Заботы среднего возраста. Бао, Валерия, Эприл

День рожденья празднуем в “Золотом драконе”. С чем-чем, а с ресторанчиками у нас проблем нет. Этот организовала Мэй, у нее уже давно проявляются кулинарные наклонности. Ее старшая дочка Дженни нам прислуживает.

Мне было интересно, кого Бао пригласит. Кайхонг здесь – она сестра, понятно; пара африканочек из новых – Бао с ними дружит; Геффен, Оксана-украинка; Каталина, Анна – банда с “Бетельгейзе”; кучка математичек – с этими общие интересы. Среди последних садо-мазо Эмми. Одна из африканочек еще не рожала –  Насише, кажется, ее зовут Насише, –  другая, как и Анна, уже с приличным животиком. Остальные пришли с детьми.

Дети нам не мешают; с ними нянечки и воспитательницы. Напротив, дают неиссякаемый повод для обсуждений. Особенно, когда старшие исполняют песенку для сестрицы Бао и вручают ей самодельные подарки. Подарки от взрослых посерьезнее. По моему указанию для Бао нашли старинный нефритовый кулон с резьбой, напоминающей таинственные математические символы. Я повесил кулон ей на шею и поцеловал в щеку, Бао обняла и поцеловала меня в ответ. Тоже в щеку. По-моему, подарок ей понравился.

Ванде я приехать не разрешил – слишком занят и без нее, – но подарок она прислала. Это деревянный ларец с древнегреческими математическими трактатами на пергаменте. Средневековая копия, но ценность все-равно. Остальным, Маленькая Пэт помогла приобрести для Бао книги, драгоценности и предметы брендовой одежды. Наш Дом Моделей доставил образцы своей люксовой линейки. Местные крестьяне и рыбаки, принимающие Бао за блаженную, прислали ей красивую полированную раковину с несколькими крупными жемчужинами внутри.

Говорили речи. Оказывается Бао недавно сделала что-то значительное в области дуально-полиморфных отображений, что бы это ни значило. Еще – она сестра, которой можно гордиться, особенно, если Бао была бы поэнергичнее. И все помнят и любят ее еще с путешествия на “Бетельгейзе”.   И в африканской деревне она была бы принята за свою на самом глубоком, нутряном уровне.

Но я думал о том, что Бао совершенно лишена женских инстинктов. Если девочка сегодня борется за меня, то приглашать таких подруг, особенно Геффен и Оксану – серьезная ошибка. Они заметно старше ее, да, но безусловно красивы. Что уж говорить о Насише, которая не только моложе Бао, но и произвела бы сенсацию на любом кинофоруме. Да и сама новорожденная. Нет, она не в шортиках и маечке. На ней длинная темная юбка из легкого материала и невыразительная, темная же, рубашечка. Наряд старой девы. И прическа в две косички с тугим пробором посередине.  

А тут еще Дженни.   Очень скоро она достигнет возраста и станет моей женой. И она это знает и счастлива предвкушением. Она будет самой лучшей, самой любимой. Дженни без видимого труда приносит и меняет тарелки, разливает зеленый чай, выслушивает и исполняет заказы. Не упускает момента оказаться и покрутиться около меня. Влюбленная, окрыленная, прекрасная девочка. Двигающаяся легко и свободно в неосознанном, а, может, и в осознанном укоре зажатой Бао.

Наконец, задуты свечи на торте, дети успокоены и собраны, гости обняли и поцеловали новорожденную последний раз, и мы с ней остались одни. Бао становится напротив меня и обьявляет, что у нее ко мне разговор. Я весь вечер ждал чего-то подобного.

И то, что Бао мне говорит, тоже было ожидаемым. Она не в праве ловить меня на слове, она чувствует, что любая женщина интересует меня больше, чем она. Если она, как обещано, проведет со мной эту ночь, она будет чувствовать, что она эту ночь украла. Поэтому она очень благодарна за вечер и подарок, но если я хочу провести ночь с кем-то еще, она поймет, потому что знает свое место. Тут голос Бао немного задрожал.

Я беру ее за руку и веду на берег моря к новому пляжу. В это время ночи здесь уже никого – у нас с этим строго. Мы садимся на скамейку, затем я разворачиваюсь, ложусь на сиденье и затылком на ее колени. Глядя на лицо Бао снизу вверх, говорю ей, что мне лучше знать, чего я хочу. И сейчас я хочу, чтобы Бао меня приласкала своими руками. Беру ее кисти и укладываю себе на лоб. Бао начинает неловко меня поглаживать.  

Потом я переворачиваюсь на левый бок, лежу на ее коленях уже щекой и носом упираюсь в низ ее живота. Бао руки не отдернула и продолжает меня гладить. Может быть даже чуть настойчивее. А я пытаюсь уловить запах женщины, но чувствую только ткань. Ладно, перехожу к плану Б. Минут через десять.

Встаю. Повелительным тоном:

- Бао, пойдем купаться.

- У меня нет купальника

- А тебе он нужен?

Бао мотает головой, нет.

- Раздевайся.

В темноте белеет голое худенькое тело.

Раздеваюсь сам, за руку веду ее в воду. В искусственной лагуне волн нет и под ногами песок. Ветра тоже нет, тепло. Заходим по колено, по пояс, глубже. Когда из черной воды торчит только голова девочки, я нагибаюсь, подхватываю ее на руки и, прижимая к себе, несу ее дальше. Боа обнимает меня за шею как ребенок, я поддерживаю ее под попку, завожу ее ноги себе за талию, смыкаю их сзади. И она целует меня в шею! Висит как обезьянка и целует! Это уже почти секс!

Большего, впрочем, в воде нельзя. Не с Бао. Я глажу ее по бокам и спине, шепчу в ухо какая она славная и обдумываю дальнейшие действия. Мне ее хочется, но я боюсь ей повредить. И слишком долго здесь стоять нельзя; замерзнет.

Аккуратно, чтобы не запачкать ноги песком и не уронить Бао, выхожу по бетонному наклону; подприсев, подхватываю свою рубашку. Ставлю девочку на сухое место около лежаков и начинаю ее рубашкой растирать. Оппа! Проводя рукой по ее груди, чувствую торчащие сосочки. Грудок нет, а сосочки есть, и тугие. Хорошо, то, что мне надо.

Бао уже высохла, и я опускаюсь перед ней на колени. Ловлю губами один сосочек, оставляю руки на ее попке. Играю, перекатываю, глажу, прижимаю. Бао держит меня руками за голову. Сосочек тверд от напряжения, и, когда я его чуть прикусываю, Бао тоненько вскрикивает и рвет мои волосы. Хорошо, маленькая, теперь другой сосочек. Он ждет. А я его языком! Во все стороны. Еще. Теперь губами, а попка под пальцами такая нежная. Бао причитает. Она готова к следующему этапу.

Я поднимаю Бао и укладываю на лежанку. Сгибаю в коленях ее ножки и развожу их. Втискиваю голову между ее тоненьких, нежных, как будто детских ляжек. Языком нахожу ее письку, исследую, чувствую соленую влагу, это море, но и не только море. Прохожу так далеко как могу, двигаюсь в тесной щели. Бао содрогается, что-то кричит по китайски, ее ляжки дрожат, Бао стонет. Похоже, кончила девочка. А я, ладно, обойдусь.    

Я привел ее домой, поставил в ванную и вымыл с шампунем. Вел себя с ней как с ребенком, и она не возражала, забывая, что в двадцать три она уже не дитя. Должна быть. При свете хорошенько ее рассмотрел; то, что увидел, мне понравилось. Просто, такая фигурка должна быть у девочек до тринадцати, а Бао запоздала на десятилетие. Насухо вытер ее полотенцами и отнес в кровать. Велел спать самой и не мешать мне выспаться до поездки.

Ага, как же. Когда я пришел после душа, Бао прижалась ко мне и положила голову на грудь в позе засыпающей подружки. Вот только ее руки, они не успокоились и начали исследование. Она, конечно, нащупала меня и ухватилась. И уже не могла выпустить, сжимая крепче и крепче в ответ на мои попытки вырваться. Вскоре начала тихонько ахать при каждом толчке. Я решил оставить ей инициативу.

Бао отбрасывает одеяло, не выпуская меня, отползает назад. Я ожидаю от нее секса, от которого не рождаются дети, но у Бао другие намерения. Она неловко устраивается надо мной и, направляя меня рукой, начинает опускаться. Я за нее боюсь, но не вмешиваюсь, опасаясь обидеть.

Бао медленно и осторожно садится, и я испытываю облегчение; она не сухая внутри, не вполне. В то же время, у меня такое ощушение, будто я бедную девочку расклиниваю. Вот она вскрикивает слабым голосом, но это ее не останавливает. Все, сидит.

Бао надета на меня, и в свете ночника я вижу на ее лице слезы и победную улыбку. Девочка доказала себе и мне, что она не хуже других и тоже может быть моей подружкой. Я намеревался с ней немного поиграть, но из-за того, что  так долго сдерживался, кончил, успев только положить руки на бедра Бао.

Когда я уходил утром, Бао еще спала. А мне удалось выспаться в самолете.    

На свадьбу Валерии я опоздал; ожидая рейса на Бостон, в аэропорту Атланты вместо двух часов пришлось просидеть шесть. Сообщил ей, что увижу ее в гостинице. Они с Кевином отправляются в короткое свадебное путешествие, и в Бостоне у них первая остановка. Очень удобно, мне все-равно по дороге в Элмс Бостона не миновать.

В этот раз остановились в “Коллонаде”. Я был в своем номере меньше часа, когда по внутреннему телефону позвонила Валерия. Сказала, что они только что приехали и спросила, может ли зайти. Может, конечно, может.

Валерия –  девушка крупная. Она немного выше и, может быть, тяжелее меня. Пловчиха, первая в Элмсе и третья среди студенток Массачусетса. У нее высокая, мягкая и небольшая грудь, длинные полные ноги, широкая талия, поэтому даже на седьмом месяце живот не слишком выдается. Особенно когда она, как сейчас лежит на спине, а я, приложив к нему ухо, слушаю толчки малышки. Валерия говорит, что девочка сердится; мы кувыркались, не обращая на нее внимания, вот она и демонстрирует характер. Я с Валерией согласен; действительно, покувыркались славно. Ее первая брачная ночь, как-никак.

“Жаль, ты не видел меня в свадебном платье,” - говорит Валерия, - “я в нем такая красивая!” Я поднимаю голову, осматриваю номер. Белье и джинсы с блузкой и кардиганом –  или как это называется – Валерии разбросаны по полу, трусики свисают с ручки кресла. Перевожу взгляд на ее лицо и думаю, как оно мне нравится; зачесывая назад светлые волосы она любит показывать высокий лоб, у нее маленький подбородочек, улыбчивые ямочки на щечках, маленькие ушки. Красивая школьная зануда-отличница-карьеристка. Выше и много сильнее всех одноклассниц и большинства одноклассников. Или то, что мне почти сорок, заставляет меня видеть школьницу в двадцатидвухлетней девушке? Неважно.

“А какая ты без платья!” - говорю я, - “еще лучше! Надо как-нибудь устроиться так, чтобы малышку не беспокоить.” “Я тоже об этом думаю,” - серьезно говорит Валерия, - “и у меня есть идея. Я буду сверху!” 

Я не очень понимаю, как это спасает ребенка от толчков, но спорить мне не хочется, и Валерия на меня ложится. Уютно необычайно и есть что-то от эротического массажа. Молодая, красивая, свежая женщина женщина, нависая своим лицом над моим, работает надо мной, вбивает меня тазом в кровать, тяжело дышит, отрывочно стонет, громче, сильнее, еще, еще, еще немного, вот останавливается, напрягается всем телом, содрогается, сжимает меня внутри горячими ползущими мокрыми кольцами, стонет тихо и жалобно и обмякает, распластавшись на мне.

Но, нет, моя радость, я тебя пока не отпускаю. Ты на меня надета и никуда не денешься. Я начинаю двигаться, чуть приподнимая Валерию тазом. Потом, понимая, что нужно сменить позицию, резко перекатываюсь, сваливаю Валерию и оказываюсь уже на ней. Так легче, и я медленно, очень медленно приподнимаюсь и опускаюсь. Валерия, в такт, двигается мне навстречу.   Я думаю о том, какая она сильная и красивая. как я ее люблю, Валерия широко разводит и поднимает ноги, обхватывает меня за талию, я теперь проникаю в нее очень глубоко и от этого мы немедленно заводимся, Валерия кричит, просит прикончить ее, и я стараюсь, толкаю быстро и сильно, еще быстрее, еще, и мы кончаем в визге и рычании.    

“А теперь,” - говорю я после того, как мы немного отдохнули, - “пойдем, я покажу тебе безопасную позу.” Веду Валерию в ванную, становлюсь вместе с ней под теплый душ. Мы идеально подходим друг к дружке по росту, и я легко и натурально вхожу в нее. Прижимаю ее за попу и плечи, целую мокрые щеки, волосы, рот, что попадет, ее руки на моей спине, мы как-будто танцуем, хорошо необычайно, но потом, конечно, идем в разнос, и вот я уже прижал Валерию и вбиваю ее в стену.

По дороге в Элмс я думаю о том, как Валерии повезло с Кевином, а ему с ней. Очень часто мои женщины относятся к своим “мужьям” как к прислуге или терпят, как неизбежное зло. У этих двоих совсем не так. Кевин заботлив, обращается с Валерией, как с любимой сестрой. Она держит его за младшего приятеля, беззлобно над ним подсмеивается, но охотно с ним болтает на самые разные темы. Я разговаривал с ними утром, перед моим отъездом из Бостона. Оба хотят переехать на Остров немедленно. Но я намерен соблюсти декорум, чтобы многочисленные родственники и знакомые “новобрачных” не затевали расследований. Пусть, сначала, закончат обучение, родят ребенка и устроятся на работы. Я знаю, кто их примет. И тот, кто их примет, отправит их на Багамы в длительную командировку. А потом будет видно.

По дороге, а это два с половиной часа на машине, мне нужно принять еще одно решение. Уже неделю как старый бассейн в колледже закрылся на генеральную уборку. Его, действительно, убирают и чистят, соскребая грязь и плесень со стен и прогоняя воду через различные фильтры. Сегодня днем работы закончатся. А вечером я встречаюсь в нем – официально закрытом – со своими девочками. Только надо решить; буду ли там только прирученные, или пригласить еще и необъезженных пока девочек этого года?

Без новеньких все будет чудесно и предсказуемо. С новенькими будет еще и забавно; очень интересно посмотреть, как они воспримут вольности нашего поведения и, если я их захочу, нужно ли будет применять к ним силу, или психологического принуждения окажется достаточно. Но это опасная забава. Потому что в бассейне, где вокруг либо вода, либо камень, необъезженная девочка от страха или стыда очень легко может повредить себя.    

В конце-концов решаю пригласить только одну, по выбору встречающих. Так даже интереснее. Но чтобы ни на секунду не оставляли ее без внимания.

По приезде в Элмс я был плотно занят до шести вечера. К семи мы – я, Джанис и Хромоножка Эприл – отправились в бассейн. Эприл – одна из преподавательниц, что я когда-то встретил на вечеринках Джанис. Был очарован ее красотой и обаянием. Молодая черная женщина без порока; высокая, стройная, видно, что умная. Держится с несомненным достоинством. Мне удалось ее разговорить, напиток с препаратом ей поднесли. А потом случилось неожиданное.

Она уехала. Быстренько попрощавшись с гостями и хозяевами, явно стараясь не встретиться со мной взглядом. Такое очень редко, но случалось раньше, когда я только начинал использовать препарат. С тех пор состав “коктейля” был доработан, и больше осечек не происходило. Эприл оставила меня в недоумении.

Она позвонила следующим утром. Безжизненным сухим тоном – я ее сначала даже не узнал –  Эприл заявила, что не согласна с тем, что я вчера говорил по поводу ассимиляции малых народов –  да, мы и об этом говорили, но я не помнил, чтобы допускал какие-либо чересчур определенные высказывания  – и хотела бы получить возможность пояснить свою позицию. Чем скорее я могу уделить ей пятнадцать-двадцать минут, тем лучше.

Ресторанчик при гостинице соседнего городка, где я снимал номер, показался мне подходящим местом для дискуссии, и я назначил ей встречу через час.

Она появилась минута в минуту. В облике Эприл было какое-то несоответствие; светлый преподавательский костюм с пиджачком и юбкой ниже колен плохо вязался с перламутровой помадой на губах и синими тенями в глазницах. Как будто путану нарядили в профессорский костюм или профессоршу раскрасили под путану. Впрочем, мне все нравилось. Кроме того, что она упорно не встречалась со мной глазами.

Я заранее заказал и оплатил два кофе с круассанами, и как только она появилась, тарелочки и чашки оказались на нашем столике.

“Что это?” - спросила она неприятным голосом. “Кофе,” - пожал я плечами, - “я полагал, что разговору он не помешает.”  “Если вы думаете, что делаете мне приятное, вы ошибаетесь. Я вообще не собираюсь ничего здесь пить. Я собиралась показать вам некоторые материалы на тему вчерашнего разговора” - у нее в руках был портфельчик, и она нервно теребила замок, - “но здесь даже негде разложить бумаги.” “У меня в номере стол больше и он пуст.”

В лифте она забилась в угол и выставила перед собой портфельчик как будто боялась, что я на нее наброшусь прямо там.

Она вошла в номер впереди меня и остановилась посередине комнаты глядя в пол. Я взял портфельчик из ее руки с узким темным запястьем и светлой ладонью и бросил его на стол. Взял ее за плечи, развернул. Когда я расстегивал пуговички сначала ее пиджачка, а потом блузки, она гортанным, но жалобным голосом просила этого не делать потому, что она замужняя женщина и мужу изменять не хочет. Но юбку она расстегнула сама. Когда она упала к ее ногам, я увидел, что белые трусики Эприл снизу были темны. Она уже дала сок. А шоколадные соски на освобожденных от белого лифчика грудках почти лопались от напряжения.    

Она закричала как только я в нее вошел, и продолжала кричать, после того как охрипла. Ее ноги были подняты, разведены и согнуты так, что нависали над кроватью по сторонам ее головы; глядя между ними я видел ее закрытые глаза в синих глазницах и оскаленный перламутровый рот с ослепительными белыми зубами. Эприл была собрана в клубок, в сверток, превратилась во что-то трогательно маленькое, и я это маленькое надел на себя и отпускать не собирался. Я это маленькое вбивал в кровать, а Эприл причитала срывающимся голосом, кричала, что любит меня, поминала бога, звала маму, просила прощения неизвестно за что, а я то ускорялся, то почти останавливался, и тогда она кричала “давай, да, даваааай!” и я ускорялся снова. Пока я не почувствовал, что растворяюсь внутри нее, и от этого кончил, и она кончила еще раз и, в процессе, завыла и разодрала мне ногтями бока, и мы свалились на простыню, перепутав руки-ноги.  

Когда, часа через два, мы смогли, наконец, разговаривать на отвлеченные темы, Эприл сказала, что взяла выходные по болезни и может не появляться на работе три дня. И она не хочет ехать сегодня домой; муж перед ней ни в чем не виноват и, увидев ее в таком состоянии, он обо всем догадается, он уже утром интересовался, что с ней не так. Он неплохой человек, но теперь ей безразличен, и выяснять отношения она не в состоянии.

Все шло точно по той же схеме, что и две недели тому назад у Джанис, и я, не подумав, предложил то же решение. Пусть, дескать, мой Айзек будет твоим адвокатом, встретится с твоим мужем, –  как его зовут, Халил? Он из мусульман? – и решит с ним все вопросы. Завтра. А сегодня он позвонит от твоего имени и скажет, что ты ночуешь в гостинице и дома не появишься.  

“В гостинице,” - ухмыльнулась Эприл, - “еще можно сказать у подружки.” Я посмотрел на нее и снова поразился тому как она красива. Совершенный овал лица. Цвет кожи, к которому стремятся, но не достигают загорающие белые девушки. Черные волосы до половины длинной шеи. Тонкий нос с крохотной горбинкой, подтянутые вверх щечки, темно-карие, почти черные глаза. Выпяченные вперед губки. Перламутр с них стерся, остались только отдельные вертикальные полоски в трещинках. Губы от этого только выиграли, их хотелось целовать и целовать. Или сосочки маленьких полных грудей, они опять были эректированы. Или голый пухлый лобок.

Я выбрал лобок и уткнулся носом в промежность, дурея от ее запаха, вкуса и тесноты нежных темных ляжек. Ее рот тут же нашел меня, и мы, обняв друг-дружку за попы, слились в предельно-интимном акте.       

Мы не выходили из номера сутки. Но на звонки, когда мы не были заняты, приходилось отвечать. Один был от Айзека. Он сказал, что чертов муж ему не верит и угрожает заявить в полицию о пропаже жены. Требует, чтобы она ему немедленно позвонила и все подтвердила. Эприл поморщилась и набрала номер.

“Все так, Халил,” - сказала она в ответ на его вобужденные вопросы  - “как Айзек говорит. Извини.”  И прервала соединение.

Позже Айзек снова дозвонился до меня. Он сообщил, что Халил категорически отказывается встречаться с кем бы то ни было. Но он согласен подписать разводные бумаги – жилье у них съемное и делить, особенно, нечего – при условии, что Эприл появится на процедуре и тоже распишется в его присутствии. В противном случае он угрожает возбудить уголовное дело по поводу похищения и насильственного удержания его жены. Айзек считает, что с этим предложением можно согласиться, и, если я не возражаю, назначит встречу на завтра в середине дня.

Я посмотрел на Эприл, и она кивнула. Я дал Айзеку добро. У нас до середины завтрашнего дня была еще вечность впереди.

И мы ей воспользовались, Перепробовав все известные нам позиции и потратив время на изобретение новых. Из последних мало что оказалось исполнимым, но мы забавлялись как могли. Мало спали и почти не ели.

А в одиннадцать утра следующего дня я проводил Эприл до машины, в которой ее ждали Айзек и пара его помошников. Как оказалось, я видел Айзека живым последний раз. К Эприл меня в тот день не пустили – она была в реанимации.

Как я узнал впоследствии, на встрече Халил, прежде чем что-либо подписывать, потребовал время с Эприл наедине, в чем, по ее решению, ему было отказано. Тогда он начал вести себя неадекватно, оскорбляя Эприл и Айзека и намекая на наличие связи между ними. Халила было успокоили, и бумаги, на его глазах подписанные Эприл, уже лежали перед ним, когда он достал из внутреннего кармана куртки пистолет и начал стрелять. Айзек был убит на месте, Эприл одна пуля пробила легкое, другая раздробила бедренную кость.

Халила скрутили подбежавшие охранники –  он, собственно, не особо и сопротивлялся – и передали полиции. Эприл спасли, быстро доставив в госпиталь.

Меня допустили к Эприл на третий день. Она лежала в отдельной палате на громадной медицинской кровати со множеством контролей. Ее волосы были убраны под прозрачную пластиковую шапочку, из ноздрей выходили трубочки подачи кислорода, две отдельные капельницы доставляли не знаю уж какие лекарства через иглы, воткнутые в вены запястья и локтевого сгиба. Над левой ногой громоздился пластиковый саркофаг, за спиной урчали и  блинькали многочисленные приборы.

Эприл была серого цвета, даже губы. Нос заострился, лицо как-то опало назад, подчеркнув выдающийся африканский рот. Когда я взял ее свободную руку – ладошка была как из восковой бумаги – и поднес к губам, Эприл открыла глаза, с усилием остановила на мне взгляд и тихо сказала что-то нечленораздельное. Я наклонился ухом к ее губам и услышал - “... ждала. Не уходи пока я не умру.”   

Я не ушел, пока меня не выгнали – с Эприл собирались проводить какие-то процедуры. Без посторонних. Она все-равно спала, или была в полусознании. Глаза закрыты, но когда я пожимал ее пальчики, чувствовал слабый, может быть рефлекторный, ответ.

Через неделю ей разрешили садиться и отсоединили кислород и одну из капельниц. Выглядела Эприл лучше и о смерти больше не думала. В часы посещений мы много с ней разговаривали, чувствуя удивительную душевную близость. Я с удивлением осозновал, что платонические отношения могут быть такими же наполненными как и сексуальная близость.

Выписали Эприл через месяц. Она могла ходить на костылях – ее левая нога была закована в сложную металлическую конструкцию. По плану, ей предстояла еще операция по восстановлению кости и, как оказалось, не единственная.

И в первый же день после выписки мы нарушили наш платонический обет. Сначала орально; голова Эприл лежала на моих ляжках, и я осторожно направлял ее голову, испытывая к ней всепоглощающую нежность. Потом сообразили как подойти к сексу вагинальному. Я сел на стул, а Эприл, отставив костыли, осторожно уселась на меня. Я держал ее за талию, больше всего боясь уронить, и аккуратно двигался. Но после долгого воздержания друг от дружки, мы замечательно кончили уже через пару минут.  

Сейчас, годы спустя Эприл все еще прихрамывает и всегда будет прихрамывать на левую ногу. От сквозного ранения легкого у нее остались два крохотных шрамика; входной на груди и выходной на спине. Я люблю их целовать. Шрамы на левой ноге серьезнее, но тоже ничему не мешают. Еще у нас есть восьмилетняя красавица-дочка, и это значит, что в недалеком будущем они окончательно переедут на Остров.