Марта Верескова. Дознавательница душ. Рассказ 1. Из сборника Порно рассказы

Часть первая. Елизавета Петровна

Она всегда приходит за десять минут до первого приёма.

Ольга Андреевна знает это. Знает, что ровно в 8:50 дверь откроется и Елизавета Петровна войдёт — чёрное платье, чёрные волосы собраны в узел, запах горького кофе и дорогой кожи. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Пунктуальность — её тихая власть.

Сегодня пациент ждёт с восьми сорока. Мужчина. Сорок пять, но выглядит на шестьдесят: глаза запали, плечи ссутулены, руки перебирают край пиджака. От него пахнет дорогим одеколоном и дешёвым страхом. Заплатил за консультацию вперёд. Тридцать тысяч. Безналом.

— Доктор скоро будет, — успокаивает его Ольга Андреевна.

— Я пришёл рано, — бормочет он. — Волнуюсь.

В 8:50 дверь открывается. Входит женщина. Стройная, высокая, идеально выглаженное чёрное платье. Глаза серые, с прищуром, который многие принимают за близорукость. И зря. Она видит всё.

Елизавета Петровна Стырина. Тридцать лет. Кандидат психологических наук. Специалист по невротическим расстройствам и психологии лжи. В узких кругах её называют «дознавательницей душ» — за умение вытаскивать на свет то, что пациенты прячут даже от себя.

Фамилия Стырина — тяжёлое наследство. В детстве её дразнили «Стыдной». В институте она хотела её сменить, но не решилась — показалось предательством по отношению к отцу, профессору-филологу, который ушёл из семьи, когда ей было семь. Теперь она думает: а может, эта фамилия ей идёт. Может, она действительно вся — из стыда. Стыда за желания. Стыда за тело. Стыда за то, кем она становится после полуночи.

— Проходите, — говорит она пациенту.

В кабинете она садится в кресло, закидывает ногу на ногу, достаёт блокнот и ручку — чёрную, с золотым пером. За этим блокнотом — пять лет частной практики, диссертация, десятки спасённых браков. И шесть романов, которые никто не читал. Они лежат в папке на ноутбуке с паролем «Вереск_1356». На папке — название: «Марта Верескова. Тексты, которые никто не должен прочитать».

Вереск — её литературный псевдоним. Фамилия, которую она выбрала сама. Вереск — горький, цепкий, растущий там, где ничего другое не выживает. Цветёт он редко, но ярко — лилово-розовыми всполохами на фоне серых камней. Так и её тексты: жёсткие, неудобные, прекрасные в своей безжалостной правде.

Под этим псевдонимом — Марта. Марта Верескова. Имя взято не случайно — от арамейского «госпожа, хозяйка». И от мартиролога — списка мучеников. Она и есть мученица. Своей правды. Своего дара. Своей тайной жизни.

— Как вас зовут? — спрашивает Елизавета Петровна.

— Александр.

— Садитесь, Александр. И не надо врать. Врать мне бесполезно.

Он садится. Опускается в кресло, как в яму.

Сессия длится пятьдесят минут. Ни секундой больше. Она лезет в чужую душу глубоко — до самых тёмных закоулков, где прячутся страхи, фантазии и те желания, которые ни одна жена не одобрит.

— Вы бисексуальны, — говорит она под конец.

Александр бледнеет.

— Что?

— Ваши сны, оговорки, реакция на слово «мужской» — всё говорит об этом.

— Это неправда.

— Правда, — отрезает Елизавета Петровна. — И первое домашнее задание: признаться себе в этом до пятницы.

Он выходит из кабинета с глазами человека, которого только что выпотрошили. Благодарит, путаясь в словах, и быстро уходит.

Ольга Андреевна смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на Елизавету Петровну.

— Ну, кого на этот раз уделали?

— Министра, — спокойно отвечает та, наливая кофе. — Или зама. Не представился.

— И вы не спросили?

— А зачем? Они все одинаковые.

После обеда — женщина. Тридцать пять, ухоженная, дорогой костюм, часы «Картье» на запястье. Пришла впервые. Направления нет — сама записалась через сайт. В графе «жалобы» написала: «не могу построить отношения, хотя хочется».

Елизавета Петровна смотрит на неё, и что-то щёлкает в голове. Не диагноз. Узнавание.

— Расскажите, — говорит она.

Женщина мнётся. Потом выдыхает:

— Я вдова. Мужа убили три года назад. Ограбление, случайность, дурацкая. И с тех пор… я не могу быть одна. То есть могу — живу одна, работаю, всё нормально. Но каждую неделю — новый мужчина. Знакомлюсь в приложениях, через час уже в постели. И не потому, что хочу секса. Я хочу… чтобы кто-то был рядом. Тепло. А утром они уходят, и я чувствую себя пустой. И так — три года.

Она замолкает, смотрит в окно.

— Вы осуждаете меня? — тихо спросила.

— За что? — Елизавета Петровна приподняла бровь. — За то, что вы живы? За то, что ищете утешение? За то, что не превратились в камень?

Женщина поднимает глаза.

— Психолог, к которому я ходила раньше, сказала, что я «застреваю в горе» и что мне нужно научиться «здоровым стратегиям совладания».

— И вы перестали к ней ходить.

— Откуда вы знаете?

— Потому что она говорила правильные слова, но они вас не лечили. Они вас стыдили. Пусть мягко, пусть профессионально, но стыдили.

Елизавета Петровна откидывается на спинку кресла. Смотрит на женщину — пристально, но без давления.

— Вы не застреваете в горе. Вы отказываетесь от горя. Каждый раз, когда вы ложитесь с новым мужчиной, вы не ищете секс. Вы бежите от пустоты. Но бегать бесконечно нельзя.

— И что мне делать? — голос женщины дрожит.

— Позволить себе горевать. Остановиться. Перестать заполнять ночи чужими телами и остаться наедине с тем, чего вы боитесь больше всего.

— Чего?

— Тишины. Той самой, в которой вы услышите, что его больше нет. И никогда не будет. С этим нельзя справиться сексом. С этим можно только прожить.

Женщина плачет. Не всхлипывает — плачет по-настоящему, закрыв лицо руками. Елизавета Петровна не подаёт салфеток. Не гладит по плечу. Ждёт.

Тишина затягивается.

Наконец женщина поднимает голову.

— Вы очень жёсткая, — говорит она.

— Я честная, — поправляет Елизавета Петровна. — Хотите продолжать — будем работать. Раз в неделю. Домашние задания будут. Тяжёлые. Вы готова?

— Я… не знаю.

— Тогда подумайте до завтра. Если решитесь — напишите мне на почту. Если нет — я пойму. Многие предпочитают не смотреть в ту сторону. Это проще. И безопаснее.

Женщина уходит. Елизавета Петровна смотрит ей вслед.

Она узнала эту женщину. Не лично — по сути. Это она сама, только в другом декоре. Та же попытка заполнить пустоту телами. То же бегство от тишины. Тот же страх остаться наедине с собой.

«Разница только в том, — думает Елизавета Петровна, — что я не бегу от пустоты. Я бегу к ней через них. Но результат один».

Она открывает блокнот, пишет имя пациентки. Сверху — пометку: «Проекция. Наблюдать за переносом. Осторожно — сильное сходство».

Закрывает папку. На часах — почти восемь. Такси уже ждёт у подъезда.

---

Часть вторая. Марта

Сегодня пятница. Вечером такси везёт её на набережную.

Чёрное пальто, чёрные туфли, минимум косметики — только подводка и помада цвета запёкшейся крови. Днём она была Елизавета Петровна, доктор Стырина, «дознавательница душ». Теперь — Марта.

Марта Верескова. Писательница, которую никто не знает. Женщина, которая пишет жёсткую прозу о том, о чём молчат в приличном обществе. И женщина, которая живёт так, как пишет.

Дом на набережной. Лифт на последний этаж.

Марк открывает дверь — высокий, светловолосый, в белой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы. Пахнет дорогим табаком и чем-то животным, первобытным. Он смотрит на неё сверху вниз, и в этом взгляде — собственничество, желание, вызов.

— Заходи, Марта, — говорит он.

— Здравствуй.

Внутри — полумрак. Свечи. Вино. На диване — Алиса, блондинка с лицом куклы и глазами волчицы. Сергей, смуглый, с родинкой над губой. Андрей — у окна с бокалом.

— Все в сборе, — констатирует Марта, снимая пальто.

Остаётся в чёрном платье без бретелек. Открытые плечи, ключицы.

— Садись, — командует Марк.

Она садится в кресло посередине комнаты. Не потому что он сказал. А потому что хочет. Потому что внутри всё замирает — ей нравится, когда ею командуют. В жизни она командир. Здесь она может отпустить контроль. Может быть Мартой.

Алиса подходит первой. Берёт её лицо в ладони.

— Ты сегодня красивая, Марта, — шепчет блондинка. — Вкусная.

Целует. С прикусом нижней губы — так, чтобы остался след.

Потом — Сергей. Стоит напротив, скрестив руки, изучает её лицо, шею, декольте.

— Разденься, — тихо говорит он.

Марта повинуется. Медленно. Платье падает на пол. Бюстгальтер — следом. Она стоит перед ними в чёрных трусиках — почти невесомых, и чувствует на себе четыре взгляда.

— Иди сюда, — зовёт Марк.

Он на диване, раздвинув колени. Марта опускается перед ним на корточки, расстёгивает ремень, пуговицу, ширинку. Всё это — под взглядами остальных. Алиса облизывает губы. Андрей не отрывает глаз. Сергей садится рядом с Марком, кладёт руку ему на плечо.

Марта берёт его в рот. Медленно, глубоко. Она знает, что делает. Каждое движение языка отточено. Но сегодня она не играет. Сегодня она хочет. До боли в сведённых мышцах. До слёз, когда горло сжимается, но она не останавливается.

— Хватит, — выдыхает Марк, отстраняя её.

Он поднимает её, разворачивает спиной к себе, прижимает так, что она чувствует его возбуждение через тонкую ткань трусиков. Его руки на её груди — мнёт, сжимает, играет с сосками. Перед ней — Алиса, уже без блузки. Сергей входит в неё сзади, грубо, ритмично. Алиса стонет. Стон смешивается с запахами — кожи, духов, секса.

— Ложись, — командует Марк.

Она ложится на ковёр. Марк входит резко, без прелюдий. Она вскрикивает — от неожиданности, от боли, от удовольствия. Она хотела, чтобы её наказали.

Он двигается жёстко, вбиваясь с каждым толчком. Потом переворачивает на живот, входит сзади — ещё глубже.

Алиса садится перед ней на корточки, раздвигает ноги Марты. Язык — сначала неуверенно, потом всё настойчивее. Это накрывает волной, от которой темнеет в глазах. Одновременно — язык Алисы внизу, член Марка внутри, руки Сергея, который гладит её по щеке, заставляя повернуть голову и взять в рот его.

Четыре человека. Один ритм.

Марта теряет счёт времени. Она — не Елизавета Петровна. Не кандидат наук. Не доктор Стырина. Она — Марта. Инструмент, сосуд, кукла, которую передают из рук в руки.

Марк кончает первым — глубоко внутри, с хриплым стоном. Выходит, оставляя её пустой. Сергей — вторым, в рот. Она глотает. Потому что так надо. Потому что это часть игры. Потому что ей нравится — унижаться, подчиняться, быть использованной.

Андрей всё это время стоял в стороне, трогал себя — но не решался. Марта сама подползает к нему на коленях, берёт за руку, кладёт его ладонь себе на затылок.

— Я хочу, — шепчет она. И в этом шёпоте — вся Марта.

Она кончает три раза. Или четыре.

---

Часть третья. Суббота. Возвращение домой

Она приходит домой в половине четвёртого.

Квартира встречает тишиной. Три комнаты, высокие потолки, лепнина. На диване — разбросанные бумаги. Ноутбук на столе. За окном — ещё темно. Фонари горят, где-то внизу лает собака.

Марта — пока ещё Марта, маска не сброшена — идёт в душ. Смывает с себя чужие запахи, чужие прикосновения, чужую влагу. Смотрит на синяки на бёдрах — красивые, фиолетовые. На запястья — красные следы от шарфа. На грудь — засосы, которые завтра придётся маскировать тональным кремом. Но завтра — суббота. Пациентов нет. Можно побыть собой.

Она выключает воду. Вытирается. Надевает халат.

На кухне заваривает чай — крепкий, с бергамотом. Садится перед ноутбуком. Вводит пароль «Вереск_1356». Открывает папку с названием «Марта Верескова. Тексты, которые никто не должен прочитать».

Перед ней — новый рассказ. Тот, который она писала вчера вечером, перед тем как уехать. О женщине, которая живёт двойной жизнью. О психологе, который по ночам становится тем, кого лечит днём.

Марта смотрит на экран. Пальцы замирают над клавишами.

«Сейчас я — Марта, — думает она. — А в понедельник войду в кабинет, надену белый халат, и снова стану Елизаветой Петровной Стыриной. Доктором, которого пациенты боятся и любят. Женщиной, которая не имеет права на слабость. Но сегодня — только я и этот лист».

Она делает глоток чая. Смотрит на отражение в тёмном окне. Серые глаза. Усталое лицо. Красивая — той особенной красотой, которая проступает только после бессонной ночи, когда все маски смыты.

— Здравствуй, Марта, — говорит она отражению.

Пальцы начинают печатать.

«Меня зовут Марта Верескова. Днём я лечу души. Ночью — продаю свою. Знаете, в чём разница? Ни в чём. И там и там — честность. Просто разная».

Дописывает. Сохраняет. Закрывает ноутбук.

За окном медленно светает.

Москва просыпается. Фонари гаснут. Субботнее утро не торопит. Никуда не надо спешить.

Марта заваривает вторую кружку чая, закутывается в плед и садится у окна. Смотрит, как город просыпается без неё.

И никто — никто из тех, кого она лечит — не знает, что женщина, которая вынимает из них правду как гной из раны, сама ложится под чужую правду каждую пятницу. И платит за это самой высокой ценой.

Но сегодня — суббота.

Сегодня можно просто пить чай и смотреть, как светает.