Светкины приключения. История 6 (Секс истории)

Сторож Иван

У меня был секс на стройке.

Это было после одной славной попойки. Славной — потому что было весело. Потому что я танцевала на столе. Потому что разбила чью-то кружку и не извинилась. Потому что меня целовали двое, потом трое, потом четверо — я перестала считать.

Их было четверо. Все молодые, лет по двадцать пять, не больше. Компания друзей, которые, кажется, вместе выросли в одном дворе. Я плохо запомнила их имена — они смешивались в голове, как и их лица. Но тела запомнила.

На стройку меня несли. В прямом смысле — на руках. Просто так вышло: кто-то сказал «пойдём», и мы пошли. Вернее, пошли все, кроме меня. Меня по очереди несли на руках — благо я миниатюрная, — передавая друг другу, как трофей. Это было похоже на триумф. Пьяный, дурацкий, весёлый триумф. Ветер свистел в ушах, парни орали песни, я смеялась, раскинув руки, и чувствовала себя королевой этого вечера.

Первый — высокий, спортивный, с татуировкой дракона на плече. Он был самым уверенным из всех — подошёл первым, взял меня за талию и поцеловал, не спрашивая. От него пахло пивом и чем-то сладким — может, энергетиком. Он не церемонился: задрал мою юбку, прижал к стене и вошёл быстро, жёстко, как будто ставил галочку в списке достижений. Я даже не успела толком возбудиться — просто приняла, обхватив его бёдра ногами, и ждала, пока он кончит. Он сделал это минут через пять, громко, с рыком, и отстранился, вытирая лоб.

— Фух, — сказал он. — Ну ты даёшь.

Он отошёл к окну, закурил и стал смотреть на улицу, как будто уже забыл обо мне.

Второй — пониже, коренастый, с густой бородой и смеющимися глазами. Он ждал своей очереди, пока первый заканчивал, и всё это время гладил меня по спине — рассеянно, как гладят кошку. Когда первый отошёл, второй занял его место. Он был нежнее: сначала долго целовал мою шею, плечи, грудь, спустился ниже, встал на колени и прижался губами к животу. От него пахло потом и одеколоном — странная смесь, которая почему-то казалась мне уютной. Он вошёл в меня медленно, глядя в глаза, и двигался ритмично, почти под музыку, которая звучала у кого-то в телефоне.

— Тебе нравится? — спросил он шёпотом.

— Да, — ответила я. И это была правда — с ним было хорошо. Не потрясающе, но хорошо.

Третий и четвёртый подошли одновременно. Они явно были лучшими друзьями и, кажется, не в первый раз делили женщину на двоих. Один лёг на спину — худой, с длинными волосами, собранными в хвост. Второй — рыжий, с веснушками на плечах — помог мне оседлать первого. Я опустилась на него сверху, и в тот же момент второй вошёл в меня сзади. Они двигались по очереди — сначала один, потом другой, — и этот ритм был странным, почти гипнотическим. Их пальцы сжимали мои бёдра, плечи, талию — рук было так много, что я перестала понимать, где моё тело, а где их. Рыжий шептал мне на ухо что-то пошлое, но я не слушала — я просто закрыла глаза и отдалась ощущениям.

Они кончили почти одновременно — сначала тот, что снизу, потом рыжий. Я чувствовала, как их тела напрягаются, как дыхание сбивается, как пальцы впиваются в мою кожу, оставляя следы. А потом они отстранились, и я осталась одна на старом матрасе, который кто-то притащил сюда ещё до нас.

Всё это заняло, наверное, полчаса. Может, чуть больше. Я лежала на матрасе — разгорячённая, растрёпанная, с расстёгнутой блузкой и спущенными трусиками. Парни отошли к балкону — курить, смеяться, обсуждать что-то про футбол. Их голоса доносились издалека, как из другой жизни.

Я лежала, глядя в бетонный потолок, и думала: «И это всё? »

И тут я заметила, что я не одна.

В дверном проёме стоял мужчина. Он был здесь всё это время — я просто его не замечала. Или он только что подошёл. Я не поняла. Сторож. Он появился из темноты коридора — видимо, услышал шум из своей сторожки и поднялся проверить, что тут происходит. Кто-то из парней — кажется, тот, с татуировкой дракона — проходя мимо на балкон, хлопнул его по плечу и бросил небрежно: «Мы там закончили, дядь Вань. Если хочешь — она там, на матрасе. В твоём распоряжении».

Я должна была оскорбиться. Должна была вскочить, залепить пощёчину, уйти, хлопнув дверью. Но я не сделала ничего. Потому что мне было любопытно. Потому что этот мужчина смотрел на меня не так, как те четверо. В его взгляде не было собственничества. Не было похоти. Было что-то другое.

Ему было под пятьдесят. Лысый, с пивным животом, в старой клетчатой рубашке с коротким рукавом, из которой торчали огромные руки — как две лопаты, покрытые мозолями и въевшейся грязью. От него пахло мазутом, табаком и тем особым запахом, который бывает у людей, работающих на холоде — смесь пота, ветра и одиночества. На вид — обычный мужик, каких тысячи: сторож, охранник, мастер на все руки. Но глаза... Глаза у него были другие. Светлые, почти прозрачные, с морщинками вокруг — такие бывают у людей, которые много щурятся от солнца или часто смеются. Или много плачут. Я тогда не знала, что из этого правда.

Он не подошёл. Не двинулся с места. Просто стоял в дверном проёме и смотрел на меня.

— Ты чего? — спросила я, поправляя блузку. Мне вдруг стало неловко. Не потому что я была полуголая. А потому что он смотрел не на моё тело. Он смотрел мне в лицо.

— Ничего, — ответил он. Голос был низкий, с хрипотцой — голос курильщика. — Смотрю. Ты красивая, но не в этом дело. Глаза у тебя... другие. Не такие, как у остальных.

— Какие?

— Ищущие.

Я не нашлась что ответить. Он сказал это так просто, так буднично, как говорят «дождь идёт» или «чай остыл». Но что-то внутри меня дрогнуло. Меня называли разными словами — красивая, секси, горячая, доступная. Но «ищущая» — никогда. Я сама не знала о себе такого. Вернее, знала, но не называла.

— Можно? — спросил он и кивнул на край матраса.

— Можно.

Он подошёл. Не встал — именно подошёл, как подходят к огню: осторожно, уважительно, боясь задуть. Сел на край матраса. Достал пачку сигарет, предложил мне. Я взяла. Мы закурили. Дым смешался с цементной пылью и ветром.

— Я за жизнь много где работал, — сказал он вдруг. — На заводе, на стройке, в охране, даже на рыболовном траулере — давно, ещё молодым. А сейчас вот тут. Сторожем. Всякое видел. Парочки, пьянки, драки. А вот таких, как ты, — он посмотрел на меня, — таких мало.

— Каких?

— Которые ищут. Большинство просто живут. Работают, едят, спят, трахаются. А ты... ты всё время куда-то бежишь. Я это сразу понял, ещё когда вы вошли. Ты смеялась громче всех, но глаза у тебя были грустные.

Я промолчала. Потому что он был прав. Потому что я действительно всё время бежала — сама не зная куда и от чего. И никто до него этого не замечал. Никто не смотрел так далеко.

— У меня жена была, — сказал он, туша сигарету о подошву ботинка. — Тоже ищущая. Как ты. Всё хотела уехать отсюда. На юг, к морю. Говорила: «Ваня, здесь холодно, здесь серо, я здесь не могу». А я всё тянул. Работа, деньги, то да сё. Она ждала-ждала, а потом заболела. Рак. За год сгорела. Я её перед смертью спрашиваю: «Люда, прости, что не уехали». А она мне: «Дурак ты, Ваня. Я не из-за моря хотела уехать. Я хотела, чтобы ты на меня смотрел так, как на свои чертежи».

Он замолчал. Я молчала тоже. Парни на балконе ржали, обсуждая что-то про голы. Ветер носил по полу сухие листья.

— Она была художницей, — добавил он тихо. — Рисовала море. Каждый день. Я теперь на её картины смотрю и понимаю: она не моря хотела. Она хотела, чтобы я её увидел. А я не увидел.

Я потянулась к нему. Не за тем, чтобы утешить — хотя и за этим тоже. А за тем, что в его словах было что-то такое, чего я никогда не слышала от мужчин. Уязвимость. Честность. Боль, которую не прячут за бравадой.

Он взял мою руку. Осторожно, как будто она была хрупкой. Его пальцы были шершавыми, в мозолях и трещинах — пальцы человека, который работает руками. Но прикасался он так мягко, что я почувствовала, как по телу бегут мурашки.

— Ты тоже меня увидел, — сказала я. — Там, на матрасе. Среди всех этих рук и тел. Ты смотрел не на них. Ты смотрел на меня.

— Я привык смотреть, — ответил он. — Много лет на разных работах. Научишься.

Он наклонился и поцеловал меня. Не в губы — в лоб. Как целуют детей перед сном. Или как целуют иконы. В этом поцелуе не было страсти — была нежность. Такая неожиданная, такая невыносимая, что у меня защипало в носу.

— Иван, — прошептала я.

— Что?

— Ничего. Просто... продолжай.

Он не торопился. Он был полной противоположностью молодым, которые только что кончили и ушли курить. Он расстегнул мою блузку не как стриптизёрше — а как реставратор, снимающий покров с картины. Каждую пуговицу — отдельно, не спеша, как будто за каждой был свой секрет. Его губы прошли по моей шее, ключицам, груди — и остановились на секунду, будто спрашивая разрешения. Он не требовал, не брал — он предлагал. Его руки касались меня так, будто я была не женщиной, а воспоминанием. Как будто он гладил не моё тело, а что-то, что потерял много лет назад.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Это от ветра.

— Нет. Не от ветра.

Он снял с себя рубашку — старую, клетчатую, с потёртым воротником — и накинул мне на плечи. Она пахла им: табаком, мазутом, одиночеством. Я закуталась в неё, как в броню. И от этого простого жеста мне стало так хорошо, так спокойно, как не было давно.

Он вошёл в меня — не тогда, когда я ждала, а на секунду позже. И эта секунда ожидания была острее, чем всё, что было до. Его движения были глубокими, размеренными, как прилив. Он не гнал, не суетился, не пытался впечатлить. Он просто был — здесь, сейчас, со мной. Мои ноги обхватывали его бёдра, пальцы скользили по его спине, чувствуя каждую мышцу, каждую каплю пота. Я закрыла глаза и вдруг поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Не потому что мне было физически хорошо — хотя было, очень, — а потому что в этом ритме, в этих паузах, в этом молчании я чувствовала себя не объектом, не телом, не «доступной девкой», а женщиной, которую кто-то наконец-то увидел.

Он кончил молча — без стонов, без рычания. Просто замер на секунду, уткнувшись лицом в мою шею, и я почувствовала, как его тело расслабляется. Он не упал на меня, как делали другие. Он осторожно лёг рядом, всё ещё обнимая меня одной рукой.

— Ты хорошая девка, Света, — сказал он. — Только не теряй себя.

— А я себя не теряю, — ответила я быстро, слишком быстро. — Я себя нахожу.

Он не стал спорить. Только посмотрел на меня долгим взглядом — тем самым, которым смотрел там, на матрасе. И я вдруг поняла, что он не верит мне. Что он видит то, чего я сама о себе не знаю.

Он встал, надел рубашку, закурил. У двери обернулся:

— Рубашку оставь себе. Мне она всё равно велика. А тебе... тебе идёт.

И ушёл. Вниз по лестнице, к своему вагончику. Я осталась сидеть на матрасе, в его рубашке, и смотреть на бетонный пол. Парни на балконе всё ещё обсуждали футбол. Ветер всё так же гулял между этажами. Но что-то изменилось. Что-то внутри меня сдвинулось.

Нахожу ли я себя? Или теряю — с каждым новым телом, с каждым новым местом, с каждым новым «пока-прощай», которое звучит ещё до того, как мы успели сказать «здравствуй»? Я не знаю. Может быть, я ищу что-то, что нельзя найти в другом человеке. Может быть, я ищу что-то, что можно найти только в себе. А может, я просто боюсь останавливаться. Потому что когда останавливаешься — начинаешь думать. А когда начинаешь думать — становится страшно.

Рубашка до сих пор лежит у меня в шкафу. Старая, клетчатая, с потёртым воротником. Иногда я достаю её и нюхаю. Но запах табака и мазута давно выветрился. Остался только запах вопроса, на который я до сих пор не знаю ответа.