Светкины приключения. История 3 aka Секс истории

Светкины истории. Хроники одной королевы случайностей

В государственном учреждении. Третья история.

У меня был секс в государственном учреждении. В паспортном столе, если быть точной. Нет, не шучу. Это случилось в четверг, в два часа дня, когда все нормальные люди обедают или разбирают бумаги.

Он был чиновником. Не мелким — средним. В рубашке с коротким рукавом, в галстуке, который он, видимо, ненавидел всей душой, потому что узел был ослаблен, а верхняя пуговица расстёгнута. Пахло от него одеколоном — советским ещё, «Тройным», такие мужские запахи, которые напоминают мне отца. Позже, когда он наклонился ко мне, я заметила на его рубашке крошечную дырочку — след от сигареты, наверное. И пятнышко от кофе на манжете. Такие мелочи, которые говорят о человеке больше, чем паспорт. У него была ипотека. Жена, с которой они давно не разговаривают, только обмениваются записками на холодильнике: «Купи хлеб», «Вынеси мусор». Двое детей, которые учатся в платной школе и которых он видит только по выходным, потому что в будни слишком устаёт. И эта работа — паспортный стол, папки с надписью «Дело», кружка «Лучшему сотруднику», которую ему подарили на Новый год три года назад и которая с тех пор ни разу не мылась как следует. Я всё это поняла по его глазам — по той особой, затравленной тоске, которая бывает только у мужчин, запертых в клетке собственной жизни.

Мы столкнулись в коридоре. Я пришла менять прописку, он шёл с какой-то папкой, посмотрел на меня — и замер. Не в том смысле, что влюбился. В том смысле, что узнал. Узнал ту самую девушку, которая не скажет «нет». Не потому что не умеет. А потому что ей интересно.

— Вы ко мне? — спросил он, хотя я к нему не записывалась.

— Теперь — к вам, — ответила я.

Его кабинет был маленьким, скучным, с портретом президента на стене и фикусом в углу, который кто-то забыл полить ещё в прошлом году. На столе — стопки документов, папки с надписью «Дело», кружка с надписью «Лучшему сотруднику» и казённый компьютер, который гудел, как трактор. Жалюзи были прикрыты — не до конца, сквозь них пробивались полоски солнечного света, и на полу лежала тюремная решётка теней.

Он закрыл дверь. Не на ключ — просто прикрыл. И в этом «просто прикрыл» была особая дерзость. Замок не спасёт, если кто-то дёрнет ручку. Но именно поэтому сердце забилось быстрее — не от страха, а от предвкушения. Риск. Мой любимый наркотик.

— У нас пятнадцать минут, — сказал он. — Потом совещание.

— Успеем, — сказала я.

Он не целовал меня. Просто развернул спиной, наклонил над столом, задрал юбку. Я слышала, как шуршат бумаги под моими ладонями, как скрипит его ремень, как он дышит — часто, с присвистом, как заядлый курильщик. Его пальцы были сухими и горячими, с коротко подстриженными ногтями — никаких нежностей, только дело. Я опиралась локтями на папку с чьим-то заявлением. Мелькнула мысль: интересно, чья это папка? Какой-нибудь бабушки, которая меняет прописку после смерти мужа. Или молодого парня, который получает первый паспорт. Они даже не узнают, что их документы были свидетелями.

Он вошёл в меня быстро, без предисловий — так, как делают люди, у которых пятнадцать минут между совещаниями и ещё куча бумаг на подпись. Его движения были резкими, механическими, как будто он ставил печать — раз, два, три. Но именно в этой механике было что-то честное. Он не притворялся страстным любовником. Он был чиновником, который хочет трахнуть незнакомку в своём кабинете. И я была незнакомкой, которая хочет, чтобы её трахнули среди папок с надписью «Дело». Мы были идеальной парой.

За стеной работал ксерокс, то есть копир, как его стали называть — монотонный, убаюкивающий звук. Ж-ж-ж. Пауза. Ж-ж-ж. Пауза. Я подстроилась под этот ритм — вжималась в стол на «ж-ж-ж» и замирала в паузе. Это было похоже на игру. На танец. На секрет, который знали только я, он и ксерокс.

— Тише, — прошептал он, хотя я не издавала ни звука. Просто он боялся. Боялся, что войдёт секретарша — та самая, с чаем и печеньем, которая всегда стучится, но может и не постучать. Боялся, что кто-то пройдёт по коридору и услышит. Боялся, что его карьера, его должность, его ипотека, его жена, его дети в платной школе, его кружка «Лучшему сотруднику» — всё это рухнет, если кто-то узнает, чем он занимается в обеденный перерыв. И этот страх делал его ещё более возбуждённым. Я чувствовала это по тому, как он двигался — быстрее, глубже, отчаяннее.

В какой-то момент он замер и прислушался. В коридоре раздались шаги. Кто-то шёл — медленно, тяжело, возможно, такой же чиновник среднего звена, который вышел покурить или попить чаю. Шаги приближались. Я затаила дыхание. Он замер во мне, не двигаясь, и я чувствовала, как он пульсирует — там, внутри, — и понимала, что он на грани. Шаги прошли мимо и стихли где-то в конце коридора. Он выдохнул — и сделал последний, самый резкий толчок, от которого я вскрикнула, уткнувшись лицом в чьё-то заявление. Мои колени подогнулись. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя следы, которые я потом буду разглядывать вечером перед зеркалом.

Он кончил со странным, почти испуганным всхлипом, как будто сам не верил, что это случилось. Потом отстранился, поправил брюки, одёрнул рубашку. Я встала, поправила юбку, пригладила волосы. Мы смотрели друг на друга — и в его глазах был ужас пополам с восторгом. Как у ребёнка, который украл конфету и теперь не знает, съесть её или спрятать.

— Вам... — он кашлянул, поправил галстук, — вам нужна справка? По прописке?

— Нужна, — сказала я, хотя справка мне была не нужна вовсе.

Он сел за компьютер, застучал по клавишам. Я смотрела на его руки — те самые, что минуту назад держали мои бёдра, — и они слегка дрожали. Принтер выплюнул листок. Он поставил печать — ту самую, государственную, круглую, с орлом, — и протянул мне.

— Следующий! — крикнул он в коридор, и в дверь тут же постучали.

Я вышла, проходя мимо какого-то дедушки с папкой. Дедушка посмотрел на меня поверх очков. Я улыбнулась ему самой невинной улыбкой, на какую была способна.

— Хороший у вас сотрудник, — сказала я дедушке. — Очень ответственный.

Дедушка кивнул и зашёл в кабинет. А я стояла в коридоре государственного учреждения, сжимая в руке справку, которая была мне не нужна, и чувствовала, как по бёдрам всё ещё стекает его влага. Солнечный свет падал сквозь пыльные окна, ксерокс продолжал жужжать за стеной, и мир был прекрасен.

Я до сих пор храню эту справку. Она лежит в ящике стола — пожелтевшая, с круглой печатью и орлом. Иногда я достаю её и смотрю на подпись — неразборчивую, с завитушкой на конце. Я даже не помню его имени. Но я помню его страх. Его дрожащие пальцы. Его всхлип, похожий на извинение.

Вот что такое власть, думаю я теперь. Власть — это не должность. Не печать. Не кабинет с портретом президента. Власть — это когда ты заставляешь другого человека забыть обо всём: об ипотеке, о жене, о детях, о карьере. Когда ты становишься его единственной реальностью — на пятнадцать минут, на полчаса, на один оргазм. Когда он рискует всем, что у него есть, — ради тебя.

Не ради меня, конечно. Ради себя. Ради того мальчика, которым он был до того, как стал «лучшим сотрудником». Ради того мужчины, который ещё помнит, как это — хотеть. Просто хотеть. Без оглядки.

Я дала ему это. Я дала ему пятнадцать минут свободы — в обмен на справку, которая была мне не нужна. По-моему, честный обмен.

Это был, пожалуй, самый патриотичный секс в моей жизни. Секс с государством. Секс с системой. Я в прямом смысле трахнула бюрократию. И ей это, кажется, понравилось.