FEMиBOY

Они встретились не в спальне. Спальня — это место для снов или для обязанностей, а здесь была кухня, три часа ночи, и холодный свет открытого холодильника резал пространство на две половины: жизнь в квадрате и жизнь вне его.

Арсений стоял у стола, пил кофе из турки — остывший, как их вечерний разговор у барной стойки.

В одном только пижамных штанах, босиком на кафеле, он был похож на хищника, которого разбудили не вовремя: тяжелая челюсть, зрачки, которые привыкли к полумраку.

Лёня возник из коридора, словно листок папиросной бумаги, занесённый порывом ветра.. Голубой лифчик Трусики с низкой посадкой обтягивали так, словно были нарисованы, а на груди бусы -- крупный янтарь, теплый внутри и прохладный на ощупь.

— Выключи свет, — попросил он. Голос хриплый, словно спросонья или после долгого поцелуя.

— Он и так не горит, — ответил Арсений, не двигаясь. — Только холодильник.

И в этой полутьме каждое движение стало слышно: как Лёня облизнул губы, как Арсений поставил турку на стол, как проехалось по полу босое пятка.

— Иди сюда, — сказал Арсений. И это уже не было приглашением. Это был призыв: ты мой, я хочу тебя.

Лёня подошёл вплотную, но не коснулся — замер в миллиметре. Его тело потеряло пол. Остались только тонкая шея, впалый живот, твёрдое бедро, которое дрожало от того, что он сам себе запрещал дышать.

Арсений не стал его целовать. Он начал с бусин. Взял одну, другую — пальцами, как щипцами. Натянул нитку. Она врезалась Лёне в шею сзади, и тот коротко ахнул, когда нитка оставила красное полукружие на бледной коже.

— Больно? — спросил Арсений.

— Приятно, — выдохнул Лёня, но его рука уже вцепилась Арсению в предплечье — не чтобы оттолкнуть, чтобы не упасть.

Арсений отпустил нитку. И медленно, как опер при неторопливом обыске, провёл ладонью вниз — от шеи по чуткой спине Ладонь прошлась по рёбрам, по животу, замерла там, где резинка трусиков врезалось в голую кожу.

— Ты дрожишь, — прошептал Арсений.

— Холодно, — соврал Лёня.

Лёня, едва касаясь руками тела мужчины, опустился на колени и спустил до колен штаны Арсения.

Тот неожиданно для себя вздрогнул, утопая в засасывающем тепле.

Леня остановился, не дав Арсению возможность исторгнуть из себя глухой стон облегчения, от которого вокруг разлилась бы древняя языческая дрожь.

Арсений приподнял Лёню, усадил на столешницу. Лёня развёл колени. Не сразу — медленно, как при замедленной съёмке,. Открыл низ живота — там, где тень переходила в нечто горячее и плотное.

Арсений встал между его ног. И не торопился. Он склонился к шее — не целовать, а дышать. Длинный, горячий выдох на сонную артерию, и Лёня выгнулся дугой.

— Пожалуйста, — прошептал он.

Арсений усмехнулся — тем тихим, опасным смехом обладателя власти И начал работать пальцами: не спеша, умно, как часовщик, который знает, где какая пружина. Он провёл ногтем по краю трусов — от бедра до середины, — и Лёня закусил губу, когда резинка щёлкнула по коже.

Потом — медленнее. Пальцы скользнули внутрь, нашли то, что искали: твёрдое, горячее  от собственного нетерпения. Арсений обхватил — не сжал, просто положил ладонь, как кладут руку на пульт, чтобы напомнить: я здесь, я управляю.

— Смотри на меня, — велел Арсений.

Лёня посмотрел. Лицо мужчины расплывалось — только блеск глаз, настойчивый и неотвратимый.

Арсений начал двигать рукой. Ритм выбрал прерывистый: два быстрых, пауза, один долгий, пауза, три быстрых. Лёня вцепился в край столешницы, костяшки побелели.

— Возьми меня, — выдохнул Лёня. Голос сел до почти беззвучного шёпота, в котором слышалось что-то детское, испуганное и жадное одновременно.

Арсений опустил Лёню на пол, развернул. Трусики легко оторвались возбужденного тела.

Лёня замер. Каждое нервное окончание превратилось в трепет. Он чувствовал как в него входит сила и жажда Арсения, слышал бешеное биение собственного сердца — а оно колотилось так, что сознание покрылось розовым туманом.

Арсений, ускоряясь, входил всё глубже, жарко и влажно дыша.

Оргазм пришёл не как волна. Как обвал. Сначала тишина — секунда абсолютной, космической пустоты, где нет ни времени, ни тела, ни стыда. А потом Лёню разорвало изнутри: спазм за спазмом, толчок за толчком, и он выгнулся так сильно, что столешница жалобно скрипнула. Губы раскрылись в беззвучном крике. Из глаз потекло — не слёзы, а что-то чистое.

Арсений схватил Лёню за горло. Он держал его, пока последняя дрожь не превратилась в сладостный покой. Потом убрал ладонь с горла, провёл ею по мокрой щеке Лёни, повернул к себе его лицо:

— Ты красивый

-- Называй меня Алёной. Так проще.

-- Ты самая прекрасная.