Освоение Сибири - матушки дочерьми Аматэрасу

Ермак Тимофеевич не занял в народной душе сравнимого со Стенькой Разиным места потому, что ссучился. Сначала продался купцам Строгановым, а затем вообще поклонился Иоанну Грозному Сибирью и мягкой рухлядью, которую после изгнания Кучума и стали собирать казаки, то есть, говоря по - современному, обычный рэкет. А поскольку рэкетом занимался сука, то и не оставил он по себе в народе ни шиша, сравнительно, конечно, с чистой воды махновцем и беспредельщиком Разиным. А ведь тыщи диссертаций понаписали научные люди растратчики, институты основывали, каждую секунду жизни Ермака и Пушкина высчитывали, а итогом обосрались. И теперь в их ботинки стекает дерьмо.

- А ведь это уже было, - ошеломлённо прошептал коренной сибирский насельник Шляфман, опешенно вставая у ближайшей сосны и прижимая к ней свою гудящую думами невесёлыми о судьбах демократии в России голову, - совсем недавно было.

- Это тута по - жизни, - авторитетно заявил его приятель Худойбердыев, снимая с приятеля сапоги. - А поскольку я умнее, то и носить мне твои коци.

Он выпрыгнул из сапог и осторожно перелил жидкое дерьмо из них в обновку. Влетел в сапоги Шляфмана, потоптался и гикнул весело - бездумно :

- Иэх ! Сносу не будет.

- Снос тебе, а не сапогам сейчас будет, - крикнул Шляфман, сноровисто перебегая в кустившуюся с другой стороны узкой таёжной тропы ежевику.

Из - за осины, к которой прижимался таёжник ( см. выше, курсив мой ), вывернул медведь, сожравший геолога давно и уже, соответственно, успевший проголодаться.

- Хорошие гады, - пробурчал медведь, приближаясь к трепещущему от ужаса Шляфману. - Я их жрать не буду, но тебя, Лев Абрамыч, дорогой вы наш Наказной атман Забалтийского казачьего войска, сожру.

Шляфман, вспомнив вчерашнюю дискуссию мудней на Флибусте, опровергавших басмаческое движение в электронной библиотеке (sic!), решил прикинуться колобком, но упустил из виду, что имя собственное на Руси пишется и даже произносится с большой буквы.

- Нехай колобок, - оскалился донельзя довольный медведь, - мне твоя ксива без надобности.

Спрятавшийся в ежевике Худойбердыев слушал хруст и рычание, пока всё не стихло. Тогда он отважно вылез и снова влез в свои сапоги, потому от Шляфмана больше ничего не осталось.