Светкины приключения. История 5 или Порно истории

Хроники одной королевы случайностей.

В закутке на вокзале.

У меня был секс на вокзале. В закутке между камерой хранения и автоматом с газировкой, если быть точной. Но это был не просто секс. Это был спектакль. С поэзией, домашней настойкой и таинственным незнакомцем богемного вида.

Началось всё с того, что я застряла в чужом городе. Не в том смысле, в котором застревают героини романов — с приключениями, погонями и роковыми страстями. А в самом прозаическом: я просто не успела купить билет на нормальный поезд. Предыдущий ушёл, билетов не было, и мне пришлось брать на проходящий — тот, что прибывает в три часа ночи. Три часа ночи! Это не время для поездов. Это время для призраков, для лунатиков и для таких, как я, — кто вечно опаздывает.

Вокзал ночью — особое место. Днём он кипит, орёт, пахнет пирожками и чьими-то духами. Ночью он затихает, но не засыпает. Он становится другим. Бомжи на лавках спят, накрывшись газетами. Дежурный полицейский зевает у турникета. Уборщица моет полы — медленно, методично, как будто выполняет ритуал. В зале ожидания — несколько таких же несчастных, как я: командировочный с потёртым портфелем, бабушка с сумкой-тележкой, пара студентов, спящих в обнимку на рюкзаках. И тишина. Особая ночная вокзальная тишина, в которой каждый звук отдаётся эхом.

Я не хотела сидеть в зале ожидания. Там было душно, пахло хлоркой и чужой усталостью. Я пошла в буфет — крошечный, с пластиковыми столиками и меню, написанным мелом на доске. Заказала кофе. Кофе был отвратительным — растворимый, слишком сладкий, с привкусом металла из автомата. Но это был кофе. И он был горячим.

И тут я увидела его.

Он сидел за соседним столиком, заваленным бумагами. Листы, исписанные нервным почерком, блокнот в кожаном переплёте, пара книг в мягких обложках. Сам он был в берете. В берете! На дворе двадцать первый век, а он сидел в берете, как французский поэт-символист, и что-то черкал на полях рукописи. Ему было лет тридцать. Тёмные кудри выбивались из-под берета. Узкое лицо, острый подбородок, глаза — глубокие, тёмные, слегка безумные. Он был похож на человека, который только что вышел из бара на Монмартре, перепутал эпохи и застрял здесь. Я не могла отвести взгляд.

Он поднял глаза и поймал мой взгляд.

— Вы тоже не спите? — спросил он. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой — голос человека, который много говорит вслух, когда рядом никого нет.

— Жду поезд, — сказала я. — В три ночи.

— А я жду вдохновения, — сказал он. — Поезд — это, наверное, проще. У поезда хотя бы есть расписание.

— Вдохновение не приходит по расписанию?

— Вдохновение — это как женщина. Оно приходит, когда хочет. И уходит, когда хочет. А ты сидишь и ждёшь. Как дурак.

Я усмехнулась.

— Сравнение красивое, но сомнительное.

— Все красивые сравнения сомнительны. В этом их прелесть. Меня зовут Арсений.

— Света.

— Света, — повторил он, пробуя моё имя на вкус. — Хорошее имя. Светлое. В нём есть свет. Вас родители так назвали или вы сами?

— Родители. А что, имя можно выбрать самой?

— Можно. Я, например, выбрал себе псевдоним. Но вам не скажу. Псевдоним — это тайна. А тайна — это единственное, что делает человека интересным.

— А вы интересный?

— Я — невероятно интересный, — сказал он без тени смущения. — Но только когда пьян. Или когда читаю стихи. Хотите стихов?

— Хочу.

Он взял со стола один из листов, откашлялся и начал читать. Это были не его стихи — кажется, Бродский. Или Мандельштам. Я не очень разбираюсь в поэзии, но он читал так, что разбираться было не нужно. Его голос наполнял слова смыслом, которого я раньше в них не слышала. Он читал про время, про смерть, про любовь. Про то, что «мы живём, под собою не чуя страны». Про то, что «наши речи за десять шагов не слышны». Про то, что «век скоро кончится, но раньше кончусь я». Буфетчица дремала за стойкой. Полицейский у турникета зевал. А я слушала — и забыла про всё. Про дурацкий кофе. Про поезд. Про то, что на мне старый свитер и немытые волосы.

— Это невероятно, — сказала я, когда он закончил. — У вас талант.

— Это не мой талант, — он помахал листом. — Это чужие стихи. Мой талант — только в том, что я умею их читать. Хотите моих?

— Хочу.

Он прочитал свои. Они были сырыми, немного корявыми, но в них было что-то живое. Что-то настоящее. Он писал про одиночество, про ночные поезда, про женщину, которая ждёт на перроне, про то, что «все мы — пассажиры случайных составов, и каждый рельс ведёт в никуда, но по пути можно выпить чаю». Я засмеялась на этой строчке, и он улыбнулся.

— Вам нравится?

— Мне нравится. Особенно про чай.

— Чай — это важно. Чай — это то, что держит нас на плаву. Кофе — тоже. Но кофе здесь отвратительный.

— Согласна.

— Хотите настойки? — он вдруг оживился, порылся в своём рюкзаке и достал небольшую стеклянную бутылку. — Домашняя. На апельсинах. Сам делал. Двадцать градусов, не больше. Пьётся, как сок. Обжигает, как юность.

— Вы поэт, алкаш или алхимик?

— Я всё сразу, — сказал он. — Это называется «богемный образ жизни». Очень удобно: никто не ждёт, что ты будешь нормальным.

Мы пили настойку из пластиковых стаканчиков. Она действительно была вкусной — сладковатой, с ярким апельсиновым ароматом и мягким согревающим послевкусием. Она не обжигала горло, как водка, а нежно гладила его, как бархат. После второго стаканчика мир стал ещё более приятным местом.

— Куда вы едете? — спросила я.

— На фестиваль, — сказал он. — Поэтический. В лесу. Там будут читать стихи, жечь костры и пить настойку. Я там выступаю. Вернее, читаю. Вернее, пытаюсь.

— И как, получается?

— Иногда. Иногда мне аплодируют. Иногда кидают помидорами. Но я не жалуюсь. Помидоры — это тоже внимание. А поэту нужно внимание. Иначе зачем всё это?

— А зачем всё это? — спросила я.

— Что — это?

— Вообще. Жизнь. Стихи. Поезда. Вокзалы.

Он задумался. Потом снял очки, протёр их краем шарфа и снова надел.

— Знаете, Света, — сказал он медленно, — я думаю, что жизнь — это черновик. Понимаете? Мы все пишем черновик. С помарками, с ошибками, с зачёркнутыми строфами. И никто не знает, когда попадёт на чистовик. Может быть, никогда. Может быть, после смерти. А может быть, чистовика вообще не существует — и это и есть свобода. Можно писать как угодно. Можно перечёркивать. Можно рвать на куски. Никто не поставит оценку.

— А если поставит?

— Тогда это плохой критик. А плохих критиков не слушают. С ними пьют настойку и читают им Бродского.

Он говорил это так серьёзно, так убеждённо, что я вдруг поймала себя на мысли: я ему верю. Верю этому странному человеку в берете, с бутылкой домашней настойки и блокнотом, полным корявых стихов. Он не пытался меня впечатлить. Не пытался затащить в постель. Не пытался казаться кем-то другим. Он просто был собой — нелепым, смешным, глубоким, как лужа после дождя. И я вдруг почувствовала то самое. То, что чувствуешь нечасто. Доверие. Желание быть рядом. Желание прикоснуться.

— Арсений, — сказала я.

— Да?

— А вы когда-нибудь целовались с незнакомками на вокзалах?

Он поднял бровь.

— Честно? Нет. Но всегда мечтал.

— Тогда идите сюда.

Он пересел за мой столик — вместе с блокнотом, бутылкой и шарфом, который волочился по полу. Мы поцеловались. Его губы были тёплыми, с привкусом апельсиновой настойки и табака. Он целовался так же, как читал стихи — с чувством, с расстановкой, как будто каждое движение имело значение.

— Там есть закуток, — прошептала я, отрываясь от его губ. — Между камерой хранения и автоматом с газировкой. Я видела, когда искала туалет.

— Между камерой хранения и автоматом, — повторил он задумчиво. — Это звучит как название для стихотворения.

— Напишешь потом. Сейчас — пойдём.

Мы встали. Буфетчица по-прежнему дремала. Полицейский всё так же зевал у турникета. Никому не было до нас дела. Мы прошли через зал ожидания — мимо спящего командировочного, мимо бабушки с тележкой, мимо студентов, которые всё ещё спали в обнимку, — и оказались в том самом закутке.

Это было идеальное место для тайного свидания. Узкое пространство, зажатое между стеной и рядом металлических ячеек камеры хранения. С одной стороны — холодный металл, с другой — штукатурка. Над головой — тусклая лампочка. В углу — автомат с газировкой, который давно не работал, но всё ещё пах сладким сиропом и детством. Здесь нас никто не мог увидеть. Только услышать — если бы мы издавали звуки.

— Ты уверена? — спросил он шёпотом.

— Абсолютно.

Я расстегнула его брюки. Он задрал мою юбку. В закутке было тесно — гораздо теснее, чем в машине, чем в палатке, чем где бы то ни было ещё. Его спина упиралась в автомат с газировкой, моя — в камеру хранения. Мы были как два пазла, которые наконец-то нашли друг друга. Его пальцы скользнули по моему бедру. Мои — по его груди, под рубашкой, которую я расстегнула, не отрываясь от его губ.

Он вошёл в меня — аккуратно, в этой тесноте иначе было нельзя. Его движения были сдержанными, но глубокими. Я обхватила его ногами, упёрлась спиной в холодный металл камеры хранения и закрыла глаза. Где-то далеко, в зале ожидания, объявили посадку на какой-то поезд. Женский голос пробубнил: «Скорый поезд номер... прибывает на третий путь... ». Арсений на секунду замер.

— Твой? — спросил он шёпотом.

— Нет. Мой — в три.

— Тогда у нас есть время.

Он продолжил — теперь увереннее, ритмичнее. Я зажимала рот ладонью, чтобы не стонать слишком громко, но это было трудно. Очень трудно. Потому что он был умелым. Потому что его пальцы на моих бёдрах. Потому что его дыхание на моей шее. Потому что камера хранения холодила спину, а его тело — горячее, живое — прижималось ко мне спереди, и этот контраст сводил с ума.

Где-то в коридоре раздались шаги. Уборщица. Она шла, толкая перед собой тележку с ведром и шваброй. Колёсики скрипели — «скрип-скрип, скрип-скрип». Мы замерли. Арсений прижал палец к моим губам — «тихо». Я затаила дыхание. Шаги приблизились, прошли мимо нашего закутка — я видела через щель, как мелькнула её синяя униформа, — и удалились. Мы выдохнули.

— Это было близко, — прошептал он.

— Это было прекрасно, — ответила я.

Он тихо засмеялся и поцеловал меня — нежно, благодарно. Его движения возобновились — теперь быстрее, глубже. Я чувствовала, как внутри нарастает та самая волна — горячая, тугая, неудержимая.

— Арсений, я сейчас...

— Да, — выдохнул он. — Давай.

И я кончила — с тихим стоном, который он заглушил поцелуем. Моё тело содрогнулось, и он кончил тоже — сразу за мной, уткнувшись лицом в мою шею.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, в этом тесном закутке, дыша тяжело и часто. Автомат с газировкой пах сиропом. Камера хранения холодила спину. Где-то снова объявили посадку. Где-то лаяла собака. Мир продолжался.

— Знаешь, — сказал он, поправляя берет, — когда я сегодня проснулся, я не думал, что закончу день в закутке между камерой хранения и автоматом с газировкой. С прекрасной незнакомкой. После чтения Бродского. И домашней настойки.

— А когда я сегодня проснулась, — ответила я, — я не думала, что встречу поэта в берете. Который угостит меня настойкой. И прочитает стихи.

— Значит, у этого дня был план, — сказал он. — Просто он нам не сказал.

— Ты веришь в план?

— Я верю в случайности. И в стихи. И в то, что настойка на апельсинах способна изменить жизнь.

— Ну, жизнь она, может, и не изменила, — я застегнула блузку, — но вечер скрасила.

Мы вернулись в буфет. Он дописывал свои стихи. Я допивала остывший кофе. Когда объявили мой поезд, он поднял голову и посмотрел на меня.

— Света, — сказал он.

— Что?

— Я написал стихотворение. Вернее, начал. Хочешь послушать?

— Хочу.

Он откашлялся и прочитал:

«В закутке между камерой хранения и автоматом с газировкой,

Где пахнет сиропом и прошлогодним снегом,

Где тени случайных прохожих скользят по стенам, как рыбы,

Там, где время застыло в пластиковом стаканчике,

Я встретил тебя — незнакомку с глазами цвета кофе,

С голосом, от которого хочется жить,

С губами, от которых хочется умирать.

Мы не обменялись номерами — зачем?

Номера забываются, стихи остаются.

И если ты когда-нибудь прочтешь это —

Знай: в ту ночь я не ждал поезда. Я ждал тебя».

Я молчала. Потому что в горле стоял ком. Потому что это было, чёрт возьми, красиво. Потому что никто никогда не писал мне стихов.

— Спасибо, — сказала я наконец. — Это... это лучшее, что мне когда-либо посвящали.

— Рад стараться, — он улыбнулся. — А теперь — беги. Твой поезд.

Я поцеловала его в щёку, схватила сумку и побежала на перрон. Он остался в буфете — со своим блокнотом, своим беретом, своей настойкой и своими стихами. Когда поезд тронулся, я посмотрела в окно. На перроне никого не было. Только фонари. Только ночь. Только стук колёс.

Я ехала и думала: интересно, опубликует ли он это стихотворение? Прочитает ли его на фестивале? Будут ли ему аплодировать или кидать помидоры? И главное — что он написал обо мне? Какое слово подобрал?

Я, наверное, никогда не узнаю. Но это не важно. Потому что у меня осталось это стихотворение — в голове, в сердце, где-то под рёбрами. И оно стоило любого опоздания на поезд.