Светкины приключения. История 4 (Секс истории)

Хроники одной королевы случайностей

В КАФЕШНОМ ТУАЛЕТЕ НА ВОКЗАЛЕ

У меня был секс в кафешном туалете на вокзале. Нет, не в том чистеньком, с сушилками для рук и охранником на входе — в том, где кафельная плитка помнит ещё советские времена, где в углу стоит ведро с хлоркой, а на стене висит объявление «Не курить». И вспоминается песня Земфиры: «Курить — значит жить». Пахло там соответственно: хлоркой, мочой, чужими судьбами и дешёвым освежителем с запахом «морской бриз», который не мог перебить ничего, но отчаянно старался.

Было около одиннадцати вечера. Я ждала последнюю электричку — ту, что приходит тогда, когда все нормальные люди уже спят, а ненормальные сидят в вокзальном буфете и пьют растворимый кофе. Я как раз была из ненормальных. Кофе был отвратительный — горький, пережжённый, с кислым привкусом растворимого молока. Я пила его маленькими глотками и смотрела на людей. Командировочный с потрёпанным портфелем. Бабушка с сумкой-тележкой. Пара студентов, которые громко смеялись и обсуждали какую-то компьютерную игру. И он.

Он сидел через три столика от меня. Обычный. Не красавец. Не урод. Просто мужчина лет тридцати, в тёмной куртке, с недельной щетиной и глазами, которые смотрели на меня слишком долго, чтобы это можно было списать на случайность. Я тоже смотрела. Не из вежливости. Из любопытства. Мы играли в гляделки — кто первый отведёт взгляд. Я не отвела.

Он встал, подошёл к моему столику, наклонился. От него пахло табаком, железной дорогой и чем-то ещё — тем самым запахом одиночества, который я узнаю из тысячи. Одиночество пахнет не потом и не грязью. Оно пахнет временем — долгим, пустым, которое некуда девать.

— Здесь есть туалет, — сказал он без всяких предисловий.

— Я знаю, — сказала я.

— Ты хочешь?

— Да.

Всё. Больше слов не понадобилось. Я не спросила, как его зовут. Он не спросил, как зовут меня. Мы не говорили о погоде, о поездах, о том, что вокзал — самое грустное место на земле. Мы просто встали и пошли.

Туалет был крошечным — полтора на полтора метра, не больше. Раковина с ржавым краном, из которого капала вода. Треснувшее зеркало. Пол был мокрым, и я старалась не думать, почему он мокрый. Замок на двери отсутствовал — пришлось подпереть дверь шваброй, которая стояла в углу, и молиться, чтобы никто не дёрнул слишком сильно.

Он прижал меня к стене — холодный кафель обжёг лопатки даже сквозь блузку. Но вместо того чтобы задрать юбку, он вдруг опустился передо мной на колени. Прямо на мокрый пол. Я посмотрела на него сверху вниз — и в этом был свой, особый кайф. Мужчина на коленях. В грязном вокзальном туалете. Передо мной. Незнакомец. Без имени. Без прошлого. Без будущего.

Он стянул мои трусики — не резко, а медленно, как будто разворачивал подарок. Его пальцы скользнули по моим бёдрам, дыхание обожгло кожу. Я оперлась спиной о холодный кафель и закрыла глаза. Его язык оказался неожиданно нежным для человека с такими грубыми руками. Он знал, что делал. Не суетился, не тыкался вслепую, как молодые. Двигался медленно, ритмично, то усиливая нажим, то почти отстраняясь — дразнил. Мои пальцы вцепились в его волосы. Я застонала — громче, чем хотела, — и тут же прикусила губу.

За стеной, в общем зале, работал телевизор — бубнил что-то про погоду на завтра. Где-то далеко объявили посадку на поезд. В соседней кабинке кто-то спустил воду, и трубы загудели, как проснувшийся зверь. Этот гул смешался с моим дыханием, с его движением, с ритмом, который становился всё быстрее. Мои колени подогнулись. Он почувствовал это и подхватил меня под бёдра — уверенно, сильно, — прижимая к стене.

А потом он встал и вошёл в меня — не так, как я ожидала. Не сзади. Он развернул меня лицом к зеркалу и вошёл, глядя на нас — на наши отражения, на моё раскрасневшееся лицо, на его руки на моей талии, на то, как мы двигаемся вместе. Это было странно и остро — видеть себя со стороны в такой момент. Как будто я была не только участницей, но и зрителем. Как будто это был не просто секс, а маленький спектакль для двоих. Единственных зрителей. Единственных актёров.

— Смотри, — прошептал он мне на ухо. — Смотри на нас.

И я смотрела. На то, как его пальцы скользят по моему животу, по груди, по шее. На то, как мои губы приоткрываются в беззвучном стоне. На то, как капли пота на его лбу отражают тусклый свет лампочки над раковиной. На треснувшее зеркало, которое делало нас немного уродливыми и немного прекрасными одновременно.

За стеной два студента продолжали спорить о компьютерной игре. «Да ты просто не умеешь танковать! » — донёсся приглушённый голос. Мы оба замерли на секунду, а потом прыснули от смеха. Он уткнулся лицом в мою шею, заглушая хохот. Я кусала губы, чувствуя, как его тело всё ещё внутри меня, и этот смех — неожиданный, почти детский — делал всё происходящее ещё более настоящим.

— Тише, — прошептал он, хотя сам еле сдерживал улыбку. — А то нас спалят из-за твоих танков.

— Это не мои танки, — прошептала я в ответ. — Это твои.

Мы оба снова засмеялись. Швабра дрогнула. Кто-то прошёл по коридору. Мы замерли. А потом, когда шаги стихли, он продолжил — медленно, глубоко, как будто у него было всё время мира. Я смотрела в треснувшее зеркало, и мне казалось, что я вижу не нас, а какую-то другую пару — без прошлого, без будущего, только здесь и сейчас. И от этой иллюзии было хорошо. Почти так же хорошо, как от его движений.

Он кончил неожиданно — резко, с глухим стоном, уткнувшись лбом мне в затылок. Его пальцы сжали мои бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки. А потом он осторожно опустил меня на пол. Мои ноги дрожали. Он застегнул джинсы. Я поправила юбку, пригладила волосы. Мы посмотрели друг на друга в треснувшее зеркало — и оба улыбнулись. Не как любовники. Как сообщники.

— Твой поезд скоро? — спросил он.

— Через час.

— Мой тоже.

Мы вышли из туалета — сначала он, через минуту я. Швабра, которая держала дверь, с грохотом упала на пол. Какая-то женщина, мывшая руки у раковины в общем зале, посмотрела на меня с подозрением. Я улыбнулась ей самой невинной улыбкой. Он уже сидел через три столика от моего — на том же месте, где я заметила его впервые, — и допивал свой кофе. Мы не обменялись телефонами. Не обещали «как-нибудь повторить». Когда объявили мой поезд, он просто кивнул, и я пошла на платформу, не оглядываясь.

Но этот вечер остался. Остался не потому, что секс был потрясающим — он не был. А потому что это был секс на вокзале — в месте, которое не предназначено для жизни. Вокзал — это транзит. Здесь никто не задерживается. Здесь все проездом. И секс на вокзале — это самый честный секс на свете. Потому что в нём нет будущего. Есть только настоящее. Только здесь и сейчас. Только ты, он, кафельный пол и электричка, которая уйдёт через час.

И иногда — гораздо чаще, чем мне хотелось бы признавать, — я думаю: а может, вся моя жизнь — это такой вокзал? Место, где никто не задерживается. Где все проездом. Где я — не пункт назначения, а пересадочная станция. Может быть. Но знаете что? Даже пересадочные станции бывают красивыми. Даже вокзальные туалеты помнят что-то, кроме грязи. Даже случайные пассажиры иногда смотрят на тебя так, что ты чувствуешь себя не транзитом, а конечной.

И ради этого взгляда — ради одного этого взгляда — я готова ждать следующую электричку. Следующий вокзал. Следующий случай.