Так, кто же?

Так, кто же?

Все в нем раскрывалось настежь неутоленной жажде желания: рот, подмышки, заветная дырочка, все, возбуждая, звало проникнуть, овладеть, сливаясь с ним в единую плоть. Казалось, где ни притронься, куда ни ткни — откроется, примет, сладко помучив, доведет до взрыва и примет лаву, поглотив, ни единой капли не выпустит из себя; так плодородная земля принимает в себя все живое и влагу, чтобы выпустить колос или древесный побег.

Раньше партнера никогда не спускал. Из его грозди брызгало всегда после того, как имевший его мокро и липко в него содрогался. При этом его собственные содрогания были какими-то робкими, что ли, словно стеснялся: и он, как подмявший его под себя, обладает тем же орудием любви, той же белесостью, засыхающей на нем самом и на любовнике, которого он обсосал, облизал и довел до экстаза.

Такая, вот, робость. Стеснительность. Наивность или невинность, несмотря на умение, можно даже сказать, мастерство, с которым с первого мига сближения заманивал в сеть, если бы был рыбаком, то рыб, звонкокрылых, если бы был пауком. Похоже, был и тем, и другим. То одно довлело, в иной час — другое.

Проплывая редкой экзотической рыбой медленно, словно в аквариуме перед жаждущими глазами, ощущал на коже прожигающий взгляд, после чего оставалось совершить то, что было делом уменья сближения с существом, его пожелавшим, независимо от возраста и многого прочего.

Женщины тоже, бывало, от него глаз не могли отвести. Но их взгляд не ощущал. Только мужской способен был прожечь, оставив крошечное пятнышко размером в спичечную головку, не отличимую от родинки, которую любовники всегда кончиком языка стремились слизать и с груди, и возле правой подмышки, и на попочке удивительной слегка вытянутой формы, которая бывает у высоких ростом тонких мужчин.

Никто, даже из тех, кто не раз с ним занимался любовью, не мог бы сказать, сколько тому было лет. То казалось, сущий юнец, то опытный молодой человек, то поднаторевший в любовных играх с себе подобными моложавый мужчина.

Он привлекал. Можно даже сказать, партнеров он завлекал. Впрочем, сказать можно много: достоверно о нем никто толком не знал ничего. Где он жил? С кем? Чем еще, кроме совокуплений, он занимался? Вопросы как возникали, так и сами собой пропадали.

К себе не приглашал никогда. Вне закрытого помещения, кроме как взглядом, не позволял к себе даже самым невинным образом прикоснуться. Познакомившись, шел к партнеру, или оба снимали номер в гостинице, обычно от центра чуть в стороне. Везде его знали и провожали взглядом все подвернувшиеся по пути. Некоторые принимали его, пусть за несколько экзотическую, однако же, проститутку, что было не так. Ни денег, ни подарков не брал. За гостиницу платил половину. В баре платил за себя.

Такой, вот, таинственный юноша, похожий на джентльмена, или джентльмен, смахивающий на юношу.

Порой он исчезал. На неделю. На месяц. Потом опять объявлялся неизменно в этом районе не слишком большого города на морском побережье теплого и спокойного моря.

Многие, и местные, и приезжие, и те, с кем провел ночь-другую, и те, кто этого пока только желал, интересовались, друг друга расспрашивали, пытались что-то узнать у барменов, у портье и другого люда, состоящего в услужении и знавшего немало о клиентах своих, часто поболе скоротечных любовников.

Честно скажу: я его домогался единственно возможным и допустимым им способом — взглядом своим прожигал. Но, видно, взгляд мой был силы отнюдь не достаточной, то ли с его кожей контакт не возникал, то ли не на того был направлен, но на меня он не реагировал. И мне, проводящему летние месяцы здесь, на побережье за мелкой литературной работой, приходилось довольствоваться вполне обычным, лишенным особого шарма, экзотики, ясно, тем более, местным услужливым, не слишком умелым, до черноты загорелым аборигенистым пацаньем, зарабатывающим на зиму летним обычным для приморских мест обыденным промыслом.

Как бы один от другого не отличался, общим было одно: в любой темноте, когда снималось последнее, белело так ослепительно, будто сама луна проникла в комнату, разделась и, сдернув трусы, припала губами к тому, к чему приморские пацаны привыкают припадать сочными губами с возраста невеликого, а затем, выгнув попку, подставила, приняла, вытерлась, оделась, сунув небрежно деньги в карман, будто не за этим явилась, и, чмокнув напоследок куда попала — в щеку, в губы или же в нос, удалилась, напомнив, где ее всегда поздним вечером или же ранней ночью можно найти.

Спасибо им, пацанам. Некоторое время они меня от мыслей несбыточных о том, кого мой взгляд прожечь был неспособен, своим невеликим умением отвлекали. Но их сил хватало совсем ненадолго.

Лето в этих местах совершенно безоблачное, так что луна почти всегда была на месте своем, попой стену парка подпирая усердно, и фыркала недовольно, если клиент выбирал не ее, а такого же белопопого пацана.  

Его, загадочно-экзотичного, среди пацанья не было никогда. Даже близко не подходил. Оставалось подозревать, что и попа у него не светлее всего остального.

Вот так-то его и узнаем. Если приведется взглядом прожечь и дальнейшее само собой воспоследует.  

Явление гения любви в этом городе, куда летом в поисках легкой приморской любви немалые толпы съезжались, было вовсе не удивительно. Где как не здесь? Не в холодном же зимнем северном городе такому случиться.

Город был необычайно спокойный. В тихом омуте мифы водятся. А где же еще им водиться?

Из разношерстных рассказов не слишком убедительно, однако фактически непреложно проистекало, что призрак, кумирно город завороживший, это некий крылатый юноша, вроде бы как Купидон, однако же, сатане подобный с копытами и рогами. Понятно, глупые враки. Только все только о призраке и только так говорили, и утверждавшие, что мощью его насладились: не забыть по гроб жизни, и те, кто его мужество только желали жадно познать.

Не раз и не два я слышал рассказы о неуловимом экзотическом гуру любви, доставлявшем неимоверные, невиданные, неслыханные наслаждения. Рассказчики, особенно после двух-трех кружек пива или нескольких бокалов вина, возбуждались настолько, что успокоить их жажду по прекрасному незнакомцу было почти невозможно. На вопрос, что в нем было необычного, чрезвычайного, неизведанного, никто ответить не мог: ни единого фактика, ни малейшей подробности происшедшего, словно все случилось во сне. А сны, как известно, большинством людей забываются моментально. Проснулся — и все, какой-то смутный туман, мутная пелена.

Рассказы эти, мелькавшие в разных местах, окраску различную принимая, были неким смешением легенд о Фаусте и Мефистофеле (последний был на первом, разумеется, плане) с легендами о Дон Жуане. Мефистофель покорял и соблазнял интеллект, а Дон Жуан — чувства, эмоции. Если бы кто-то один, я бы, наверное, устоял. Но удар по мозгам и сердцу одновременно был сверх моих юных сил. Немец с испанцем, совокупившись, меня победили.

Это задним числом я способен цельное на составляющие разложить. Тогда все само собой происходило, анализу не поддаваясь, на который я и не был способен. Если б соткался кто, кому мог бы довериться, может бы и рассказал, но такого невозможно представить, даже задним числом не могу предположить, что подобный слушатель-советчик сыскался. Так что мои бедные мозги и мое несчастное сердце должны были сами, без помощи посторонней справляться с непосильной задачей.

По ночам вместе с луной мы выходили на быстро к тому времени пустеющие улочки: я — чтобы гоняться за призраком (мое излюбленное занятие), она — ловитву мою освещать (для этого и была создана). В отличие от меня, у нее получалось совсем даже не плохо. Я же пытался ухватить миф за хвост, которого у него не было вовсе. Какой хвост у мифа? Вы о чем? Вы здоровы?

В полнолунье в фонарях, по мнению моему, вообще нужды не было никакого. Но городские власти думали по-другому, так что излишек света меня угнетал, делая и без того бесполезные поиски совершенно до смешного бессмысленными. Поиск — разгадывание тайны. А какая тайна, если узкую улочку видишь от края до края, по крайней мере, до поворота.

Новыми в этом городе считались дома, построенные тому назад век-полтора. Большая часть зданий была немереной старины, они на пол-этажа, даже поболе в землю вросли. Потеряться здесь было никак невозможно. Как куда бы ни шел, все едино выйдешь на центральную площадь: храм, магистрат, десяток самых богатых домов, на первых этажах которых — рестораны, бары, кафе. Мимо их широких окон, заканчивая свой лунный обход, заглядывая в поисках экзотического желанного незнакомца, я проходил, напоследок навещая один из баров, где выпивал бокал вина в надежде на успех завтрашней ночью.  

Обычная пустая ночь поисков — что ж, к такому привык. Хуже, когда, обманываясь, на ложный след напав, обманкою соблазнившись, надеждами переполнившись, за призраком устремлялся. Каково же было разочарование, какой силы удар, когда надежда оборачивалась пустой полой пустячностью: силуэт расплывался и, казалось мне, хохоча над неудачником, в желтом свете луны растворялся беззвучно, бездымно.

А как еще прикажете призраку исчезать? Вежливо с преследователем распрощаться? Нагловато мигнуть? Иногда, впрочем, мне казалось, что именно так призрак надо мною глумится, тягой к несбыточному заражая.

Может, существует такая болезнь? Если да, то это как раз про меня. Рассказы о таинственном гуру любви, поразив воображение, вроде достоевских трихин, в мозг мой проникли и мной управляют. Если так, то, похоже, луна — их союзница.

Бывало, мои больные, зараженные ядом мифа мозги, заставляя глаза обмануться, швыряли тело за тенью, которая скрывалась в замурованных со Средневековья комнатах, до сих пор не обнаруженных и служивших совместному творению Мефистофеля и Дон Жуана пристанищем от непогоды и таких, как ваш покорный слуга, юношей, одержимых несбыточными мечтами.

Слишком активные поиски рая ведут прямо в ад. Я бы так подытожил.

Много чего из ночных своих поисков мог бы порассказать. Времена были такие: мелочная работа, мелочные происшествия. Конечно, есть охотники из мухи делать слона, я не из их, однако, числа.

Несмотря на очевидную бессмысленность, явную бесполезность, каждую ночь я на поиски выходил, магической силе луны подчиняясь. Может, лунатиком сделался, сам того не заметив?

Бессмысленность и бесцельность существования — верный путь скатиться в депрессию, из которой путь назад очень непрост, нередко и невозможен. Может, призрак был предупреждением: остановись, берегись, существует ли гуру или он выдумка, не очень и важно. Главное, тебя он влечет, как бы в какую-то яму не затащил. Увы, этим словам, которые сам же сказал себе, я не внял, продолжая за миражом, за фата моргана гоняться по улочкам и переулкам, продолжающим врастать в то далекое прошлое, когда призракам здесь было совершенно привольно.

Мало-помалу, однажды мелькнув, мной овладела дикая коварная мысль: если я сумею овладеть этим фантомом, познаю его и опишу, получится нечто еще невиданное, а когда на место мелкой литературной работы явится грандиозное, тогда…

Здесь мысли и мечтания уносились так далеко, что мое земное естество, удовлетворявшееся пацанвой, просто-напросто не поспевало, падая по пути и скатываясь, мечтами булькая, прямо в болото, из которого выбраться на сушу было никак невозможно.

Словом, я стал одержимым рабом идеи: найти, догнать этого легендарного гуру, познать его и так далее — через тернии к звездам, хотя в моем случае правильней было б сказать, не к звездам — к луне.

Кто или какие обстоятельства заронил-заронили в мою бедную юную голову эту ядовитую мысль — если бы знал, солому бы подстелил. Не знал. Не ведал. Соломы не было. А главное, не считал эту мысль ядовитой. Напротив, она казалась мне очень разумно-естественной. Разве творческая мысль не связана теснейшим образом с сексуальностью?

Общая мысль. Прадедушку Фрейда даже поминать неприлично вместе со знаменитой кушеткой, последовавшей из Вены за хозяином в Лондон.    

Это хорошее к лучшему имеет стремление развиваться. Плохое развивается к худшему. Это как раз было со мной. Вместо того, чтобы мысль о райском наслаждении напрочь отбросить, удовлетворившись мальчишками, я, увы, уверовав в достижимость на земле идеала, отказал в благосклонности пацанью.

Началось и поехало. Сон. Аппетит. Словом, от ужасно скверного к жутко худшему!

Сколько раз бывало: казалось — настиг, миг — и ухватишь, ан нет, сорвалась рыба с крючка, хвостом надежда вильнула — и обманула, оставив горечь разочарования пережевывать.

Я гнался за тенью. Моя тень за мною гналась. Такие, вот, гонки. Теней состязанье. Попробуй друг в друга не врезаться, попробуй избежать катастрофы.

Глядя со стороны на безумие реальных поисков нереального вполне материально существующим мною не существующего вне сознания моего, хорошо бы детектив написать.

Я-следователь за мною-преступником следую по пятам, его тень за хвост норовя ухватить. Зачем? Разве детектив может задаваться таким мерзостно бесполезным вопросом? Если задался — из детективного сообщества сам себя напрочь изгнал, поганой метлой вымел, будто не был, не участвовал, не состоял.

Однажды, почти накануне запланированного задолго отъезда, луна меня подвела. Тучи, туман, нечто похожее на дождь, словом, луны вовсе не видно, фонари едва муть на несколько шагов пробивают. Думал-гадал: ясно, что уж в такую погоду ни на что надеяться не приходится. Если призрак не поленится явиться, то уж с тем только, чтобы от души поглумиться, над незадачливым искателем приключений поиздеваться.

Так было в ту недосужую ночь. Прошел по кругу, от фонаря до фонаря округу знакомую, как говорится, до слез обозревая. На этот раз призрак играть со мной в прятки, за нос водя, нужным не посчитал. Поленился. И впрямь, в такую погоду даже собаку…

В баре находились две-три персоны, сидящие по одиночке, уткнувшись в невеселые, как видно, мысли свои. В такую погоду не грех пиву-вину изменить в пользу чего-то покрепче.  

Виски не взбодрил. Не согрел. Заказал еще и еще. Наверное, в безлунье и виски силу теряет. Убедившись, что эта гипотеза точна и верна, хотя, конечно, требует полноты доказательств, чему надо будет посвятить ближайшие безлунные ночи, я двинул из бара.

Понятное дело, домой. Куда же еще?

Пять минут — и добрался. Теперь по лестнице на второй этаж, две комнаты на котором, с отдельным входом заметьте, еще несколько дней будут моими. Так что, если луна не подведет, то и ночи поисков впереди еще предстоят.

На этой обнадеживающей мысли я оступился и едва не свалился с лестницы вниз. Однако же удержался, дошагал, как положено, до двери, и, чтобы не искушать судьбу, стянув с себя не то, чтобы мокрое, но какое-то влажное, вязкое, склизкое, очутился в постели и обнаружил, что там кто-то есть.

Попытался заговорить — молчание, в ответ на которое я сумел лишь промычать. Зато попытка осязательного контакта была с неким, в моей постели без моего позволенья лежащим, встречена вполне дружелюбно.

Знаете, как это бывает. Само собою вышло, если угодно, случилось. Я его ласкаю во всех для этого местах предназначенных, он тем же мне отвечает. Сухие подушечки пальцев с потной мошонкой соприкасаются, всасываясь, въедаясь, впиваясь, отчего обе плоти вздрагивают и дрожат долго, освободительно и протяжно.

Нащупал в темноте рот, ввел — язык и губы сделали свое дело, в ответ в мой рот и его отросток протиснулся. Я в попу кончил — он в меня тоже спустил. Я обессилел — он тоже устал.

Вдруг луна сквозь туман блеснула как-то очень уж весело, словно язык показала.

Мне? Ему? Нам обоим? Себе? Пацанятам, от непогоды по домам разбежавшимся?

Утром проснулся — соображаю, что это было? Рядом, понятное дело, нет никого.

Но кто-то же был?

Не луна же, ее всю ночь не было и в помине, только на миг малый блеснула, словно по глазам чем-то остро заточенным полоснула.

Так, кто же?