Глава 1. Ксения

Глава 1. Ксения

Праздничный концерт на площади уже подходил к концу, но площадь сдаваться не собиралась. Флажки трепетали на ветру, воздушные шарики дергались на нитках, ведущий бодро улыбался в микрофон, а зрители стояли полукругом и делали вид, что хлопают в такт.

В центре, на расчищенном пятачке перед сценой, танцевали пары. Кто-то снимал на телефон, кто-то обсуждал погоду, дети тянули родителей к ларькам со сладкой ватой. Над всем этим висело ощущение праздника: немного шумного, немного провинциального, зато честного.

Ксюша — тоненькая, медно-рыжая, с большими задумчивыми глазами и выбившимися из небрежного пучка прядями — смотрела на танцоров так внимательно, будто пыталась выучить их движения наизусть. Рядом переминался с ноги на ногу Гриша — взъерошенный, русоволосый, жилистый, со светлыми глазами, в камуфляжных джоггерах и потертой ветровке. Он то поглядывал на сцену, то на Ксюшу, и улыбался так довольно, словно весь концерт устроили лично для него. Ну и для Ксюши, разумеется. Он был щедрый.

— Пойдем ближе? — предложил он и взял ее под руку.

Ксюша кивнула. Они протиснулись между зрителями и остановились почти у самого края круга. На Ксюше была длинная юбка, светлая блузка и тонкий кардиган — вид у нее был такой, будто она случайно забрела на праздник из хорошего романа. Гриша обнял ее за талию. Ксюша не отстранилась. Наоборот, чуть подалась к нему плечом и засмотрелась на пару, танцующую танго.

Женщина в красном платье скользила по площади так, будто земля сама подстраивалась под ее каблуки. Мужчина вел ее уверенно: резко поворачивал голову, держал спину, не суетился. В их движениях было что-то гордое, нежное и совершенно недоступное обычным людям, которые утром в электричке толкаются локтями.

— Я, как они, никогда не смогу, — сказала Ксюша.

Гриша посмотрел на нее с такой нежностью, что Ксюша — с ее веснушками и большими глазами — на секунду смутилась.

— А я в детстве ходил на бальные танцы.

Ксюша повернулась к нему.

— Ты?

— А что?

— Да ладно.

— Вот тебе и ладно.

Он убрал руку с ее талии, встал напротив, вытянул руки так, будто держал невидимую партнершу, и энергично повернул голову вправо, влево и снова вправо. Получилось смешно, резко и неожиданно убедительно.

Ксюша рассмеялась:

— Убедил. Танго?

— Ага.

— И что бросил?

Гриша отвел взгляд в сторону.

— Надоело.

— Все в футбол, а ты на танцы?

— Ну, типа того.

Он сказал это небрежно, но Ксюше показалось, что за этим «надоело» прячется что-то еще. Она не стала расспрашивать. У Гриши вообще многие вещи были устроены так: сверху шутка, снизу — закрыто.

Танцоры поклонились и ушли со сцены. Ведущий, высокий красивый брюнет лет тридцати, поднял микрофон:

— Завершающий номер нашей программы — самба. Для вас выступает коллектив «Искорки» Дома культуры «Надежда». Поаплодируем участницам!

На середину площади выбежала стайка девочек в ярких платьях. Они встали в линию, улыбнулись залу и, как только заиграла музыка, закружились, заблестели пайетками и затопали маленькими туфельками.

Гриша наклонился к Ксюше:

— Давай потанцуем.

— Я не умею.

— Да ла-адно. Все танцуют. Просто не все об этом знают.

Он встал рядом и начал по очереди отводить ноги назад.

— Самба-ход. Повторяй.

— Ты это сейчас сам придумал?

— Я профессионал. Почти бывший.

Ксюша попыталась повторить. Получилось так, будто бухгалтерская отчетность решила станцевать латино. Она сбилась, наступила Грише на кроссовок и тут же испуганно посмотрела на него.

Гриша засмеялся, подхватил ее за руку и закружил.

— Ты меня позоришь, — сказала она, смеясь.

— Ничего. Красиво позоримся.

Музыка закончилась. Девочки поклонились, зрители стали расходиться, обсуждая концерт, детей, цены на сладкую вату и странную погоду, которая весь день собиралась испортиться, но так и не решилась.

Площадь быстро пустела. Флажки лениво шевелились на ветру.

Гриша обнял Ксюшу крепче, прижал к себе и поцеловал в губы. Поцелуй получился неожиданно серьезным. Ксюша закрыла глаза и на мгновение забыла про площадь, про людей и даже про то, что завтра утром ей на работу.

В супермаркете было прохладно, ярко и слишком трезво для романтики. Ксюша катила перед собой тележку, в которой одиноко болтались бутылка газировки и коробка дорогих конфет, когда Гриша догнал ее у отдела напитков и положил в тележку две банки пива.

Ксюша посмотрела на банки. Потом на Гришу.

— Гриш.

Он сделал невинное лицо человека, которого застали не с пивом, а с букетом ромашек.

— Бусинка, ну это же не водка.

— Аргумент века.

— Все будет культурно. Отвечаю.

Слово «отвечаю» Гриша произносил с такой верой, будто оно имело юридическую силу. Ксюша уже подозревала, что не имело.

У кассы он расплатился карточкой быстро и чуть гордо. В этот момент у Ксюши пискнул телефон. Она достала смартфон и прочитала сообщение от Гены:

«Профессор с утра собирает совещание. Не опаздывай! »

Гриша покосился на экран.

— Кто там?

— Работа. Завтра к девяти.

— Все будет в лучшем виде, — уверенно сказал Гриша. — Отвечаю.

Ксюша убрала телефон, но тревога уже царапнула внутри.

На улице Гриша допил пиво, смял банку, бросил ее в урну и побежал за ней. Догнав, попытался поцеловать, но Ксюша отвернулась. Тогда он забежал вперед, встал на колени прямо на тротуаре и сложил руки перед грудью.

— Бусь, прости!

Прохожая женщина обернулась. Двое подростков замедлили шаг.

— Не позорь меня, — пробурчала Ксюша. — Люди смотрят.

— А пофиг. Буду стоять, пока не простишь.

— Ладно. Вставай.

— Простила?

— Вставай, говорю.

Гриша поднялся, отряхнул колени и виновато улыбнулся. Потом достал сигареты.

Ксюша закрыла глаза.

— Гриш.

— Что?

— Ты сейчас серьезно?

Он замер с сигаретой в руке.

— Нервничаю.

— От чего?

— От счастья.

Она хотела рассердиться, но получилось только устало вздохнуть.

— Куда мы пойдем?

Гриша затянулся и замялся.

— Ты знаешь…

Ксюша медленно повернулась к нему.

— Ты номер заказал?

Он молчал.

— Гриша.

— Нет.

— Что значит — нет? Я к тебе три часа на двух электричках добиралась.

— Бусь, не кипишуй. Сейчас все будет.

— Ты хотя бы узнал, есть ли в этом городе гостиницы?

— Прости.

— Что «прости»?

Он посмотрел на нее растерянно и совсем по-детски.

— Я не умею. Помоги мне.

Ксюша хотела сказать что-нибудь резкое. Очень резкое. С пунктуацией. Но вместо этого села на ближайшую лавочку и протянула руку:

— Давай телефон.

Гриша послушно отдал смартфон.

— Пароль?

— Дата нашего первого поцелуя.

Ксюша посмотрела на него.

— Гриша.

— Ладно, четыре ноля.

— Романтик.

Она быстро нашла неподалеку хостел, посмотрела цены на двухместные номера, наличие мест и показала ему экран.

— Вот.

Гриша мгновенно оживился.

— Берем.

— Конечно берем. Потому что кто-то заранее не подумал.

— Зато у меня ты есть.

Он попытался обнять ее за плечи.

— Не подлизывайся.

— А я искренне.

Ксюша отвернулась, чтобы он не увидел, что она улыбается.

Холл хостела оказался просторным, но безликим: серые стены, стойка администратора, искусственный фикус в углу.

Гриша подошел к стойке с таким видом, будто заселялся в пятизвездочный отель с видом на море.

— Здравствуйте. На мою фамилию номер забронирован.

Администратор проверила данные, дала ключ и равнодушно объяснила, куда идти.

По коридору Ксюша шла первой. У двери Гриша коснулся губами ее шеи и прошептал:

— Как же я хочу тебя.

Ксюша тихо рассмеялась.

— Нетерпеливый.

— Ты у меня самая красивая.

Он открыл дверь и пропустил ее вперед.

Номер был простой: кровать, тумбочка, маленький телевизор, ванная за узкой дверью. На подоконнике стоял пластиковый стаканчик, забытый кем-то из прошлых гостей.

Ксюша огляделась.

— Супер.

— Правда?

— Для человека, который ничего не заказал заранее, просто великолепно.

Гриша виновато улыбнулся, захлопнул дверь, кинул ключ на тумбочку и подошел к ней.

Ксюша стояла посреди комнаты в светлой блузке, тонком кардигане и длинной юбке, с аккуратно собранными медно-рыжими волосами. Вся такая правильная, книжная, почти рассудительная. Только глаза выдавали ее с головой.

Гриша это заметил.

— Какая ты у меня, — сказал он тихо.

— Какая?

— Приличная.

Ксюша подняла брови.

— С виду.

Он замер.

— В смысле?

— В прямом.

Она сняла с плеча сумку и поставила ее на пол. Потом медленно расстегнула кардиган. Гриша, который секунду назад явно собирался ее поцеловать, вдруг перестал двигаться.

— Ты чего? — спросила Ксюша.

— Я… смотрю.

— Смотри.

Она сказала это спокойно, но в этом спокойствии было столько вызова, что Гриша сглотнул.

Ксюша расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Потом вторую. Под строгой тканью мелькнуло красное кружево — яркое, красивое, совершенно не похожее на бухгалтерию, электрички, дедовы нравоучения и слово «совещание».

Гриша выдохнул:

— Бусь…

— Не называй меня сейчас Бусинкой.

Он поднял на нее глаза.

— А как?

Ксюша шагнула ближе.

— Ксюшей.

Он улыбнулся, но уже без привычной мальчишеской дурашливости.

— Ксюша.

От того, как он произнес ее имя, у нее по спине прошла дрожь.

Он осторожно коснулся ее талии, но Ксюша перехватила его руку.

— Не торопись.

— Я и не…

— Торопишься.

— Потому что ты сейчас такая, что у меня мысли разбегаются.

— Собирай.

Она сама потянула его за ворот ветровки и поцеловала — не робко, не вопросительно, а так, будто давно решила, чего хочет. Гриша ответил сразу, горячо, почти жадно, но Ксюша снова отстранилась.

— Сядь.

— Что?

— На кровать сядь.

Он послушно сел на край кровати и смотрел на нее снизу вверх так растерянно и восхищенно, что Ксюша не удержалась от улыбки.

— Хороший мальчик.

— Ого, — тихо сказал Гриша.

— Что?

— Мне нравится такая Ксюша.

— Привыкай.

Она вынула из волос одну шпильку. Потом вторую. Медно-рыжие пряди рассыпались по плечам, по шее, легли на раскрытую блузку. Гриша смотрел так, будто перед ним только что произошло маленькое чудо.

— Вот теперь настоящая, — сказал он.

— До этого тоже была настоящая.

— Но пряталась.

Ксюша подошла ближе и встала между его коленей.

— Может быть.

Он потянулся к ней, но она мягко положила ладонь ему на грудь, останавливая.

— Я сказала: не торопись.

— Ксюша, я сейчас умру.

— Не драматизируй. Ты еще нужен.

Он рассмеялся, но смех оборвался, когда она села к нему на колени — легко, уверенно, почти вызывающе. Юбка скользнула выше, и Гриша увидел черные чулки с красными резинками.

На несколько секунд он вообще забыл, как разговаривать.

Ксюша наклонила голову.

— Что такое?

— Ты… ты это специально?

— Нет, случайно. Утром споткнулась и упала в чулки.

Гриша хрипло засмеялся и обнял ее за талию.

— Я пропал.

— Ты уже говорил.

— Теперь окончательно.

Она провела пальцами по его коротко стриженой русой голове, потом медленно — по щеке, по губам, по подбородку. Гриша смотрел на нее снизу вверх, и Ксюше вдруг понравилось это чувство: не ждать, пока ее выберут, не быть послушной девочкой, не смущаться собственного желания. Не прятаться.

Она была не только Ксенией Алексеевной, которая опаздывает на совещание. Не только внучкой, которую дома ждет дед. Не только Бусинкой, которую надо уговаривать остаться.

Она была женщиной. Красивой. Живой. Смелой.

И Гриша видел ее такой.

Позже она будет злиться на него за пиво, за пустую карту, за сигареты и обещания на честном слове. Но сейчас все это отступало. Сейчас он смотрел на нее так, будто она была не уставшей кассиршей из полуподвала, а женщиной, перед которой можно потерять голову.

И Ксюше слишком нравилось быть этой женщиной.

— Ты у меня самая красивая, — прошептал он.

— Знаю.

Он удивленно моргнул, а Ксюша, сама поражаясь собственной наглости, улыбнулась и потянулась к застежке белья.

Гриша перехватил ее руку.

— Можно я?

Ксюша посмотрела на него внимательно. В его голосе не было шутки — только просьба.

— Нет, — сказала она.

Он замер.

Ксюша наклонилась к его уху и добавила:

— Сегодня я сама.

Она расстегнула лифчик медленно, не отводя от него глаз. Гриша шумно выдохнул и крепче сжал ее талию, но не торопил. Только смотрел — восторженно, почти благоговейно, так, что Ксюше стало жарко не от стыда, а от силы.

— Руки, — сказала она.

— Что?

— На талию. И не геройствуй.

— Слушаюсь.

— Вот и умница.

Она поцеловала его снова. Долго. Глубже, смелее, уже без смешков и оглядок. Его ладони скользнули по ее спине осторожно, будто он боялся спугнуть эту новую Ксюшу. Она сама направила его руки туда, где хотела их чувствовать, и от этого простого жеста у Гриши окончательно сбилось дыхание.

— Ты меня с ума сведешь, — сказал он.

— Возможно.

— Ксюша…

Она закрыла ему рот поцелуем.

Комната была тесная, простая, с пластиковым стаканчиком на подоконнике и маленьким телевизором у стены. Но в этот момент Ксюше казалось, что ничего смешного в этом номере нет. Даже стаканчик будто деликатно отвернулся.

Потом она встала, взяла его за руку и потянула за собой.

— Пойдем.

— Куда?

— В душ.

— Командуешь?

— Ага.

— Мне нравится.

— Я заметила.

— Ага.

Ванная была крошечная, теплая, с запотевшим зеркалом и душевой лейкой, которая сначала брызнула в сторону, будто тоже растерялась.

Ксюша рассмеялась, но тут же подняла палец:

— Стоять.

Гриша замер.

— Что?

— Не командуй водой. Водой сегодня командую я.

— А мной?

Она посмотрела на него из-под мокрых рыжих прядей.

— Тобой — тоже.

Гриша медленно улыбнулся.

— Мне нравится такая Ксюша.

Она подошла ближе, взяла его за подбородок и тихо сказала:

— Не Ксюша.

Он не сразу понял.

— А кто?

— Ксения.

Слово прозвучало неожиданно строго. Почти официально. Но от этого стало только жарче.

— Ксения, — повторил он.

Она кивнула, будто разрешила.

Вода лилась сверху мягкими горячими струями, стекала по ее волосам, по шее, по ключицам, собиралась прозрачными каплями на коже. Красное кружево осталось в комнате вместе с аккуратной блузкой, кардиганом и той правильной девочкой, которая днем говорила «Петр Яковлевич» и делала умное лицо.

Здесь была другая Ксения.

Она взяла с полочки флакон с гелем для душа.

Гриша потянулся было помочь, но она отстранила его руку.

— Нет.

— Я даже ничего не сделал.

— Вот именно.

Она выдавила немного геля себе на ладонь. Запах был дешевый, сладковатый, гостиничный, но в этот момент казался почти роскошным.

Ксения медленно провела намыленной ладонью по плечу, по ключице, потом ниже — по своей груди. Белая пена легла на кожу тонким блестящим слоем. На мгновение ее пальцы задержались там, где тело отозвалось особенно остро, и она тихо выдохнула, не отводя взгляда от Гриши. Вода тут же потянула ее вниз прозрачными струйками, но Ксения не спешила. Она смотрела на Гришу прямо, почти вызывающе, и от этого простого движения он вдруг стал совершенно тихим.

Ее пальцы скользнули по мокрой коже, задержались на секунду — не для него даже, я для себя самой, будто она впервые разрешила себе не стесняться собственного тела. Потом ладонь опустилась ниже, оставляя за собой только влажный блеск и дрожь.

Гриша смотрел молча.

— Дышать не забывай, — сказала она.

Он шумно вдохнул.

— Я пытаюсь.

— Плохо пытаешься.

Она взяла его руку и положила себе на талию.

— Вот так.

Потом направила выше — осторожно, без спешки, как будто не просто позволяла ему касаться, а учила. Его пальцы скользнули по мокрой коже, по пене, по изгибу ребер. Ксения закрыла глаза и тихо выдохнула. Почти стон. Такой короткий, что его можно было бы принять за дыхание, если бы Гриша не услышал.

Он сразу замер.

— Нормально?

Она открыла глаза.

— Если остановишься, будет ненормально.

Гриша улыбнулся, но улыбка вышла растерянной. Обычно он был тем, кто шутил, суетился, вел, обещал, что «все будет в лучшем виде». А сейчас вел не он. Сейчас он только слушался — и, кажется, был от этого счастлив.

Ксения снова взяла гель, намылила ладони и провела ими уже по его груди. Медленно, уверенно. Слишком уверенно для той Ксюши, которая еще недавно смущалась под его взглядом на площади.

— Ты сегодня опасная, — сказал он.

— Наконец заметил.

— Я заметил еще в комнате.

— В комнате была разминка.

Он тихо засмеялся, но смех оборвался, когда она прижалась к нему ближе. Вода текла между ними, смешивалась с пеной, скользила по коже. Ксения запрокинула голову, подставляя лицо струям, а потом вдруг посмотрела на него так прямо, что Гриша снова забыл все свои дурацкие реплики.

— Поцелуй меня, — сказала она.

Он наклонился.

Она остановила его ладонью у самой груди.

— Нет. Не так.

Гриша замер.

Ксения сама поднялась на носки и поцеловала его — медленно, глубоко, без прежней осторожности. Потом отстранилась ровно настолько, чтобы прошептать:

— Теперь можно.

Он коснулся губами ее мокрого плеча, шеи, ключицы. Ксения закрыла глаза, пальцами сжала его русые волосы и тихо, уже не пряча, застонала. В этом звуке не было ни стыда, ни игры напоказ. Только удовольствие и странная радость от того, что она наконец не сдерживает себя.

— Ксения, — прошептал Гриша ей в кожу.

— Да.

— Я сейчас совсем пропаду.

Она улыбнулась, не открывая глаз.

— Пропадай красиво.

Вода шумела, заглушая коридор, чужие голоса и весь остальной мир. За запотевшим зеркалом исчезла кассирша, внучка, хорошая девочка, женщина, которая должна помнить расписание электричек.

Осталась Ксения — мокрая, рыжая, смелая, с горячей кожей и властью в голосе.

Она обняла Гришу за шею и прошептала:

— Хочу на ручки.

Гриша поднял ее сразу, легко, почти жадно.

— Хочешь на ручки — будет на ручки.

— Хороший мальчик.

Он рассмеялся ей в губы.

— Я, кажется, влюбился еще раз.

— Поздно. Уже попался.

Она поцеловала его снова, и на этот раз вода текла по ним так, будто смывала все лишнее: обиды, тревогу, стеснение, вчерашние осторожности. Остались только горячий душ, пена на коже, его руки, ее голос и то странное, счастливое чувство, что в этой тесной ванной Ксения впервые стала собой без оговорок.

Потом они вернулись в комнату, завернутые в полотенца, мокрые, разгоряченные и совершенно счастливые. Гриша осторожно положил Ксюшу на кровать, но она тут же потянула его за собой, не давая устроить из этого торжественную церемонию.

— Иди сюда.

— Я иду.

— Медленно.

— Я стараюсь красиво.

— Не старайся. Просто иди.

Он лег рядом, навис над ней на локте и убрал мокрую прядь с ее лица. Ксюша потянулась и щелкнула его по носу.

— Ежик-вожик.

— Зато твой.

— Пока ведешь себя хорошо.

— А если плохо?

Она улыбнулась и притянула его ближе.

— Тогда я снова буду командовать.

Какое-то время они уже не разговаривали. Только смеялись вполголоса, шептали что-то обрывками, путались в полотенцах и целовались так, будто весь мир сузился до этой дешевой кровати, мокрых волос, теплой кожи и света фар, который время от времени скользил по потолку.

Позже Гриша лег рядом и обнял ее. Ксюша устроилась у него на плече, распущенные волосы раскинулись по подушке медным веером.

— Вот теперь ты точно моя погибель, — сказал он.

Ксюша сонно улыбнулась.

— Сам виноват.

— В чем?

— Распустил.

— Волосы?

— Меня.

За окном проехала машина, по потолку скользнула полоска света. Гриша поцеловал ее в висок, и какое-то время они просто лежали молча — близко, тепло и без всякой защиты от собственного счастья.

Позже Ксюша лежала на боку, накручивая влажную рыжую прядь волос на палец. После душа волосы так и остались распущенными, и она сама себе казалась немного чужой — не Ксюшей из бухгалтерии, а той самой Ксенией, которая ещё недавно командовала водой, Гришей и собственным страхом.

Гриша обнимал ее сзади, довольный и совершенно размягченный.

— Останься на ночь, — прошептал он. — Пожалуйста.

— Мне утром на работу.

— Я разбужу.

Ксюша повернулась к нему:

— Ты?

— А что?

— Ты номер заказать не смог.

— Зато разбудить смогу. Отвечаю.

Она усмехнулась и потянулась к бутылке воды.

— Налей.

Гриша вскочил так быстро, будто всю жизнь готовился именно к этой просьбе. Налил воду в стакан, подал ей и снова полез целоваться.

Ксюша сделала глоток и случайно пролила немного воды ему на грудь. Гриша фыркнул. Она провела ладонью по его коротко стриженой русой голове.

— Неугомонный ты.

— Потому что люблю.

— Сильно?

Гриша замер, посмотрел ей в глаза и вдруг произнес с серьезностью, которая совсем не вязалась с его взъерошенным видом:

— Я цябе кахаю.

Ксюша улыбнулась.

— Я тоже тебя люблю.

Слова получились легко. Может быть, даже слишком легко.

Она взяла телефон и стала листать расписание электричек. Гриша следил за ее лицом, будто от каждого движения бровей зависела его судьба.

— Останься, пожалуйста.

— Я думаю.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что думаю.

Гриша вздохнул и откинулся на подушку.

— Когда мы уже будем жить вместе?

Ксюша медленно оторвала взгляд от экрана.

— Где?

— У тебя.

Она даже рассмеялась, решив, что он шутит. Но Гриша смотрел серьезно.

— У меня?

— Ну да. Я с твоим дедом общий язык найду.

Ксюша села на кровати, натянув на себя простыню.

— Ты сейчас правда это сказал?

— А что такого?

— Гриша, на что ты собираешься жить?

— Я работу нормальную найду.

— Когда?

— Скоро.

— Ты даже номер на вечер найти не смог.

Он нахмурился.

— Ну начинается.

— А что должно начинаться? Ты хочешь переехать ко мне, к моему деду, но при этом не можешь спланировать один вечер.

Гриша потянулся к ней, хотел поцеловать, но она отстранилась.

— Бусь…

— Не надо.

Он молча сел на край кровати, потом поднялся, нашел сигареты и пошел в ванную.

— Ты куда?

— Покурю.

— В ванной?

— Окно открою.

— Там нет окна.

Гриша остановился у двери, виновато посмотрел на нее, но все равно вошел внутрь и закрылся.

Ксюша осталась сидеть на кровати. В комнате пахло водой, его одеколоном и дешевым гостиничным порошком. Где-то за стеной смеялись люди. Она посмотрела на телефон: до последней удобной электрички оставалось не так уж много времени.

Через несколько минут Гриша вернулся — снова ласковый, с виноватыми глазами.

— Не сердись.

— Я не сержусь.

— Сердишься.

— Я думаю.

— Опять?

Ксюша не выдержала и засмеялась. Гриша обрадовался, как ребенок, которому отменили наказание, и тут же полез обниматься.

Вскоре пришло еще одно сообщение от Гены:

«Ксюша, не забудь: завтра к девяти».

Гриша покосился на телефон.

— Опять он?

— Гриш, это коллега.

— Часто он тебе пишет.

— Потому что завтра совещание.

— Ага.

— Не начинай.

Он поднял руки.

— Все. Молчу.

Молчал он недолго. Через несколько минут уже уговаривал ее зайти в пиццерию.

— Поедим нормально. Ты же голодная.

— Я домой должна ехать.

— Ты сказала, что подумаешь.

В пиццерии Ксюша заказала гавайскую пиццу и апельсиновый фреш. Гриша предложил взять по пиву.

— Я не хочу.

— Ну чуть-чуть. За встречу.

— Гриш.

— С понедельника брошу.

— С завтрашнего?

Он задумался.

— Наверное.

Ксюша покачала головой, но после долгих уговоров все-таки согласилась на бокал. От пива ей быстро стало тепло и смешно. Гриша рассказывал историю про стройку: изображал начальника, Димона и недовольного прораба так убедительно, что Ксюша смеялась почти до слез.

Когда официант принес счет, Гриша полез за картой, потом за наличными, потом снова за картой. Лицо у него вытянулось.

— Бусь…

Ксюша уже знала этот тон.

— Сколько?

— Я верну.

— Конечно. Ешь пиццу.

Он послушно взял кусок и виновато улыбнулся.

Позже, уже на улице, он снова сложил руки перед грудью:

— Останься.

Ксюша смотрела на мокрый асфальт, на свет вывески, на свое отражение в темном окне пиццерии. В голове звучали сразу три голоса:   Гены — «Не опаздывай», деда — «Где тебя черти носят? » и Гриши — «Я цябе кахаю».

— Ладно, — сказала она. — Останусь.

Гриша просиял.

— Не пожалеешь.

— Уже немного жалею.

— Зато красиво.

Он взял ее за руку, и она позволила себя увести.

Утром Ксюша проснулась, посмотрела на часы и резко села.

— Черт.

Гриша сонно приоткрыл один глаз.

— Что?

— Проспали!

— Бусь, не кипишуй!

— Не говори мне «не кипишуй»!

Ксюша сбросила с себя одеяло. Телефон лежал на тумбочке мертвым черным прямоугольником.

— Разрядился. Ну прекрасно.

Пока Ксюша металась по номеру, Гриша вдруг включился в армейский режим: заправлял постель, собирал фантики, складывал полотенца ровной стопкой.

— Что ты делаешь?

— Порядок навожу.

— Мы опаздываем!

— Уже почти все.

— Гриша, меня уволят, а ты полотенца по росту строишь!

Она схватила зубную щетку и босиком побежала в ванную.

Через двадцать минут они выскочили из хостела. Гриша бежал первым и тащил Ксюшу за руку. Она спотыкалась на каблуках, прижимала сумку к боку и мысленно придумывала объяснение для Профессора. Ни одно объяснение не звучало убедительно. Даже «меня похитил человек, который не умеет бронировать номера».

На платформу они взлетели запыхавшиеся. Электричка стояла у путей. Двери начали закрываться.

— Подождите! — крикнул Гриша.

Двери сомкнулись прямо перед ними.

Ксюша остановилась, тяжело дыша, и посмотрела вслед уходящему составу.

— Да что ж за день такой.

Гриша, растрепанный и красный, полез в карман джоггеров, достал последнюю сигарету из пачки «Minsk», закурил, а пустую пачку бросил в урну.

Ксюша подошла к расписанию. Следующая электричка была через пятнадцать минут.

Гриша докурил, подошел к ней и добродушно сказал:

— Не расстраивайся.

— Ты Профессора не знаешь.

— Усё будзе добра. Отвечаю.

Она посмотрела на него. Хотела рассердиться, но сил уже не было.

Они сели на скамейку. Платформа была почти пустая. Утренний ветер трепал Ксюшины волосы. Гриша сидел рядом, виноватый и нежный, и все время пытался поймать ее взгляд.

— Бусь, — тихо сказал он. — Когда ты приедешь в следующий раз?

Ксюша промолчала.

Он подсел ближе и обнял ее за плечи.

— Любимка.

Она вздохнула.

— Да ну тебя. Ежик-вожик, ни головы ни ножек.

Гриша улыбнулся:

— Зато твой.

Ксюша посмотрела на рельсы. Вчера он кружил ее на площади, целовал так, будто мир наконец стал правильным, говорил «кахаю» и смотрел на нее влюбленными глазами. Сегодня она опаздывала на работу, телефон был мертв, дед наверняка сходил с ума, а Гриша опять курил и обещал, что все будет хорошо.

И самое ужасное — ей все равно хотелось ему верить.

— Ладно, — сказала она. — Прорвемся.

— Сто пудов, Бусинка.

Подошла электричка. Ксюша вошла в вагон, села у окна и машинально посмотрела на часы.