лекари, осмотрев тело, объявили, что он умер от истощения жизненных сил: его внутренности были выжжены дотла. Во время похорон Урангона пошел сильный дождь. И многие видели, как среди облаков летает речной дракон Рюдзи. И капли дождя появлялись вовсе не из тучи, а были его горькими слезами. Госпожа Манаи тоже оплакивала своего верного друга и возлюбленного. Она объявила по нему месячный траур, будто по императору. Это вызвало недовольство и непонимание, даже у будущего императора Кэнсина. Но, помня о заслугах евнуха, он смирился с этим решением.

Древнее зло не принесло счастья и Кэнте с Юки. Они поселились в богатом районе Хофу. Однако, не умея копить и сберегать, быстро промотали великое состояние. Не прошло и нескольких лет, как Юки пришлось вернуться к своему прежнему ремеслу. Кэнта начал посещать питейные заведения, самые гнуснейшие притоны на окраине, где умер в поножовщине. Юки же отошла к Девяти источникам несколько лет спустя от непристойной болезни, полученной от одного из клиентов. Как учил Удзи, мало удачи в обретении счастья, еще нужна воля его удержать.

Но самое страшное ждало госпожу Манаи. После окончания траура она заметила, что её живот округлился. Она носила под сердцем дитя Урангона. Императрица держала это в строжайшем секрете. На последних месяцах она вовсе удалилась из Ситая под видом паломничества в надежный монастырь, предназначенный для подобных дел. В эту обитель приходили знатные женщины и там втайне рожали. Монахини же, давшие обет вечного молчания, никому не выдавали их постыдных секретов. У императрицы родилась девочка с удивительными глазами. Один был лазурного цвета, как воды великой реки, второй — красным, как пламя Тэнгуя. Госпожа Манаи не знала, что с ней делать.

Едва оправившись от родов, она посетила Храм Небесного Порядка и совершила гадание по черепашьему панцирю, дабы узнать судьбу своей дочери. Панцирь треснул, и узор на нём сложился в знаки: «Она погубит ее и династию». Императрица стояла над колыбелью и смотрела на безмятежно спящую девочку. Она вынула из волос серебряную шпильку, занесла её над горлом младенца. Рука её дрожала, слёзы застилали глаза. Она не могла убить собственное дитя. Императрица убрала шпильку и велела принести большую выдолбленную тыкву. Уложив в неё младенца, она плотно запечатала горлышко и, выйдя к берегу Уйми, опустила тыкву на воду. Тыква поплыла по течению, и госпожа Манаи долго стояла на берегу, пока она не скрылась в вечернем тумане.

Меж тем Матушка Уйми, почувствовав в воде присутствие своей правнучки, направила тыкву к устью, а затем передала её своему старшему брату, морскому дракону Востока, что правил великим морем. Дракон донёс её до скалистого острова, где издавна жили пираты. Их вождем был однорукий Акаи. Он сожительствовал с морской ведьмой Мидзуки, но у них не могло быть детей, поскольку эти ведьмы могут иметь детей только от осьминогов. И потому обнаруженное пиратами дитя Акаи и Мидзуки восприняли, как божественное чудо. Они приняли девочку как свою дочь и назвали Нами.

Акаи обучил девочку владеть мечом и луком, а Мидзуки — темному колдовству. Нами росла не по дням, а по часам. К десяти годам она уже могла сражаться наравне со взрослыми пиратами, к двенадцати — победила самого Акаи в поединке. На один из праздников приемные родители сделали Нами подарок. Отец нанес ей на запястье изображение кинжала, а мать наложила на татуировку заклятие. Отныне Нами в любой момент могла призвать изображенный кинжал, он обретал форму и сам дожился ей в руку. А как только необходимость в нем пропадала, он вновь превращался в татуировку на руке. Таким образом Нами была всегда при оружии.

Но в её сердце жила неутолимая тоска, которую она не могла объяснить. А Мидзуки и Акаи старательно скрывали тайну ее появления на острове, поскольку морская ведьма чувствовала, что правда может принести великое зло. Нами, видя, что ее приемная мать не желает ничего рассказывать, пошла на хитрость. Она попросила Мидзуки погадать на будущего жениха. Дело в том, что гадание у морских ведьм проходит следующим образом: ведьма садится, опускает ноги в море или ванночку с морской водой. А затем впадает в особое состояние, когда в нее вселяется дух, который и отвечает на вопросы. Мидзуки, ничего не подозревая, согласилась. В полночь они пришли к берегу моря. Ведьма села на камень, опустив ноги в воду, воззвала к великому дракону Востока, и глаза ее закатились, тело изломалось. Она спросила страшным скрежещущим голосом, каков будет вопрос. И Нами, дрожа от страха и волнения, спросила вовсе не о женихе, а про то, какая судьба ей уготована Небом. И страшный голос ответил, что ее судьба — вернуться домой, на запад. И там отомстить той, кто бросила ее в море.

Нами стояла потрясенная, когда Мидзуки пришла в себя и спросила, каков был ответ на ее вопрос. Нами накинулась на нее с упреками и потребовала рассказать о том, как она родилась. Поняв, что дочь уже узнала часть правды, морская ведьма с тяжелым сердцем поведала ей о том, как они нашли на берегу тыкву с младенцем. Девушка, от природы вспыльчивая и мстительная, прониклась искренней ненавистью к Срединной империи и неизвестной ей убийце, что поместила ее в тыкву. Она рвалась отправиться к месту своего рождения, но Акаи с Мидзуки были против. Они не пускали ее, увещевая, что это не принесет ничего, кроме зла и смерти.

Нами, которая была наполнена ядом самого змея Ше, не отступалась. Поняв, что не сможет переубедить приемных родителей, она сговорилась с молодыми пиратами. Все молодые люди на том острове были в восторге от Нами: она была невероятно красива и при том увлекалась ровно тем же, что и они. То есть драками, игрой в кости и охотой на акул. Потому ей не составило труда набрать себе отряд из молодых и отчаянных головорезов. Они угнали несколько быстроходных кораблей и отправились по архипелагу. Там к Нами примыкали другие пираты с кораблями. Вскоре ей удалось собрать целый флот.

С ним она высадилась на восточном побережье. Первыми пали рыбацкие деревни. Пираты вырезали всех мужчин, способных держать оружие, женщин и детей угнали на корабли, а дома сожгли дотла. Дым от пожаров поднялся до самого неба, и его видели за много ри отсюда. Затем Нами повернула и решила идти по великой Уйми, грабя богатые поселения на ее берегу.

Новость о пиратском набеге достигла Ситая через несколько дней. Император Кэнсин собрал флот и выступил вниз по Уйми. Они встретились с пиратами в широком устье. Воды были спокойны, но тучи над ними наливались свинцом, предвещая бурю, словно само Небо готовилось стать свидетелем великой битвы.

Сражение было жестоким. Корабли сшибались бортами, воины рубились на палубах, река окрасилась в багровый цвет. Пираты, ведомые Нами, сражались отчаянно, ибо знали, что пощады не будет. Они стреляли в имперские корабли огненными стрелами, более того, они поджигали захваченные рыбацкие лодки и пускали их в сторону противника. Большие имперские корабли, столкнувшись с таким лодками, сами загорались, словно факелы. Воины в горящих доспехах бросались в воду, пытаясь спастись, но тяжесть брони утягивала их на дно. Крики умирающих смешивались с рёвом пламени и треском ломающихся мачт.

Кэнсин, стоя на носу флагманского корабля, смотрел на происходящее и понимал, что так битву не выиграть. Он велел лучшим гребцам направить корабль прямо на флагман пиратов — галеру с бирюзово-красными парусами. Когда корабли столкнулись, Кэнсин первым перепрыгнул на борт вражеского судна и с мечом в руке бросился в самую гущу схватки.

Нами встретила его на палубе. Она стояла среди дыма и огня, с двумя кинжалами в руках, и ее глаза блестели в отсветах пожара. Когда она увидела Кэнсина, её сердце на мгновение дрогнуло. Он был красив: высок, статен, с лицом, подобным тигриному, как у его отца. Но в его глазах не было жестокости, только решимость.

Их бой был подобен танцу. Клинки сверкали, искры разлетались в разные стороны при столкновении. Она уклонялась от его ударов с грацией морской волны, он парировал её выпады с силой горного тигра. Они кружили по палубе, не замечая ни горящих кораблей, ни криков умирающих. Кэнсин был поражён её мастерством: ни один воин не мог сравниться с ним в бою, а уж тем более женщина. Нами, в свою очередь, впервые встретила противника, который не уступал ей ни в чём. В какой-то миг Кэнсин оступился на мокрой от крови палубе и, потеряв равновесие, рухнул в воду. Тяжёлые доспехи потащили его на дно. Нами, не раздумывая, прыгнула за ним. Она подхватила его и вытащила на берег.

Кэнсин лежал на мокром песке, кашляя водой. Нами склонилась над ним, и их глаза встретились. В этот миг они забыли о битве, о врагах, о долге. Они не произнесли ни слова, но тела говорили за них. Кэнсин притянул её к себе и поцеловал, а она ответила, срывая с него мокрые доспехи. Они предались любви прямо на берегу Уйми, под заревом горящих кораблей. Когда они закончили, битва тоже стихла. Пираты, потеряв предводительницу, дрогнули и побежали. А растерянные воины и полководцы империи пытались найти Наместника Неба, потому не преследовали врага. Какова была всеобщая радость, когда они нашли его живым на берегу реки!

Когда всё кончилось, Кэнсин сказал, что она должна отправиться с ним в Ситай в качестве пленницы. Нами отвечала, что отныне он ее пленник. Кэнсин смерил ее взглядом и рассмеялся. Он согласился с этим доводом, говоря, что она пленила его сердце. В конце концов, он предложил ей стать его наложницей. Это было тоже противно своенравной и гордой дикарке. Однако, подумав, она согласилась. Ведь таким образом без боя она имела возможность проникнуть в самое сердце империи. И тогда уже найти и покарать ту, что бросила ее в воду. К тому же ей и правда нравился Кэнсин, ни один мужчина на островах не мог с ним сравниться. Потому именно ему она без раздумий подарила первый вход в свои заветные врата.

Имперский флот вновь настиг пиратов, и в этот раз жестоко покарал варваров. Нами смотрела на смерть своих бывших товарищей без сожаления. Они сослужили свою службу, и более ей были не нужны. Она уже устремляла взгляд на запад, где в дымке виднелись стены Ситая.

Император Кэнсин, сияя от гордости и любви, ввёз Нами в столицу на золотой колеснице, будто она победительница. Он поселил её в самых роскошных покоях Красного дворца и одарил неслыханными милостями. Наложницы, которые прежде грезили стать императрицей, теперь кусали губы от зависти, ибо Кэнсин не находил себе места без своей дикарки. Он проводил с ней каждую ночь, забывая о государственных делах, о советах, о мудрых наставлениях матери. Поговаривали, что вскоре он объявит Нами своей законной супругой, ибо ни одна женщина не пленяла его сердца столь сильно.

Госпожа Манаи тогда удалилась от двора. Она жила в Обители Благоухающего Аромата, в горах Курарин. Однако, соблюдая все монашеские правила, не принимала пострига, чтобы иметь возможность в случае чего вернуться в Красный дворец. Она днями и ночами истово совершала обряды и молилась, чтобы если не заслужить прощение Неба, то хотя бы вернуть часть утраченной гармонии. Потому до нее только доходили слухи о новой наложнице сына, но она не придавала им значения. Когда же она узнала, что сын намерен сделать дикарку императрицей, госпожа спешно вернулась в столицу. Кэнсин торжественно встречал мать. Взяв за руки, он повел ее вглубь Красного дворца. Там он представил ей Нами.

Их взгляды их встретились, и сердце императрицы остановилось. Лазурный глаз, словно воды Уйми, и красный, подобный пламени Тенгуя! Она помнила эти глаза, перед ее взором тут же встала картинка, как она заносит шпильку над младенцем. Госпожа Манаи пошатнулась, прижав руку к груди. Она узнала свою дочь. Нами, увидев мать Кэнсина, тоже почувствовала ненависть, не понимая, откуда она взялась.

Госпожа Манаи едва выдержала весь церемониал. А вечером призвала Кэнсина к себе. Когда он вошел, она велела запереть двери и поставить снаружи стража. Император весьма удивился этим предосторожностям. Госпожа Манаи, плача, царапая себе лицо, поведала ей историю рождения дочери. Кэнсин побледнел, как полотно. Он не мог поверить своим ушам. Гнев, смешанный с отвращением, вспыхнул в его груди. Он сжал кулаки и закричал на мать, обвиняя её в том, что она допустила это, что она скрыла правду, что она чуть не убила его сестру. Он едва сдержался, чтобы не поднять руку на ту, что его родила.

Они не знали, что несмотря на предосторожности, этот разговор услышала Нами. В свое время ведьма Мидзуки обучила ее искусству слышать через жидкость. Стоило ей поднести ухо, например, к чаше с водой, как ее ушами становились все кубки, чаши с вином, купальни и даже лужицы мочи. Потому она слышала каждое слово, произнесенное в комнате, через чай, что был подан госпоже, чтобы она успокоилась перед столь серьезным разговором. И чем дальше Нами слушала, тем сильней в ней разгоралось пламя гнева. Она поняла, что ее таинственный враг — ее собственная мать.

Когда Кэнсин вышел, он нашёл Нами в её покоях и, стараясь говорить спокойно, но с трудом сдерживая содрогание, сообщил ей правду. Он сказал, что она — его сестра, и что Нами должна немедленно отправиться в отдалённый монастырь, дабы замолить грех невольного кровосмешения. Никто не должен узнать об этом, ибо позор падёт на всю династию.

Нами выслушала его с каменным лицом, а затем тихо предложила поступить наоборот: убить госпожу Манаи и жить дальше счастливо. Ведь некому будет выдать их тайну, если мать унесет ее к Девяти источникам.

Кэнсин, услышав это, отшатнулся. В его глазах вспыхнул гнев. Он закричал на наложницу, что она безумна, он никогда так не поступит. Он велел ей немедленно собираться в монастырь. В тот же миг в Нами словно проснулся сам змей Ше. Татуировка кинжала на ее руке загорелась огнем, стальное оружие само легло ей в ладонь. С криком она вонзила его в грудь Кэнсина. Император рухнул, не успев издать ни звука. Затем Нами, обезумев, бросилась по коридорам Красного дворца, убивая всех, кто попадался ей на пути: наложниц, служанок, стражников. Она искала госпожу Манаи, но императрица, предупреждённая криками, успела бежать и запереться в дальнем павильоне. Вскоре стража, подоспевшая на шум, окружила разъярённую пиратку.

Нами билась, как тигрица, но силы её иссякли, ибо даже дочь дракона и тенгуя не могла противостоять сотням вооружённых воинов. Её скрутили и заковали в тяжёлые колодки. Так она оказалась в темнице, глядя сквозь решётку на небо, где по-прежнему сияло солнце, но для неё оно уже никогда не взойдёт. Целыми днями она там бесслёзно плакала, проклиная госпожу Манаи. Ведь, по мнению Нами, именно мать была виновата в том, что она убила Кэнсина, которого искренне полюбила.

Тем временем императором стал второй сын госпожи Манаи, Эйсаку. Императрица требовала от сына немедленной казни Нами. Она была столь потрясена смертью Кэнсина, что все ее угрызения совести по отношению к дочери улетучились. Она горько корила себя, что тогда ей не хватило духу нанести удар серебряной шпилькой. Но Эйсаку проявил неожиданную твердость. Как вы помните, он родился от седьмого императора династии Тай, мудрейшего Сатору. И он унаследовал любовь отца к строжайшему следованию закону. И потому он велел посадить Нами в особо охраняемую тюрьму, что находилась под Белым дворцом, и провести тщательнейшее расследование, чтобы вынести приговор, полностью соразмерный ее вине. Как ни настаивала императрица, Эйсаку твердо стоял на своем. «Законы есть столпы, подпирающие небо», — цитировал он своего великого отца и отказывался выносить какое-либо решение до окончания расследования.

И тогда госпожа Манаи, чьё сердце разрывалось от горя и ярости, прибегла к хитрости. Она изучила древние свитки законов, составленные мудрейшим Сатору, и нашла в них лазейку. В одном из параграфов говорилось: «В случае особо тяжких преступлений, угрожающих самому основанию Небесного порядка, дозволяется применение пыток для извлечения истины, если суд признает, что без этого не обойтись». Манаи пришла к Эйсаку и сказала, что не просит казни до суда, но требует, чтобы Нами подвергли допросу с пристрастием, дабы она назвала всех своих сообщников на островах и в империи. Ибо, говорила она, такая опасная преступница не может скрывать свои тайны, а только пытка может сломить её волю.

Эйсаку, будучи человеком закона, не мог отказать в этом. На должность палача выбрали молодого дознавателя Хирото, чья жестокость и хладнокровие уже были известны в стенах Белого дворца. На следующий день Хирото спустился в подземелье под Белым дворцом. Он приказал писцам и стражникам ждать снаружи, сказав, что допрос будет долгим и жестоким, и негоже слабонервным смотреть на такое. Когда он вошёл в камеру, Нами висела на цепях, обнажённая, покрытая грязью и запёкшейся кровью, но два ее разноцветных глаза горели огнем ненависти.

Нами была закована в «пять цепей смерти». Это были тяжёлые оковы из чёрного железа, освящённого в храме Тэцуя. Как учит трактат «Великая война с духами и колдовством», подобные цепи лишают всякого его нечеловеческой силы. На ногах её были колодки, соединённые цепью длиной в полшага. На руках — браслеты с внутренними шипами, которые при любом резком движении впивались в запястья, не давая поднять руки выше пояса. На шее — железный обруч, прикованный к кольцу в стене, позволявший дотянуться лишь до середины камеры.

Стены камеры были испещрены защитными знаками, нанесёнными ещё при основании Белого дворца. Говорили, что эти знаки были начертаны самим основателем династии, императором Торао, когда он повелел построить крепость для усмирения мятежных духов. С тех пор ни один чародей или оборотень не мог колдовать в этих стенах. Нами чувствовала, как её сила, некогда бурлящая в жилах, теперь тлеет где-то глубоко внутри, подобно углям, присыпанным пеплом.

Хирото начал пытать её со всем усердием, на которое был способен. Он применял дыбу, калёное железо, воду, разрывающую лёгкие. Но Нами молчала. Она не издала ни стона, ни мольбы, лишь смотрела на него с ледяным спокойствием, и в этом спокойствии было больше ужаса, чем в криках. Хирото поймал себя на том, что любуется ее телом. Таким прекрасным даже в израненности, с кожей, на которой поблёскивали капли пота и крови. Он почувствовал, как в чреслах его вспыхнул жар. Хирото ушёл, не завершив дела, проклиная себя.

На второй день он вернулся злее и решительнее, словно желал наказать не только пленницу, но и собственную плоть. Пытки стали ещё изощрённее. Однако теперь Нами смотрела на него так, будто видела насквозь все его мелкие страхи, долги, унижения и тайную злобу на тех, кто стоял выше. В какой-то миг, когда боль достигла предела, она сама, насколько позволяли цепи, медленно раскрыла ноги, обнажая заветную пещеру. И сказала, что он еще не пытал ее там. Хирото не выдержал. Бросив пыточные инструменты, он набросился на неё, как изголодавшийся зверь, грубо вонзая свой напрягшийся корень в сокровенную глубину. Соитие было яростным, цепи звенели, кровь смешивалась с потом. Они лишь тяжело дышали, чтобы не привлечь подозрительными звуками стражей и писцов, что от скуки играли в «Пять стихий» за стеной. Когда всё кончилось, Хирото долго сидел на полу и не мог поверить в то, что сделал. Нами же спокойно ему сказала, что ждет его еще.

С каждым следующим спуском в подземелье связь между ними становилась всё глубже и опаснее. Нами позволяла ему брать себя снова и снова. Каждый раз, когда Хирото изливался в её лоно или в задний проход, он чувствовал, как в нём растёт нечто новое: не просто похоть, а амбиции и уверенность в собственной значимости. Девушка же, в свою очередь, постепенно начинала видеть в этом жестоком и слабом человеке инструмент мести. Она тихонько нашептывала ему, что все его беды оттого, что вместо императора в пяти дворцах всем заправляет старая императрица. И Хирото все больше соглашался с ней, хоть и боялся собственных мыслей.

Все дело в том, что его отец состоял в личной гвардии Юэй-гуна и был жестоко убит евнухами во время той кровавой ночи, когда Урангон уничтожил сторонников мятежного полководца. Семья лишилась единственного кормильца, а вместе с ним и всякого дохода. Мать Хирото, обессилевшая от горя, продала всё, что имела, чтобы похоронить мужа с достоинством, но и этих денег не хватило. Вскоре она заболела и умерла, оставив Хирото, которому тогда едва минуло тринадцать, одного в этом мире.

Юный Хирото, озлобленный и голодный, бродил по улицам Ситая, ночуя где придется и питаясь объедками. Он мог бы стать вором или попрошайкой, но в нём жила гордость отца, который никогда не склонял головы перед врагами. Он вспоминал, как отец учил его читать и писать, как тренировал владеть мечом и как наставлял быть стойким в любых испытаниях. И Хирото поклялся, что выживет и добьётся такого положения, чтобы никто больше не смел попирать его честь.

Судьба улыбнулась ему, когда он случайно встретил старого писаря, который некогда служил под началом его отца. Тот, узнав сына командира, сжалился над парнем и устроил его в тюремное управление Белого дворца. Сначала посыльным, потом стражником, а затем, заметив его умение читать и писать, — младшим писцом при дознавателях. Хирото оказался способным учеником. Он быстро перенял от старших коллег искусство допроса, научился распознавать ложь по глазам и дыханию, знал, где нажать и где ослабить нажим, чтобы сломать даже самую стойкую волю. Начальник тюрьмы ценил его усердие и хладнокровие, и вскоре Хирото стал дознавателем, одним из самых жестоких в Белом дворце.

Но никто не знал, что за этим хладнокровием скрывается пламя ненависти. Хирото не забыл, кто был виновен в гибели его отца. Он знал, что Юэй-гун пал от руки Урангона, но Урангон был лишь орудием. Истинной же виновницей была та, кто отдала приказ, — госпожа Манаи. Хирото не раз слышал, как старые воины шептались о той ночи, о том, как императрица предала своего верного полководца, обманула его и уничтожила. И в душе Хирото росла уверенность: госпожа Манаи — чудовище, которое разрушило его семью и продолжает разрушать империю.

Он тщательно скрывал свои мысли даже от себя самого, ибо знал, что в Белом дворце у госпожи Манаи было много глаз и ушей. Он притворялся верным слугой, жестоко пытал преступников, не щадя никого, и тем самым завоевал доверие начальства. Но теперь, под действием слов Нами, он все больше укреплялся в ненависти к императрице.

На седьмой день, после соития, Хирото сказал, что придумал, как убить госпожу Манаи. Нами ласково погладила ногой его пах и спросила, как именно он намерен это сделать. Тот отвечал, что когда скитался и нищенствовал на улицах Ситая, встретил одного старого безумца по имени Кадзуки. Тот жил в жалкой лачуге и постоянно занимался алхимией. Этот старик был весьма странным, но он позволял мальчику спать под его крышей и иногда даже делился с ним последним рисом. Когда Хирото немного возвысился, он стал помогать старику, принося ему еду, новую одежду, а иногда по его просьбе компоненты для его алхимических изысканий.

Как вы поняли, речь идет о том самом Кадзуки, что изобрел черный громовой порошок. Его история такова. Во времена отца великого Шио, благословенного Акины, в Черный дворец явился молодой алхимик. В те времена по распоряжению императора в этот дворец без препятствий пускали всякого, кто готов был предложить труд своего сочинения или какое-то изобретение. Кадзуки, размахивая руками, рассказал, что открыл порошок бессмертия. Достаточно просто добавить его в пищу, и после нескольких лет подобной диеты, любой человек становился бессмертным. Ученые мужи, служившие во дворце, не поверили словам странного незнакомца. Но все же взяли немного порошка ради его изучения. Но стоило одному из них добавить порошок в качестве специи в жареное на раскаленной сковороде мясо, как произошел взрыв. Мудрец спалил себе бороду и получил несколько ожогов на руках и щеке.

Кадзуки после такого хотели казнить, но тот долго и путанно объяснял, что это побочный эффект, не нужно было сыпать его чудо-специю в таком количестве. В конце концов, его признали безумцем и отпустили на все четыре стороны. Но он был лишен документов, позволяющих ему занимать какую-либо государственную или учительскую должность. Кадзуки лишился средств к существованию, но не прекратил своих изысканий. Вскоре он понял, что порошок действительно не приносит бессмертия, но зато прекрасно взрывается. Он соединил изначальный порошок с другими компонентами и получил черный громовой порошок. Остро пахнущий и весьма опасный, он воспламенялся всего от одной искорки. Но это изобретение было мало кому интересно, поскольку Кадзуки даже в трущобах имел репутацию выжившего из ума безумца, который едва не устроил пожар в нищем квартале.

Хирото относился к Кадзуки с теплотой, но его идеи считал блажью. Но он не раз видел, как старик устраивает взрывы, и ему пришла мысль: если такого порошка будет много, то человека, стоящего рядом, может просто разорвать на куски. После того, как они обо всем сговорились с Нами, Хирото пошел к Кадзуки и спросил, сколько тому нужно времени, чтобы наполнить громовым порошком большой кувшин. Старик весьма удивился, зачем ему столько, для красивого взрыва достаточно и щепотки. На это Хирото ответил, что ему выпала честь разговаривать с одним из советников мудрого Эйсаку, и он рассказал про замечательное изобретение Кадзуки.

Старый алхимик удивился, говоря, что страной правит Шио. Хирото пришлось немного отвлечься, чтобы пересказать сумасшедшему затворнику события последних тридцати лет. После он добавил, император Эйсаку весьма мудр и наверняка оценит по достоинству изыскания Кадзуки. Но нужно побольше порошка, чтобы император узрел изобретение во всей его разрушительной мощи. Старик радостно рассмеялся, будто ребенок, и попросил срок в неделю.

Это вполне устраивало Хирото, поскольку через две недели должен был пройти Праздник Урожая. Это был один из самых светлых и торжественных дней в империи. В этот день император с семьёй выходил на площадь Небесного Гласа, где собирался народ со всех концов страны. Крестьяне, ремесленники и купцы подносили лучшие дары нового урожая, прося благословения Неба и правящего дома.

В тот день площадь была заполнена до отказа. Эйсаку восседал на высоком троне под золотым навесом, облачённый в парадные одежды цвета солнца. Рядом с ним сидела госпожа Манаи в траурно-белом с золотой каймой. Её лицо, всё ещё прекрасное, несмотря на годы, казалось высеченным из нефрита. В воздухе витал запах благовоний, свежих фруктов и ладана.

Хирото стоял среди слуг неподалёку от трона. Сердце его билось тяжело и часто. В руке он сжимал тонкую пропитанную маслом веревку. Из толпы вышел старательно переодетый в чистого крестьянина нищий. Это был старый знакомый Хирото по уличным временам. В руках он нёс большой глиняный кувшин, запечатанный тряпицей и верёвками. Ряженый крестьянин поставил кувшин и сказал, что он наполнен лучшим в империи конопляным маслом. Эйсаку милостиво кивнул и сделал знак приблизиться. Нищий, дрожа от благоговения, подполз ближе и с торжественным видом сорвал тряпицу с кувшина.

Внутри вместо золотистого масла был угольно-чёрный порошок, от которого шёл резкий неприятный запах серы и горелой земли. Император удивлённо приподнял бровь и спросил, что это такое. В тот же миг Хирото пожег фитиль. Страшный грохот разорвал праздничный воздух. Чёрный громовой порошок Кадзуки сработал с ужасающей силой. Огненный столб взметнулся вверх, разбрасывая во все стороны осколки глины, пламя и смерть. Крики ужаса смешались с рёвом пламени. Эйсаку, сидевший ближе всех, принял основной удар. Его тело буквально разорвало на части. Кровь и куски плоти разлетелись по помосту. Несколько ближайших сановников и стражников погибли мгновенно. Толпа на площади в панике бросилась бежать, давя друг друга.

Госпожа Манаи была отброшена силой удара назад. Острые осколки кувшина и горящий порошок изранили её лицо, руки и грудь. Белоснежные одежды мгновенно пропитались кровью. Она упала на помост, но осталась жива. Её глаза, полные боли и ярости, всё ещё смотрели в небо, где поднимался чёрный дым. Площадь Небесного Гласа, ещё минуту назад полная радости и благоговения, превратилась в место бойни. Стоны раненых, плач женщин, крики ужаса, всё это смешалось в страшный хор.

Хирото, оглушённый взрывом, но невредимый, стоял в стороне. Его тут же схватили, а потом он под пытками рассказал все, что знал, поскольку в империи было немало дознавателей, гораздо лучших, чем он сам. Старого Кадзуки тоже схватили, но тут не могли помочь и пытки, безумец постоянно повторял, что его изобретение однажды поможет выиграть войну против самого Неба. Старика и молодого дознавателя казнили вместе, их обмазали медом и отдали на съедение огненным муравьям. Вместе с Кадзуки погиб и секрет черного громового порошка. В наше время многие недостойные пытаются его воссоздать. И хвала Небу, что это проклятого зелья больше нет. Представляю, сколько бед оно могло принести миру.

Госпожа Манаи попыталась казнить и Нами, но новый император Кадзу сказал, что займется этим самолично. Он был третьим сыном госпожи Манаи, рождённым от Икайры, самого плодовитого из императоров. И он унаследовал от своего божественного предка отнюдь не мудрость и не воинскую доблесть, а неуёмную страсть к плотским утехам. Кадзу с юных лет не интересовался государственными делами, презирал военные походы и находил книги скучными до зевоты. Всё его время было посвящено пирам, музыке и женщинам. Он брал не только наложниц, но и служанок, придворных дам, жён сановников, а порой и просто красивых крестьянок, которых замечал во время прогулок. Говорили, что число его детей перевалило за сотню, и он сам не знал имён и лиц многих из них.

Когда Кадзу вник в дело Хирото, его внимание привлекли вовсе не заговоры и не политические интриги. Он с жадным любопытством изучал протоколы допросов, где палач описывал свои визиты похоти к пленнице, и чем дольше он читал, тем сильнее разгорался огонь в его чреслах. Ему казалось невероятно возбуждающей эта ситуация, когда гордая дикарка вынуждена отдаваться своему палачу. И в голове Кадзу родилась мысль, от которой он едва не излился нектаром. Он решил, что казнь Нами должна стать зрелищем, достойным его извращённого вкуса. Согласно его задумке, очередь из сотни мужчин должна была брать её один за другим, пока она не умрёт от внутренних разрывов или истощения. И он сам будет сидеть на троне и смотреть, наслаждаясь каждой подробностью.

Госпожа Манаи, услышав этот приказ, пришла в ужас. Она требовала немедленной и достойной казни. Но Кадзу лишь лениво улыбнулся и ответил, что теперь он император, и он сам решает, как наказывать преступников. Госпожа Манаи, обессиленная горем и гневом, заперлась в своих покоях и не выходила оттуда три дня. Она знала, что не сможет смотреть на то, что должно произойти.

Казнь назначили на рассвете, во внутреннем дворе Белого дворца, где некогда проводились военные учения, а теперь стоял помост, на котором приковали Нами цепями к железным кольцам. Она была обнажена, тело её всё ещё хранило следы пыток Хирото. Но даже в таком виде она была прекрасна, словно богиня, низвергнутая с небес. Кадзу восседал на троне под балдахином и смотрел на неё с нетерпением похотливого зверя. Он уже сунул руку в халат и держал в руке свой напрягшийся корень, готовый начать утеху, как только начнётся действо.

Первый мужчина подошёл к ней, дрожа от страха и возбуждения. Он взял её грубо, не глядя в глаза, и вонзился в неё с глухим стоном. Нами не сопротивлялась. Она лишь смотрела в небо, где тускло светило утреннее солнце. Мужчины сменяли друг друга. Двадцатый, двадцать первый, двадцать второй. Нами уже не могла стоять, её тело обмякло, и её удерживали только цепи. И тогда она повернула голову и увидела Кадзу. Император сидел на троне, сжимая свой корень, и лицо его было искажено блаженством. Он был так поглощён зрелищем, что не замечал ничего вокруг. И тогда Нами собрала последние силы, приподнялась на цепях и, глядя прямо в его глаза, прошептала проклятие, обещав, что третий сын госпожи Манаи умрет от своей неуемной и глупой похоти.

Когда тридцатый мужчина вошёл в неё, Нами закрыла глаза. Она почувствовала, как тело её наполняется тяжестью, как сердце замедляет бег, и она позволила себе упасть в ту тёмную, тёплую бездну, где нет боли, цепей и проклятой матери. Она умерла на тридцатом мужчине, тело её обмякло, и цепи звякнули, когда она повисла на них, как кукла, у которой перерезали нити.

Кадзу, увидев это, встал с трона и, не стесняясь, приблизился к мёртвому телу. Он провёл рукой по её лицу, по её губам, по закрытым глазам, и почувствовал, как в нём закипает новое желание. Он хотел бы взять её и мёртвую, но стражники уже сняли цепи и унесли тело в подвал, где его должны были обмыть и одеть для погребения.

Госпожа Манаи, узнав о смерти дочери, не вышла из покоев. Она велела похоронить Нами без почестей, но в отдельном склепе, подальше от императорской усыпальницы. Госпожа не хотела, чтобы имя её дочери было записано в летописи, не хотела, чтобы кто-то знал, что она была дочерью императрицы. Служанка вошла в подвал, где на каменном столе лежала Нами. Она принесла кувшин с водой, чистую ткань и белое одеяние для погребения. Девушка начала осторожно обмывать тело, смывая грязь, засохшее семя и кровь. Когда она закончила, Нами неожиданно открыла глаза и резким движением свернула служанке шею.

Как оказалось, она владела древним искусством, известным на восточных островах. Это была способность останавливать дыхание и сердцебиение на день, впадая в состояние, подобное смерти. Она подумывала сделать это ещё в тюрьме, но к ней стал приходить Хирото, и она решила поступить иначе. Сейчас же это был единственный для нее выход.

Нами, не медля ни мгновения, сняла с мёртвой служанки одежду. Она переодела служанку в свой саван, положила её на стол и накрыла тканью, а сама, опустив голову, вышла из подвала, стараясь не привлекать внимания. Выход из подвала оказался свободным. Там не было почти никого, лишь двое стражников у ворот, но они смотрели в другую сторону. Нами скользнула мимо них, как тень, и направилась к Красному дворцу.

Она знала, где находятся покои госпожи Манаи, помня об этом с тех времен, когда была наложницей Кэнсина. Она шла по коридорам, и никто не останавливал её, ибо все принимали её за служанку, спешащую по делам. Она вошла в покои императрицы, и стража у дверей не стала ничего спрашивать.

Нами закрыла за собой дверь. Госпожа Манаи сидела у окна, глядя на закатное небо. Она слегка повернулась и увидела перед собой девушку с лазурным и красным глазами. И они оба горели ненавистью. Первой заговорила Нами. Голос её был тих, но в нём звенела сталь. Она сказала, что мать должна была убить её, когда она была младенцем. Или не убивать, а оставить при себе. Она сказала, что все её страдания — это вина той, кто бросил её в реку.

Госпожа Манаи слушала, и слёзы катились по её щекам. Она отвечала, что не могла убить дитя. Что она пыталась спасти её, отправив по воде, доверив судьбе. Она говорила, что любила её, даже когда боялась, даже когда знала о пророчестве. Она говорила, что каждый день, каждый час молилась о прощении. Они стояли друг напротив друга, и слова падали, как камни, разбивая стены, которые они строили годами. И в какой-то миг они поняли, что обе виноваты. Виновата мать, которая не смогла защитить дочь. Виновата дочь, которая принесла смерть братьям. Виновата судьба, которая связала их одной цепью. И они простили друг друга.

Они обнялись, и их слёзы смешались. Они стояли так долго, в объятиях, которых никогда не было, и в этом мгновении не было ни ненависти, ни страха, ни боли. Только тишина и покой. Но покой был ложным. В душе Нами всё ещё теплилась та искра безумия, которую зажёг змей Ше. Она не могла простить её по-настоящему. Не могла забыть месяцы в цепях, смерть Кэнсина, унижение на помосте. Она хотела, чтобы мать заплатила. То же самое чувствовала и госпожа Манаи.

Нами отстранилась, и в тот же миг татуировка на её запястье загорелась алым пламенем. Кинжал сам собой скользнул ей в ладонь. Она вонзила его под ребро госпоже Манаи. Старая императрица вздрогнула, и собрав последние силы, выдернула из волос серебряную шпильку. Она вонзила ее в шею Нами, прямо в то место, где кровь идет потоком, подобно великой Уйми. Они упали одновременно. Манаи рухнула на колени, прижимая руку к ране, из которой хлестала кровь. Нами пошатнулась, схватилась за стену, но шпилька уже пробила её плоть, и жизнь вытекала из неё, как вода из разбитого кувшина. Они смотрели друг на друга, и в их глазах была печаль, общая на двоих.

Вот так погибли госпожа Манаи и её проклятая дочь Нами. Госпожа Манаи была величайшей из императриц за всю историю династии. Ни одна из женщин не сделала столько, сколько она, для Срединной империи. И те глупцы, что смеют ее хулить и приписывать ей вину в гибели старой империи, пусть свиньи сожрут их лживые языки, а крокодилы откусят их руки. Да, она совершила роковую ошибку, но кто из нас не ошибается? На фоне ее свершений эта ошибка меркнет подобно тени от чахлой сосны в жаркий полдень.

Императрицу похоронили в семейном мавзолее возле матери. Рядом высился мавзолей великого Шио. Говорят, даже их жемчужины лежат на дне Девятого источника вместе, а может, даже в процессе очищения слились в одну единственную. Но я в это не верю. Но об этом расскажу немного позже. В ночь после похорон на небе снова видели хвостатую звезду, как в день ее рождения, а из леса вышла траурная процессия, состоящая из лис. Похороны госпожи Манаи были весьма пышными, все обряды были совершены в должном порядке. Однако на них не было ее сына, императора Кадзу, что вызвало немало пересудов.

А все дело в том, что проклятие Нами оказалось не пустыми словами. Император Кадзу, начав ублажать себя, не мог остановиться. Его рука, сжимающая корень, двигалась сама собой, даже когда он сидел на советах, даже когда принимал послов. Он не мог ни спать, ни есть, ни говорить о делах, только двигать шелковый плащ своего воина вверх-вниз. Он уже потерял возможность изливаться, его мешочек с семенем давно опустел. Но тем не менее он, будто пьяница, пытался выдавить из меха последнюю каплю вина. Он забросил все государственные дела, не появлялся на аудиенциях и праздниках.

В конце концов, это надоело его советникам. Дела империи шли из рук вон плохо, а без императора и вовсе пошли вразнос. Снова отпала Цуруми, в Якши случился голодный бунт, кто-то выкрал засушенную голову Нагаты и под ней, как знаменем, началось новое крестьянское восстание. Советники и полководцы сговорились между собой и решили сместить негодного правителя. Когда они ворвались в личные покои Кадзу с обнаженными мечами, тот лежал без сил, продолжая вяло двигать рукой. Он поднял на заговорщиков мутный взгляд и спросил, зачем они пришли. Те объявили ему свою волю и потребовали отречения в пользу наследника. Кадзу же воспрял, его жезл затвердел. От острого ощущения опасности он начал двигать рукой быстрее. Это зрелище настолько разозлило главного военного советника, что он одним ударом снес императору голову с плеч. Говорят, даже когда голова Кадзу катилась, заливая пол кровью, рука продолжала двигаться на нефритовом стержне.

Императором стал наследник Кадзу, однако, как я говорил, у последнего императора было великое множество детей. И все недовольные стали собирать свои армии, используя как знамя того или иного потомка Кадзу. Срединная империя погрузилась в хаос смуты и не смогла ее пережить, развалившись на удельные царства, что до сих пор грызутся между собой, как голодные псы за обглоданную кость.

Госпожи Манаи уже нет более трёхсот лет. А значит, что срок отмерянный праведнику для очищения жемчужины, вышел. Она уже не на дне источника, она вернулась в наш мир, воплотившись в другом теле. И я даже знаю, в чьем. Я и есть госпожа Манаи. Да, я мужчина, но, как учил Удзи: «Праведникам после Девяти источников уготована лучшая судьба». У меня тоже есть родинка. Правда, она карего цвета и находится не на щеке, а на ягодице. Однако вы же знаете, что мужчины есть перевернутые вверх ногами женщины. Так что закономерно, что при перерождении знаменитая родинка госпожи Манаи в новом теле обрела новое местоположение. Ещё, как я уже упоминал, я рожден престарелым отцом с помощью бусинки из нефритовых четок, что принадлежали императрице. Так что лично у меня нет никаких сомнений в написанном. Я — госпожа Манаи, потому всякая грязь в ее сторону является моим личным оскорблением.

Но, конечно, главная цель этого труда в том, чтобы найти моих друзей и любимых из прошлой жизни. Ведь где-то ходят по земле переродившийся Шио, Урангон, Юэй и прочие герои этой истории. И я надеюсь найти их всех, а потом мы вместе возродим великую империю, и над всей землей установится единый Небесный закон, как это было во времена Шио. Я в это верю, поскольку это неизбежно, подобно цветению деревьев весной и появлению плодов осенью.

Как писал Инцай: «В самый темный час ночи в саду уже слышно пенье утренних птиц». И все, кто прочел эту книгу, не теряйте надежды. Грядет великий рассвет, и вы еще увидите, как по небу проедет золотая колесница, в которой будет сидеть рыжеволосый император и его прекрасная супруга с красной родинкой на щеке.