Лидочка. 9. Русалочка

Лида тайно переписала в тетрадку из маминого дневника самые красивые места, как туристы своими фотоаппаратами запечатлевают живописные достопримечательности. Раньше ей казалось, что у матери была тяжелая серая будничная жизнь, но, читая дневник, Лида поражалась, какой духовной красотой был наполнен её внутренний мир.

«До чего нежен мир девических грёз... » - вычитывает она своё любимое. (Ах, как порой горячи взгляды Аркадия Борисовича, пусть они и брошены украдкой. Но ведь у него жена?) А он, пожалуй, если судить со стороны, смотрит на Лиду как мужчина на женщину. Но что это значит? У неё, конечно, никакого опыта, она наивна, мечтательна, и, что самое ужасное, - похоже, она влюблена?

«... Поверьте: моего стыда

Вы не узнали б никогда... »*

Смутно, очень исподволь, на ощупь, работает её женское чутьё и сердце. Любит ли она его? Ах, да как такое можно даже спрашивать? Любит ли он её, глупенькую влюблённую девочку? Ну как можно о таком говорить и даже думать? А, между тем, ну зачем он так смотрит?

Её истомила сладостная  усталость, тетрадь падает куда-то в ноги.

«Лида, ты спишь? » - спрашивает мама. Зайдя за разделяющую их кровати занавеску, она тушит лампу, и, не удержавшись, долго всматривается в лицо дочери. «Хорошенькая. Хотя бы не сглазить, хотя бы не обманул кто, хотя бы всё у неё в жизни было так же хорошо», - вздыхает, уходя на свою половину.

***

Первые его цветы она чуть не выбросила.

- Аркадий Борисович... - начинает она, совершенно забыв уже о странных, отталкивающих желтых цветах самого первого из подаренных букетов. Цветах, название которых никак не могла вспомнить и которые принесла домой как подношение подоконнику, чтобы и не обидеть начальника, но и не видеть их на своем столе. Увядшие, они вскоре отправились в мусорное ведро.   Следующие, желтые розы, ей очень понравились, и она намерилась держать их у себя на столе, когда на следующее утро поступили новые. И так между ними, ей и директором, проросла удивительная цветочная идиллия, наполненная нежным благоуханием весны, а теперь уж и лета.

- Здесь никого нет, только мы с тобой. Не Аркадий Борисович, а Аркадий. Просто Аркадий.

- Хорошо, Борисович Аркадий.

- Нет, не так, моя дивная хитрица. Не Борисович. Аркадий. Повтори!

- Аркадий! - выдыхает она сладкое заветное имя, и у неё отчего-то кружится голова.

Аркадий. Аркадия. Ей представляется Аркадия, прекрасная страна свободы, где вольно бродят овцы, где играют на свирели пастухи, и порою, ахнув, материализуются прямо из воздуха девы, нимфы, чтобы тут же, тихо смеясь, опять раствориться в тумане.

Он кладёт ей на плечи руки. Как он любит. И как любит она. Нежно, проникновенно. Но это простое нечто, естественно-невинное нечто всё же проникает в неё - сначала разливаясь золотистым теплом по плечам, а потом, розовея, краснея, стекает всё более вниз, вниз. Потом, убирая руки, он отходит слегка, чтобы полюбоваться на всю её юную красивую фигуру. У неё хороший, отменный, подходящий для комсомолки рост - немного, на полголовы ниже него.

Но что, если он, видя её сзади, заметит эту чертову попу? Грудь у неё маленькая, девичья, тут она за себя совершенно спокойна, но вот задница - она так нескромно выдаётся круглыми  ягодицами, на которые часто устремляются нескромные мужские взгляды. Это была не столько широта таза, как сама закругленность и выгнутость, которая создавалась, если смотреть на попу в профиль, красивым перепадом из тонкой талии в чувственные упругие ягодицы, этакий свойственный некоторым женщинам кошачий прогиб. К тому же она много движется, да и вообще спорстсменка. Спорт сменка, - улыбается она, разделяя слово и воображая спорт как смену занятий, прекрасную юную здоровую смену. И ей хочется от смущения убежать на стадион и бегать там, бегать, пока румянец щек не станет тускнеть на фоне разгоряченного бегом тела.

- Сменка спорта, - вдруг говорит он, и Лида, не понимая, оборачивается, всматривается. Он делает игривый взмах ладонью изнутри наружу, который словно обозначает какое-то выбрасывание, отбрасывание, сброс.

- Что, Аркадий, что ты хочешь, милый? - робко шепчет она, боясь опять назвать его по ошибке Борисовичем.

- Сними!

- Это? - пугаясь, спрашивает она, проведя руками по летней лёгкости платья.

- Да!

Она, смущенно пригибаясь, расстёгивает перламутровые пуговицы, и, неловко, рывками, стягивает с себя платье, испуганно и робко выпрямляясь.

- Прелестно. Прелестна, - говорит он, улыбаясь, опять делая игривый взмах ладонью.

- Бюстгальтер?! - перепуганно и тихо вскрикивает она, надеясь, что всё же не это, что она ошиблась, и что он в данном случае желал выразить жестом совсем иное.

Но он, закусив нижнюю губу, одобрительно кивает, твердо говорит:

- И как можно скорее! - Потом, словно передумав. - Впрочем, нет, делай это в своём стиле, так будет даже лучше.

Ах, ну Боже мой, какой стыд. Но, с другой стороны, как можно не подчиниться, когда это он просит, когда это он говорит и так хочет? Оставшись совсем голою, не зная, куда деться от такой напасти, она кидается, смутившись, вперёд, и он подхватывает свою прелесть на руки. Не понимая, не зная, что можно, что нужно сейчас говорить и делать, она утыкается в слегка залысивающийся лоб (хотя, может быть, это висок?) и гладит мелкие кудряшки, на которых как будто застыли капли воды, как если бы он только что вынырнул из моря. «Русалка на руках у… - томно и сладко думает она, - на руках у… - и, не зная, каким же символом обозначить его в этой идиллии, упрощая, шепчет, - русалка на руках у него, вынырнувшего из моря».

---

* - Пушкин, "Евгений Онегин" (Письмо Татьяны к Онегину)