Гарри Поттер и любовь свободного эльфа 1 часть aka Истории про любовь

Добби замер на пороге своей каморки, сжимая в дрожащих пальцах маленький конверт. Бумага пахла чем-то сладким и липким — возможно, дешевыми духами или пролитым вареньем. Его большие глаза расширились от ужаса, когда он прочитал первые строки.

— Ох... ох, нет... — прошептал эльф, и его уши нервно дернулись, прижавшись к голове.

Он перечитал письмо снова, надеясь, что ошибся. Но слова были теми же: *«Милый Добби! Я тебя люблю! Твои ушки, все морщинки! Особенно потные ножки в носочках и даже когда ты пукаешь! Твой возлюбленный аноним! Хочут тебя гольенкого увидеть!!! »*

Лицо Добби покрылось пятнами стыда. Он почувствовал, как жар поднимается от шеи к макушке. Это было не внимание, которого он ждал всю жизнь. Это было нечто извращенное, пугающее. А потом он увидел приписку: *«PS - напиши письмо и свою фотку голенького пришил к статуе у горбатой ведьмы!!!! »*

Сердце эльфа пропустило удар. Фотография? Голенького? Пришитая к статуе? В Хогвартсе? Кто-то видел его... кто-то следил за ним? И теперь этот «аноним» хотел выставить его на посмешище всему замку.

Добби сполз по стене, прижимая колени к груди. Наволочка, служившая ему одеждой, казалась теперь единственной защитой от этого безумного мира. Он начал раскачиваться взад-вперед, тихо всхлипывая.

— Добби плохой... Добби заслужил... — бормотал он, хотя разум кричал об обратном. — Но почему? Почему Добби должен быть голым для чужих глаз? Добби свободный эльф! У Добби есть права!

Но страх был сильнее прав. Страх перед тем, что кто-то уже видел его слабость. Страх перед тем, что это письмо — лишь начало. Что если фотография уже там? Что если студенты уже смеются над статуей Горбатой Ведьмы?

Внезапно Добби перестал раскачиваться. Его взгляд упал на маленький сундук в углу, где хранились его немногочисленные вещи: пара запасных носков, подаренных Гарри, кусочек мыла и старая, потертая фотография семьи Дурслей, которую он сохранил как напоминание о том, откуда пришел.

Нет. Он не позволит этому случиться. Не снова.

Дрожащими руками Добби достал из кармана наволочки огрызок карандаша и клочок бумаги. Ему нужно было ответить. Не потому, что он хотел, а потому, что молчание могло быть воспринято как согласие. Или хуже — как приглашение.

Он написал корявыми буквами:

*«Не надо. Добби не игрушка. Добби человек... то есть эльф. Уходите. »*

Подписывать он не стал. Вместо этого он сложил записку в треугольник и сжал её в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Затем он подошел к двери и выглянул в коридор. Было тихо. Слишком тихо.

Добби знал одно: он не пойдет к статуе Горбатой Ведьмы. Не сегодня. Но он должен узнать, правда ли там что-то есть. И если да... то кто это сделал?

Он глубоко вздохнул, поправил наволочку и шагнул в темноту коридора, стараясь ступать бесшумно. Путь к статуе лежал через третий этаж. И Добби молился всем известным ему богам, чтобы там никого не было.

Добби двигался по коридорам Хогвартса как тень, прижимаясь к холодным каменным стенам. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, а уши нервно подергивались, улавливая малейшие звуки. В руке он сжимал свой ответ — короткий, дрожащий клочок бумаги: *«Не надо. Добби не игрушка. Уходите. »*

Когда статуя Горбатой Ведьмы показалась в конце коридора, сердце эльфа забилось чаще. Он огляделся. Пусто. Только лунный свет падал через высокие окна, выхватывая из темноты пыльные пятна на полу.

Дрожащими пальцами Добби положил записку на постамент статуи. Бумага легла криво, но он не стал её поправлять. Ему хотелось лишь одного — уйти отсюда как можно быстрее. Он даже не посмотрел, нет ли там уже чего-то другого. Не хотел знать.

Обратный путь казался бесконечным. Каждый шаг отдавался тяжестью в ногах. Добби чувствовал себя грязным, будто само прикосновение к этому месту осквернило его. Он почти бежал, спотыкаясь о собственные ноги, пока наконец не добрался до своей каморки возле кухонь.

Заперев дверь на маленький засов (привычка, оставшаяся со времен рабства), он прислонился к ней спиной и тяжело дышал.

— Добби сделал... Добби ответил, — прошептал он, пытаясь успокоить дрожь в руках. — Теперь всё кончится. Аноним уйдет.

Но когда он повернулся к своему маленькому столику, кровь застыла в жилах.

Там, поверх аккуратно сложенных носков, лежал второй конверт.

Он был таким же липким и сладко пахнущим, как первый. Добби почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не мог дышать. Как? Кто положил его сюда? Дверь была заперта. Окно закрыто. Никто не входил.

Или... кто-то был здесь, пока Добби ходил к статуе?

Эльф медленно, словно во сне, подошел к столу. Его руки тряслись так сильно, что он едва смог разорвать конверт. Внутри был лист пергамента, исписанный тем же нервным, крупным почерком:

*«Милый сэр Добби! Вы меня не поняли! Я вас люблю! И хочу, чтоб вы сами поняли это! Я приму отказ с разбитым сердцем! Ваш несчастный аноним! »*

Добби перечитал строки. И еще раз.

Слова «люблю» и «несчастный» должны были бы вызвать жалость или смущение. Но у Добби они вызвали только леденящий ужас.

«Я приму отказ... »

Это звучало не как обещание уйти. Это звучало как угроза. Как игра, в которой правила устанавливает только один игрок.

Добби опустился на колени, прижимая письмо к груди. Слезы навернулись на глаза, но он не дал им упасть. Плакать было опасно. Плакать — значит показывать слабость. А этот «аноним» питался слабостью.

— Кто вы? — прошептал Добби в пустоту каморки, и его голос сорвался на хрип. — Что вы хотите от Добби?

Ему захотелось спрятаться. Залезть в самый темный угол, накрыться старой тряпкой и ждать утра. Но утро не принесет спасения. Утро принесет новый день в Хогвартсе, полный глаз, шепотов и возможных ловушек.

Добби медленно поднялся. Его лицо стало бледным, но в глазах мелькнула искра отчаянной решимости. Он не пойдет к директору. Макгонагалл занята. Снейп... Снейп мертв или далеко. Гарри? Нет, Гарри нельзя беспокоить такими глупостями. Добби сам справится. Он должен.

Он аккуратно сложил второе письмо и положил его рядом с первым. Затем достал из кармана маленький ножик для чистки овощей (единственное оружие, которое у него было) и спрятал его за пазуху, под наволочку.

— Добби будет осторожен, — сказал он себе твердо, хотя колени всё ещё подгибались. — Добби будет смотреть. Добби узнает.

Но глубоко внутри, там, где жил старый страх перед наказанием, шевельнулась новая, более темная мысль: *А что, если этот аноним — кто-то, кого Добби знает? Кто-то, кто видит его каждый день?*

Эльф вздрогнул и плотнее закутался в свою одежду. Ночь в Хогвартсе вдруг стала очень длинной и очень холодной.

Утро в каморке Добби наступило не с пением птиц, а с тяжелым, давящим чувством тревоги, которое не отступало всю ночь. Эльф не спал. Он сидел на краю своей жесткой кровати, обхватив колени руками, и вслушивался в каждый шорох за дверью. Нож для овощей всё ещё лежал у него под подушкой, холодный и неудобный, но дающий иллюзию защиты.

Когда первые лучи солнца пробрались сквозь щель в ставнях, Добби моргнул, чувствуя резь в глазах. Он был измотан. Но хуже усталости был страх перед новым днем. Перед новыми письмами.

И они пришли.

Третье письмо лежало прямо на пороге, просунутое под дверь. Оно было больше предыдущих, написанное на дорогой бумаге с гербом Гриффиндора. Почерк был знакомым — небрежным, размашистым, с характерными закорючками.

Добби замер. Его сердце начало биться так сильно, что отдавалось болью в висках. Он медленно, словно боясь обжечься, потянулся к конверту. Пальцы дрожали. Он узнал этот почерк. Он видел его сотни раз: в записках с уроков, в поздравительных открытках, в списках покупок.

Он развернул листок.

*«Сэр Добби, будете счастливы! Я вас полюбил, как увидел тогда на Тисовой улице!!!! И когда дал вам носок, и вы стали свободны!! Ваш Г. П. »*

Мир вокруг Добби покачнулся.

Г. П.

Гарри Поттер.

Не просто кто-то. Не студент. Не профессор. Гарри. Мальчик, который спас его. Мальчик, которому он служил верой и правдой, рискуя жизнью. Мальчик, чья свобода была смыслом существования Добби.

Но почему? Почему *так*?

Вспомнились слова из первого письма: *«потные ножки в носочках»*, *«когда ты пукаешь»*, *«голенького увидеть»*.

Добби почувствовал, как его желудок скручивает тошнота. Это не могла быть любовь. Не та любовь, о которой мечтал Добби — любовь друга, семьянина, защитника. Это было что-то извращенное. Что-то грязное. Кто-то играл с ним. Кто-то использовал имя Гарри, чтобы сломать его окончательно.

Или...

Страшная мысль пронзила сознание эльфа. А что, если это правда? А что, если Гарри... если тот самый Герой, Свет Волшебного Мира, видит в нем не друга, а... объект? Шутку? Развлечение?

Воспоминания нахлынули волной. Тисовая улица. Темнота. Страх. И вдруг — носок. Свобода. Лицо Гарри, серьезное, доброе. *«Ты свободен, Добби»*.

А теперь эти слова перевернуты. Изуродованы. Превращены в угрозу.

Добби упал на колени, прижимая письмо к лицу. Слезы хлынули потоком, горячие и соленые. Он рыдал беззвучно, чтобы не услышали кухонные эльфы за стеной. Его тело сотрясалось от рыданий.

— Нет... нет, мастер Гарри не такой... — шептал он, раскачиваясь. — Мастер Гарри хороший. Мастер Гарри добрый. Это ложь. Это злая шутка. Кто-то хочет разрушить дружбу Добби и мастера Гарри.

Но сомнение, как червь, уже прогрызло путь в его сердце. А что, если Гарри изменился? После войны? После всей этой славы? Может быть, власть исказила его? Может быть, он считает, что может делать с Добби всё, что захочет, потому что когда-то спас его?

Добби вспомнил, как иногда Гарри смотрел на него. Взглядом, полным усталости. Или раздражения. Или... чего-то еще? Добби всегда списывал это на свою навязчивость. На свою глупость.

Теперь он не был уверен.

Эльф медленно поднялся. Его лицо было мокрым от слез, глаза красными и опухшими. Но внутри него что-то надломилось. Не сила воли. А доверие. То самое хрупкое, драгоценное доверие, которое он берег как святыню.

Он сложил письмо аккуратно, почти ритуально, и положил его рядом с двумя другими. Три письма. Три удара.

Первое — насмешка и требование унижения.

Второе — манипуляция и ложная жертвенность.

Третье — использование самого святого воспоминания как оружия.

Добби подошел к маленькому зеркалу, висевшему на стене. Он посмотрел на свое отражение: большие глаза, полные ужаса, уши, прижатые к голове, наволочка, которая казалась ему теперь не одеждой свободы, а униформой жертвы.

— Добби должен узнать правду, — прошептал он своему отражению. Голос был тихим, но твердым. — Добби должен спросить мастера Гарри. Прямо. В глаза.

Но страх парализовывал ноги. Что, если это правда? Что, если Гарри подтвердит? Что, если он смеется над Добби прямо сейчас, где-то в гостиной Гриффиндора, показывая эти письма друзьям?

Добби закрыл глаза. Он не мог идти к Гарри сейчас. Не в таком состоянии. Ему нужно было время. Ему нужно было придумать, как спросить, не выдавая своего страха. Как проверить.

Он взял третье письмо и спрятал его глубже всего — в свой старый, потертый носок, который хранил как талисман. Тот самый носок, который дал ему Гарри. Теперь он казался ему ядовитым.

Добби вышел из каморки. Кухня гудела голосами других эльфов, готовящих завтрак. Запах жареного бекона и свежего хлеба обычно радовал его. Сегодня он вызывал отвращение.

Эльф прошел мимо своих собратьев, не отвечая на приветствия. Он направился не к плитам, а к выходу. Ему нужно было воздух. Ему нужно было подумать.

Но куда идти свободному эльфу, который внезапно почувствовал себя более пленным, чем когда-либо?

Добби вышел из кухонных дверей, и яркий свет большого зала ударил ему в глаза. Эльф щурится, его уши нервно дергаются. В зале было немноголюдно — утро только начиналось. Но он увидел *его*.

Гарри Поттер сидел за столом Гриффиндора, глядя в свою тарелку с овсянкой, которую не трогал. Рон и Гермиона о чем-то тихо спорили рядом, но Гарри казался отрезанным от мира стеклянной стеной.

Добби сделал шаг. Потом еще один. Его ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Он не мог больше ждать. Не мог больше гадать.

— Мастер Гарри... — голос Добби сорвался на писк.

Гарри вздрогнул и поднял голову. Его зеленые глаза встретились с большими, полными ужаса глазами эльфа. В этом взгляде не было насмешки. Не было похоти. Была только бесконечная, давящая тоска.

Добби открыл рот, чтобы спросить про письма, чтобы выплеснуть свой страх, но слова застряли.

И тогда Гарри встал.

Он отошел от стола, игнорируя удивленные взгляды однокурсников. Он подошел к Добби. Медленно. Осторожно. Как к раненому зверю.

А потом Гарри Поттер, Спаситель Магического Мира, опустился на колени прямо на холодный каменный пол Большого Зала.

Добби ахнул и попятился, но было поздно. Гарри протянул руки и бережно, словно хрустальную вазу, взял дрожащие лапки эльфа в свои ладони. Пальцы Гарри были горячими и влажными.

— Да, Добби... — прошептал Гарри, и его голос дрогнул. Слезы уже текли по его щекам, оставляя блестящие следы на бледной коже. — Я тебя люблю...

Добби замер. Мир вокруг перестал существовать. Остались только эти руки. Эти слова.

— Ты для меня больше, чем эльф... — продолжал Гарри, глядя эльфу прямо в глаза, и в его взгляде была такая интенсивность, что Добби стало страшно. — Больше, чем все... Я люблю тебя... Какой ты есть!!!!

Последние слова Гарри выкрикнул почти с отчаянием, сжимая ручки Добби сильнее.

Эльф почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это было не то объяснение, которого он боялся. Это было хуже. Это было признание в чем-то огромном, неправильном, всепоглощающем.

«Люблю... какой ты есть».

Включая потные ножки? Включая морщинки? Включая унижение?

Гарри плакал. Искренне. Больно. Его плечи тряслись.

Добби хотел вырваться. Хотел убежать. Хотел ударить себя по голове за то, что посмел сомневаться в мастере Гарри. Но он не мог пошевелиться. Он был пленником этих слез, этого признания, этой боли, которая исходила от мальчика, ставшего мужчиной.

— Мастер Гарри... — прошептал Добби, и его собственный голос звучал чужим. — Добби... Добби не понимает...

— Тебе и не нужно понимать сейчас, — всхлипнул Гарри, прижимая лоб к рукам эльфа. — Просто знай. Ты мой. И я твой. Навсегда.

В зале повисла тишина. Несколько студентов замерли с ложками у рта. Гермиона выглядела шокированной. Рон побледнел.

А Добби стоял на коленях перед Гарри, чувствуя, как его душа разрывается на части между облегчением (это не извращенец-аноним!) и новым, еще более глубоким ужасом.

Потому что если Гарри любит его *так*, то кто написал те письма?

И почему любовь мастера Гарри пахнет ловушкой?

Добби остался стоять посреди Большого Зала, словно вкопанный. Его маленькие ручки всё ещё горели там, где их касались ладони Гарри. Слова эха отдавались в пустой голове, смешиваясь с гулом внезапно оживших разговоров вокруг.

*«Ты самое лучшее и светлое... »*

*«Искренне... »*

*«Знай это... »*

Гарри ушел. Он просто встал, отряхнул мантию и пошел к выходу, оставив Добби одного перед лицом всего Хогвартса.

Эльф медленно опустился на пол. Ноги больше не держали. Он сел прямо на холодный камень, поджав колени к груди, и обхватил себя руками за плечи. Наволочка казалась теперь слишком тонкой, слишком прозрачной защитой от того огромного, давящего чувства, которое заполнило его изнутри.

Это была не радость. Это был ужас.

Потому что если Гарри любит его *так*, то почему письма были такими грязными? Почему в них говорилось о «потных ножках» и «голом теле»? Разве любовь — это не чистота? Разве любовь мастера Гарри к Добби не должна быть похожа на тот момент с носком? На свободу?

А здесь... здесь было что-то липкое. Что-то, что требовало от Добби быть «таким, какой он есть», но при этом словно бы подчеркивало его уродство, его слабость, его зависимость.

— Добби... добрый мастер Гарри... — прошептал эльф, раскачиваясь. — Мастер Гарри любит Добби. Мастер Гарри сказал это.

Но внутри всё сжималось от тревоги. Гермиона и Рон смотрели на него из-за стола Гриффиндора. Их взгляды были полны недоумения и жалости. Добби почувствовал себя голым. Не физически, а душой. Будто Гарри вывернул его наизнанку и показал всем самую болезненную часть.

«Иди, сэр Добби».

Он должен идти. Он не может сидеть здесь вечно. Но куда? В каморку? Там лежат те письма. Те страшные, сладкие письма. А теперь есть еще и это признание.

Добби медленно поднялся. Его уши вяло свисали по бокам головы. Он не посмотрел ни на кого. Он опустил глаза в пол и побрел к дверям кухни, стараясь ступать как можно тише, чтобы исчезнуть, раствориться в тенях.

Ему нужно было спрятаться. Ему нужно было перечитать те письма снова. Сравнить почерк. Сравнить слова.

Потому что если Гарри любит его искренне, то кто написал: *«Хочут тебя гольенкого увидеть!!! »*?

И самый страшный вопрос, который шептал ему внутренний голос: а что, если это одно и то же?

Добби толкнул дверь своей каморки, ожидая увидеть пустоту и тишину. Но вместо этого он замер на пороге, широко раскрыв глаза.

В центре комнаты, паря в воздухе вверх ногами и хихикая, висел Пивз. Полтергейст держал в руках перо и свиток пергамента, который он с наслаждением макал в чернильницу, стоящую на столе Добби.

— О-о-о! А вот и наш главный герой! — провозгласил Пивз, переворачиваясь в воздухе и оказываясь лицом к лицу с эльфом. Его злобная ухмылка растянулась от уха до уха. — Мы тут немного поскучали без твоего общества, Добби-шки!

На столе лежал свежий конверт. Пивз лениво подтолкнул его пальцем ноги в сторону Добби.

— Читай, читай! Это для тебя. Специальная доставка от твоего самого преданного поклонника.

Дрожащими руками Добби взял письмо. Почерк был тем же самым — нервным, крупным, с характерными закорючками. Но теперь, увидев Пивза, всё встало на свои места. Ужас сменился ошеломлением, а затем — волной тошноты.

Он развернул листок.

*«Лижу твои потные ножки ммм... »*

Дальше шли такие же грязные, извращенные подробности, которые добивали эльфа последние дни. Но теперь рядом с этими словами стояла подпись, нарисованная красными чернилами в виде рожицы: *«Твой Пивзи! »*

Пивз захохотал, кувыркаясь под потолком.

— Ну как? Нравится стиль? Я старался! Мне так понравилось видеть, как ты дрожишь, как ты прячешься, как ты бегаешь к этой старой карге-статуе! Ты такой смешной, когда боишься! Такой... вкусный в своем страхе!

Добби смотрел на полтергейста, и мир вокруг него снова пошатнулся. Это не был Гарри. Это не было извращенное признание в любви от того, кого он уважал больше всех на свете. Это была жестокая, гадкая шутка. Игра.

— Пивз... — прошептал Добби, и его голос сорвался. — Зачем? Почему Добби?

— Потому что ты легкийtаrgеt! — взвизгнул Пивз, делая мертвую петлю в воздухе. — Потому что ты всегда такой серьезный, такой несчастный! А мне скучно! И эти письма... о, это было лучшее шоу за последние годы! Твое лицо, когда ты читал про «голенького»! Ха-ха-ха!

Полтергейст подлетел ближе, его лицо стало злым и насмешливым.

— И знаешь что самое смешное? Ты поверил! Ты действительно подумал, что кто-то может любить такого уродца, как ты! Ха! Никто не любит домовых эльфов, Добби. Вы просто мебель. Говорящая мебель.

Слова ударили больнее, чем любые физические наказания Малфоев. Потому что в них была часть правды, которую Добби боялся признать даже самому себе.

Пивз выхватил письмо из рук оцепеневшего эльфа, смял его и бросил ему в лицо.

— Держи на память! А я пойду расскажу всем, как Добби мечтает, чтобы его лижали по ножкам! Это будет хит сезона!

И с громким хлопком, оставив после себя облако едкой пыли, Пивз исчез сквозь стену.

Добби остался один. В тишине. С комком бумаги у ног.

Он медленно опустился на колени. Слезы не пришли. Пришла пустота. Огромная, звенящая пустота.

Это была шутка. Вся эта боль, этот страх, это разрушение доверия к Гарри — всё это было просто развлечением для полтергейста.

Добби поднял смятое письмо. Оно пахло дешевыми чернилами и злорадством.

Эльф посмотрел на свои ноги. В носках. Потные? Может быть. Уродливые? Наверное.

Но сейчас ему было всё равно.

Он медленно, очень медленно, начал смеяться. Тихий, истерический смешок, который быстро перерос в рыдания. Он смеялся над собой. Над своим страхом. Над тем, как легко им манипулировать.

Добби свернулся клубочком на полу своей каморки, прижимая к груди колени, и плакал. Не от страха перед анонимом. А от облегчения, что это не Гарри. И от боли, что мир всё ещё настолько жесток, что даже свобода не защищает от шуток таких, как Пивз.

Но где-то глубоко внутри, сквозь слезы, пробивалась новая мысль.

Пивз думал, что сломал его.

Пивз думал, что Добби — просто игрушка.

Но Добби выжил после Волдеморта. Выжил после Малфоев. Выживет и после Пивза.

Он вытер лицо рукавом наволочки. Встал. И аккуратно, с достоинством, положил смятое письмо в корзину для мусора.

Завтра будет новый день. И Добби встретит его. Не как жертва. А как тот, кто знает цену своим слезам.

Утро после разоблачения Пивза наступило серое и тяжелое. Добби не спал всю ночь. Он сидел на краю кровати, обхватив колени, и смотрел в одну точку на стене. Смех полтергейста всё ещё звенел у него в ушах, смешиваясь с эхом слов Гарри: *«Ты для меня больше, чем эльф... »*.

Эльф чувствовал себя выжатым лимоном. Его душа была оголена, истерзана страхом, а затем брошена в грязь жестокой шуткой. Он хотел просто исчезнуть. Раствориться в стенах кухни, стать невидимым, чтобы никто больше никогда не обратил на него внимания.

Но письмо пришло.

Оно лежало на пороге, как и предыдущие. Но это было другое. Конверт был из дорогой, плотной бумаги, пахнущей лавандой и чем-то сладким — возможно, шоколадом или карамелью. На нем не было имени отправителя, но почерк...

Добби узнал его мгновенно. Тот самый небрежный, размашистый почерк. Почерк Гарри.

Руки эльфа задрожали так сильно, что он едва смог взять конверт. Сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. *Неужели снова?* Неужели Пивз научился подделывать почерк? Или это кто-то другой продолжает игру?

Он медленно разорвал конверт. Внутри лежал лист пергамента и два маленьких свертка, перевязанных золотистой ленточкой.

Добби сначала прочитал письмо.

*«Сэр Добби! Я вас люблю! Прошу не злиться на несчастного героя, и вы можете отвергнуть мое сердце! Но знайте! Вы мой свет и любовь! Ваш преданный Гарри. Если хотите, напишите письмо с ответом! »*

Добби перечитал. И еще раз.

Слова были мягкими. Почтительными. *«Сэр Добби»*. *«Несчастный герой»*. *«Вы можете отвергнуть»*.

Это не было похоже на грязные признания Пивза. Здесь не было ни слова о «потных ножках» или «голом теле». Здесь была боль. Искренность. И странная, пугающая преданность.

Потом взгляд Добби упал на свертки.

Он развернул первый. Внутри лежали носки. Не простые, шерстяные, которые он носил обычно. А тонкие, шелковистые, темно-зеленого цвета с серебряной вышивкой в виде молнии. Они были красивыми. Слишком красивыми для домового эльфа.

Во втором свертке были шоколадные лягушки. Самые дорогие, из магазина в Косом переулке.

Добби смотрел на эти подарки, и внутри него поднималась буря противоречий.

Если это шутка Пивза, то она стала слишком сложной, слишком дорогой. Пивз не стал бы тратить галлеоны на шелковые носки.

Если это не Пивз... значит, это действительно Гарри.

Но почему? Почему Гарри пишет ему такие вещи? Почему он называет Добби «светом и любовью»? Что это значит?

Вспомнилось вчерашнее признание в Большом Зале. Слезы Гарри. Его руки, сжимающие лапки эльфа. *«Ты для меня больше, чем эльф... »*

Добби почувствовал, как по щекам текут слезы. Но на этот раз они были другими. Не от страха. От растерянности. От боли непонимания.

Гарри Поттер, герой войны, спаситель мира, любит домового эльфа? Любит *его*? Добби, который всего лишь эльф? Который когда-то пытался убить его, чтобы спасти? Который служит на кухне, моет посуду и чистит картошку?

Это казалось невозможным. Неправильным. Опасным.

Но носки были мягкими на ощупь. Шоколад пахнул настоящим какао. А письмо... письмо пахло искренностью.

Добби медленно поднялся. Он подошел к своему маленькому столику и достал огрызок карандаша и клочок пергамента. Ему нужно было ответить. Он не мог оставить это без ответа. Не мог игнорировать чувства мастера Гарри, какими бы странными они ни были.

Он начал писать, стараясь вывести буквы ровно, хотя руки всё ещё дрожали:

*«Мастер Гарри...*

*Добби получил ваше письмо. И носочки. И шоколад.*

*Добби не знает, что сказать. Добби всего лишь эльф. У Добби нет сердца, которое можно отвергнуть или принять. У Добби есть только служба. И благодарность.*

*Но если мастер Гарри говорит, что любит Добби... то Добби верит. Потому что мастер Гарри никогда не врал Добби раньше.*

*Добби будет носить носочки. С благодарностью.*

*Ваш добби. »*

Он подписался, как всегда. Просто «Добби». Без титулов. Без претензий.

Затем он аккуратно сложил письмо. Взял один из новых носков и надел его на правую ногу. Шелк был прохладным и приятным. Второй носок он оставил лежать на столе, как символ чего-то нового, чего-то, чего он пока не понимал.

Добби вышел из каморки. Коридоры Хогвартса были пустыми. Утро только начиналось.

Эльф шел к кухне, чувствуя на ноге непривычную мягкость нового носка. И впервые за последние дни страх отступил, уступив место тихому, тревожному ожиданию.

Что будет дальше? Что хочет от него Гарри? И готов ли Добби узнать ответ?

Добби стоял у раковины, механически протирая медный котел. Его пальцы сжимали тряпку так сильно, что побелели костяшки. Новый шелковый носок на правой; е казался чужеродным предметом — слишком гладким, слишком дорогим, слишком... интимным для эльфа, привыкшего к грубой шерсти и грязи.

Письмо Гарри лежало в кармане его наволочки, прижатое к боку, как раскаленный уголь.

*«Называй меня просто Гарри! »*

*«Я хочу быть с тобой! »*

*«Поцеловать! Обнять! »*

Слова пульсировали в сознании, вытесняя все остальные мысли. Добби остановился. Котел остался недомытым. Вода капала с крана: *кап... кап... кап...*

— Просто... Гарри? — прошептал эльф.

Это было запрещено. Неписаным законом магии, традицией, самой сутью их миров. Эльф не мог называть волшебника по имени без титула. Это было неуважением. Это было стиранием границ.

Но Гарри просил. Гарри, который дал ему свободу. Гарри, который плакал на коленях в Большом Зале.

Добби почувствовал, как внутри него поднимается паника. Не та, что была от писем Пивза. А другая. Глубокая, экзистенциальная тревога. Если он назовет его «Гарри», то кто он сам тогда? Не «сэр Добби». Не «домовой эльф». А просто... существо рядом с Гарри. Равное?

*«Ты свободный эльф! Личность! »*

Добби посмотрел на свои руки. Морщинистые, длинные пальцы с большими суставами. Руки, которые всю жизнь мыли, чистили, служили. Разве такие руки могут обнимать Героя? Разве такие губы могут целовать Спасителя?

И самое страшное: *«Если ты сам конечно этого желаешь!!! »*

Желает ли Добби?

Он закрыл глаза. В темноте век возник образ Гарри. Не тот, что смеялся над ним (это был Пивз, напомнил себе эльф). А тот, что смотрел на него с такой болью и надеждой. Тот, кто принес шоколад. Кто подарил носки.

Добби никогда не думал о себе как о личности. Он был частью дома. Частью семьи. Частью службы. Быть «личностью» означало быть одиноким. Ответственным. Имеющим право на выбор.

А выбор пугал больше всего.

Если он откажет, он предаст надежду Гарри. Он увидит разочарование в тех зеленых глазах. Он станет причиной боли того, кого любит больше жизни.

Если он согласится... что это значит? Что будет дальше? Поцелуи? Объятия? В спальне Гриффиндора? На глазах у всех?

Добби задрожал. Его уши прижались к голове.

— Добби... добби не знает, — прошептал он в пустоту кухни. — Добби хочет сделать мастера Гарри счастливым. Но Добби боится. Боится сделать неправильно. Боится испортить всё.

Он вытащил из кармана клочок пергамента и огрызок карандаша. Руки дрожали так, что буквы получались кривыми и прыгающими.

*«Мастер... то есть Гарри.*

*Добби прочитал ваше письмо. Сердце Добби бьется очень быстро.*

*Добби не знает, что такое "быть личностью". Добби знает только службу и любовь к мастеру Гарри.*

*Если мастер Гарри хочет обнять Добби... Добби не будет сопротивляться. Потому что Добби доверяет мастеру Гарри.*

*Но Добби боится. Боится, что он недостаточно хорош. Боится, что это ошибка.*

*Добби придет туда, где скажет Гарри. Когда скажет Гарри.*

*Ваш... ваш Добби. »*

Он не подписался «сэр». Он не назвал его «мастер» в конце. Он оставил это пространство пустым, заполненным страхом и надеждой.

Добби сложил письмо. Положил его в карман. И снова взялся за тряпку. Но теперь он тер котел не механически, а с каким-то лихорадочным усердием, словно пытаясь отмыть не медь, а собственный стыд и растерянность.

Он ждал. Ждал следующего шага Гарри. И молился, чтобы этот шаг не стал последним в его хрупком мире.

Ванная для старост была пуста, если не считать тихого плеска воды и эха собственных шагов. Воздух здесь был густым от пара и запаха лавандового масла, которое кто-то щедро добавил в огромную мраморную ванну.

Добби стоял у края, дрожа всем телом. Он всё ещё был в своей наволочке, которая теперь казалась ему нелепой и грубой на фоне белоснежного мрамора и золотых кранов. Его новые шелковые носки промокли от конденсата, липли к коже, напоминая о присутствии Гарри.

Гарри сидел в воде, откинув голову на край ванны. Его волосы были мокрыми, очки лежали на бортике, из-за чего взгляд казался расфокусированным, мягким. Он смотрел на Добби с такой интенсивностью, что эльф чувствовал этот взгляд даже кожей.

— Подойди, Добби, — тихо сказал Гарри. Не приказал. Попросил.

Добби сделал шаг. Потом еще один. Его босые ноги (левая всё ещё в старом шерстяном носке, правая в новом шелковом) ступали по теплому камню бесшумно.

— Сними это, — Гарри кивнул на наволочку. — Здесь только мы. Тебе не нужно прятаться.

Добби замер. Снять наволочку? Быть голым перед мастером Гарри? Это было нарушением всех табу, всех правил приличия, которые вплетались в его сознание годами рабства. Но голос Гарри был таким спокойным, таким... любящим.

Дрожащими пальцами Добби потянул узел на плече. Ткань соскользнула вниз, открывая его худое, покрытое шрамами тело. Он попытался прикрыться руками, но Гарри покачал головой.

— Нет. Не прячься. Ты прекрасен, Добби.

Эльф почувствовал, как жар приливает к лицу. Он медленно вошел в воду. Она была горячей, обволакивающей. Гарри протянул руки.

— Иди ко мне.

Добби подплыл ближе. Гарри обнял его. Крепко, но бережно. Эльф уткнулся лицом в мокрую грудь волшебника, чувствуя биение его сердца. *Тук-тук. Тук-тук.* Ритм, который успокаивал и пугал одновременно.

Гарри начал гладить его по спине. Медленно, круговыми движениями. Затем его пальцы спустились ниже, к пояснице, и легонько щекотнули кожу.

Добби вздрогнул и издал тихий писк.

— Ой! Мастер... то есть Гарри...

Гарри улыбнулся. Эта улыбка была озорной, детской.

— Ты такой чувствительный, Добби.

Он снова щекотнул его, на этот раз под мышкой. Добби засмеялся. Нервно, истерически, но смеялся. Это был смех облегчения, смех человека, который наконец-то может выдохнуть.

— Хватит... пожалуйста... — хихикал Добби, пытаясь вывернуться, но объятия Гарри держали его надежно.

Потом Гарри перестал щекотать. Его руки стали серьезнее. Он взял лицо Добби в свои ладони, заставляя эльфа поднять голову. Вода стекала с их волос, смешиваясь в единый поток.

Гарри посмотрел ему в глаза. Глубоко. Внимательно.

И поцеловал.

Это был не страстный, требовательный поцелуй. Это было касание. Мягкое, неуверенное, спрашивающее. Губы Гарри были теплыми и влажными. Добби замер, широко раскрыв глаза. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. *Целует. Меня. Добби.*

Затем Гарри углубил поцелуй. Его язык осторожно коснулся губ эльфа. Добби закрыл глаза. Мир вокруг исчез. Остались только тепло воды, запах лаванды и вкус Гарри.

Руки Гарри начали ласкать его тело. Они скользили по мокрой коже, изучая каждый шрам, каждую выпуклость позвонков, каждое ребро. Это не было похотью. Это было поклонением. Гарри словно пытался запомнить Добби на ощупь, искупить все прошлые боли прикосновениями.

Добби чувствовал, как внутри него растет что-то новое. Не страх. Не стыд. А странное, теплое чувство принадлежности. Он был нужен. Его хотели. Не как слугу. Не как инструмент. А как существо. Как личность.

Когда Гарри отстранился, чтобы посмотреть на него, Добби увидел в его глазах слезы.

— Ты мой, Добби, — прошептал Гарри. — Навсегда.

И в этот момент, в теплой воде ванной для старост, Добби поверил. Поверил, что кошмар с письмами Пивза остался позади. Что впереди — только свет. Только любовь. Только Гарри.

Он обхватил шею волшебника своими тонкими руками и прижался ближе, закрывая глаза от счастья, которое было таким острым, что причиняло боль.

Гарри быстро подошел к Добби, который всё ещё сидел на мокром полу, и опустился рядом, не обращая внимания на лужи воды, промачивающие его мантию. В его глазах не было той «страшной» улыбки, о которой подумал перепуганный разум эльфа. Там была только теплота и легкая тревога.

— Прости, я напугал тебя? — тихо спросил Гарри, протягивая руку, чтобы поправить сбившуюся наволочку на плече Добби. — Я не хотел звучать как приказ. Я просто... я не хочу, чтобы ты уходил в эту холодную каморку. После всего, что было между нами сегодня.

Добби моргнул, вытирая слезы с ресниц. Слова Гарри были мягкими, как тот шелковый носок.

— Мастер Гарри... Добби не хочет расстраивать мастера Гарри. Добби просто... Добби думал, что сделал что-то не так.

— Нет, нет, — Гарри покачал головой, аккуратно беря дрожащие лапки эльфа в свои ладони. — Ты всё сделал идеально. Ты позволил мне быть собой. Не Героем, не Избранным. Просто Гарри. И я хочу быть таким же для тебя.

Он помог Добби подняться. Эльф пошатнулся, ноги всё ещё были слабыми после пяти часов близости и эмоционального напряжения. Гарри поддержал его, обняв за талию.

— Пойдем, — сказал Гарри, направляясь к выходу, но не к двери коридора, а к одному из боковых кабинетов, примыкающих к ванной. — Здесь есть запасная комната для старост. Там сухо и тепло. Я принесу тебе одежду. Ту, что тебе нравится. И мы просто полежим. Без слов. Без ожиданий. Просто вместе.

Добби посмотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Вместе?.. Но... Добби эльф. А мастер Гарри... волшебник. Люди будут говорить...

— Пусть говорят, — твердо, но спокойно произнес Гарри, останавливаясь и глядя эльфу прямо в глаза. — Мне важно только то, что чувствуешь ты. Если ты хочешь уйти — я отпущу. Но если ты хочешь остаться... то оставайся со мной. Как равный. Как мой друг. Как моя любовь.

В голосе Гарри не было манипуляции. Была лишь уязвимость. Он тоже боялся. Боялся, что Добби испугается этой близости, этого нарушения всех социальных норм магического мира.

Добби почувствовал, как ком в горле рассасывается. Страх перед «клеткой» сменился робкой надеждой. Гарри не запирал дверь на ключ. Он не требовал повиновения. Он предлагал выбор. И впервые в жизни Добби понял, что может выбрать не службу, а себя. Рядом с тем, кто его ценит.

— Добби... хочет остаться, — тихо прошептал эльф, прижимаясь щекой к руке Гарри. — Если мастер Гарри не против присутствия Добби.

Гарри улыбнулся — искренне, светло, без тени мрака.

— Я никогда не буду против тебя, Добби. Никогда.

Он повел эльфа в теплую, сухую комнату, где уже горел камин, и где их ждал не суд общества, а тихий вечер вдвоем.

Добби лежал на мягком диване в комнате для старост, чувствуя себя странно расслабленным и одновременно напряженным. Его тело всё ещё гудело от недавней близости, а разум пытался осознать масштаб произошедшего. Гарри сидел рядом, перебирая пальцами влажные волосы эльфа.

Внезапно нога Добби, дернувшись во сне или от нервного тика, случайно толкнула Гарри прямо в подбородок. Эльф замер, широко раскрыв глаза от ужаса.

— Ой! Простите, мастер Га... то есть Гарри! Добби виноват! Добби наказал бы себя! — забормотал он, пытаясь отдернуть конечность, но в суете его организм, перегруженный стрессом и расслаблением, предал его окончательно.

Раздался тихий, но отчетливый звук. *Пук.*

Тишина в комнате стала звенящей. Добби закрыл лицо руками, готовый провалиться сквозь землю. Это был конец. Сейчас Гарри отвернется. Сейчас начнутся насмешки. Сейчас придет Пивз и расскажет об этом всему замку.

Но вместо этого раздался смех. Не злой, не издевательский. А теплый, искренний, немного хриплый смех Гарри.

Гарри не отстранился. Наоборот, он наклонился ближе, демонстративно шумно вдохнув воздух возле ног эльфа, а затем, к полному шоку Добби, лизнул его пятку.

Добби пискнул, дергаясь всем телом.

— Гарри! Что вы... что ты делаешь?! Это же... это же неприлично! Добби грязный! Добби пукающий!

Гарри поднял на него взгляд, полный такой нежности, что у Добби перехватило дыхание.

— Добби, слушай меня внимательно, — сказал Гарри, крепко держа его за лодыжку. — Всё хорошо. Я люблю тебя. Люблю такого, какой ты есть! Со всеми морщинками и складочками! Твои шуки! И даже твои пуки и потные ножки! Для меня это часть тебя. Часть того самого Добби, который спас меня. Который верил в меня, когда никто другой не верил.

Он поцеловал кончик большого пальца на ноге эльфа.

— Ты живой, Добби. Ты настоящий. И мне не нужна идеальная статуэтка. Мне нужен ты. С твоими запахами, со звуками, со всей твоей странной, прекрасной эльфийской сутью.

Добби смотрел на него, и слезы снова навернулись на глаза. Но на этот раз они были от облегчения. От того, что его самые глубокие, самые постыдные страхи — быть отвергнутым за свою природу, за свою "неидеальность" — разбились о стену безусловного принятия.

— Гарри... — прошептал Добби, и его голос дрогнул. — Добби... Добби тоже любит Гарри. Даже если Гарри лижет пятки.

Гарри рассмеялся еще громче и притянул эльфа к себе, укладывая его голову себе на грудь.

— Вот и отлично. Потому что я планирую делать это часто.

И в этой теплой, пахнущей лавандой и чем-то очень личным тишине, Добби впервые за много лет почувствовал себя не просто свободным. Он почувствовал себя дома. В объятиях человека, для которого его "недостатки" были достоинствами.

Неделя пролетела как в тумане. Для Добби это было время, которое он раньше не мог даже вообразить. Два вечера они с Гарри проводили в ванной для старост. Двери были заперты заклинанием *Muffliato*, чтобы никто не услышал их тихих стонов и шепота.

Для эльфа это было откровением. Каждое прикосновение Гарри стирало старые шрамы на его душе. Когда Гарри входил в него, Добби чувствовал не боль, а странное, всепоглощающее единение. Он пищал, выгибался, повторяя имя любимого как мантру: «Гарри... добби... Гарри... добби... ». В эти моменты он забывал о том, что он эльф. Он был просто частью Гарри.

Но магия Хогвартса, казалось, решила проверить их хрупкое счастье на прочность.

Это случилось на третий вечер их тайных встреч. Гарри, увлеченный процессом, забыл проверить периметр заклинанием *Homenum Revelio*. Он был слишком поглощен Добби, который лежал перед ним на мягких полотенцах, дрожа от предвкушения и любви.

Дверь в ванную скрипнула.

Невилл Долгопупс искал место, где можно спокойно попрактиковаться в заклинании для ухода за мандрагорами, которое ему никак не давалось. Он толкнул дверь, ожидая увидеть пустоту.

Вместо этого он замер, широко раскрыв глаза.

Перед ним предстала картина, от которой кровь прилила к лицу юноши, а мозг отказался работать. Гарри Поттер, Герой Войны, стоял на коленях, держа за бедра маленького домового эльфа. Добби, запрокинув голову, издавал высокие, пронзительные звуки удовольствия, его уши бешено колотились по спине Гарри.

— Да! Да! Да! Гарри! Добби! Гарри! Добби! — визжал эльф, не замечая ничего вокруг.

Гарри, закрытый телом Добби, тоже не видел входа. Он был в трансе, двигаясь ритмично и глубоко.

Невилл стоял как вкопанный. Его лицо стало багрово-красным, затем бледным, затем снова красным. Он моргнул раз. Другой. Реальность не менялась.

*Гарри... и Добби...*

Мозг Невилла пытался обработать увиденное, но выдавал только ошибку. Это было против всех законов природы, магии и здравого смысла. И в то же время... в этом было что-то пугающе интимное.

Невилл медленно, очень медленно, начал пятиться назад.

Невилл, не сказав ни слова, развернулся и почти побежал прочь. Он летел по коридорам, перепрыгивая через ступеньки, его сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.

«Гарри и Добби... Гарри и Добби... » — билось у него в голове.

Он ворвался в гостиную Гриффиндора, задыхаясь. Рон и Гермиона сидели у камина.

— Невилл? Ты в порядке? — спросила Гермиона, отрываясь от книги.

Невилл открыл рот, чтобы рассказать. Чтобы кричать. Чтобы спросить, нормально ли это. Но слова застряли в горле. Как он может такое сказать? *«Я видел, как Гарри трахает Добби»*? Звучало как бред сумасшедшего. Или как самая черная шутка Пивза.

Он посмотрел на друзей. На их нормальные, спокойные лица. И понял, что не может. Не сейчас. Возможно, никогда.

— Я... я просто... нашел редкий гриб в теплице, — пролепетал Невилл, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Мне нужно... спать.

Он поднялся в спальню, лег на кровать и уставился в потолок. Образ Гарри и Добби стоял перед глазами.

Невилл закрыл лицо подушкой и застонал.

— Мерлин всемогущий... — прошептал он в ткань. — Что происходит в этом замке?

— Невилл? Ты какой-то бледный, — заметила Гермиона, не отрывая глаз от книги. — Всё в порядке?

Невилл открыл рот, чтобы сказать правду. Чтобы выплеснуть этот шок. Но слова застряли. Как он может такое сказать? *«Я видел, как Гарри занимается сексом с Добби»*? Это звучало как бред. Или как начало самой ужасной сплетни, которая уничтожит репутацию Гарри.

Нет. Он не мог. Не сейчас. Возможно, никогда.

— Я... просто устал, — выдавил из себя Невилл, избегая взгляда друзей. — Пойду спать.

Он поднялся в спальню, лег на кровать и уставился в темноту. Образ Гарри и Добби, переплетенных в страсти, стоял перед закрытыми веками.

Невилл накрыл голову подушкой.

— Мерлин... — прошептал он в ткань. — Что же это будет дальше?

А в ванной для старост любовь продолжалась, невинная в своей искренности и опасная в своей тайне.