Светкины приключения. 1 часть. Тематика: Секс приключения

Цикл «Светкины приключения». Хроники одной королевы случайностей. 1 часть.

Секс как спорт. Я — адреналиновая наркоманка?

(посвящается тем, кто не носит ярлыки)

---

Эпиграф

Мегги Ройер сказала однажды умную вещь и попала в точку. «Сколько у тебя было секса — не повод вешать на тебя ярлык, как на банку тушёнки».

Я эту цитату запомнила. Повторяю про себя, когда кто-то смотрит на меня осуждающе. Когда подружки перешёптываются за спиной. Когда мама плачет в трубку: «Дочка, ну что о тебе люди скажут? ».

Люди скажут. Люди всегда скажут. У людей работа такая — говорить. А у меня работа другая — жить.

Мама не понимает. Она выросла в мире, где женское тело — это валюта, которую нужно тратить с умом. Не разменивать. Не разбрасывать. Копить на одного покупателя. А я не хочу быть валютой. Не хочу быть накоплением. Я хочу быть — собой.

Но кто я? В этом-то и вопрос.

---

Часть первая. Пять минут

— Я совсем не знаю, как тебя зовут, — сказал он, поправляя ремень.

— И не надо, — ответила я.

«Я совсем не знаю, как тебя зовут, / Случай свёл нас на пять минут» — как в старой эстрадной песне. У нас был секс в его машине, припаркованной за гипермаркетом. Он был никем — курьер, менеджер, кто-то, кто едет по делам. Все это неважно. Я тоже была никем — девушка в короткой юбке и с выразительными глазами, которая не любит долгих разговоров.

Он не умел целоваться. Он вообще толком ничего не умел. Просто делал — быстро, немного неуклюже, но именно так, как было нужно. Его пальцы были горячими и чуть шершавыми, а дыхание пахло мятной жвачкой и кофе. Я чувствовала, как нагревается кожа сиденья под моей спиной, как запотевают стёкла. Когда он вошёл в меня — резко — я вскрикнула, и он на секунду замер, испугавшись. «Нормально? » — спросил шёпотом. У меня было сухо, но терпимо. «Нормально, — ответила я, обхватывая его бёдра ногами. — Продолжай». И он продолжил — сильно, глубоко, с той первобытной сосредоточенностью, которая бывает только у мужчин, забывших про всё, кроме ритма. Мои пальцы скользили по запотевшему стеклу, оставляя дорожки. Где-то далеко хлопнула дверца чужой машины — и от этого звука внутри всё сжалось ещё сильнее.

Иногда скорость — это не недостаток, а достоинство. Иногда «здравствуйте» и «до свидания» в одном флаконе — лучший разговор. Иногда пять минут дают больше, чем пять лет брака. Не потому что брак плох, а потому что пять минут — они честные. В них нет «надо», нет «принято», нет «а что люди скажут». В них — только два тела и момент.

Потом он уехал. Я поправила трусики и юбку и пошла дальше. Мы не обменялись номерами. Не пообещали «позвонить». Не солгали друг другу про «было очень приятно познакомиться». Было приятно — и без знакомства.

Иногда я думаю: может, дело не в сексе? Может, мне просто нравится начинать с нуля? Каждый раз — новая колода карт. Никто не знает моей истории. Никто не ждёт, что я буду какой-то «вчерашней». Я — только здесь и сейчас. Это ли не свобода?

Потом были другие машины. Старая «копейка», где мои колени упирались в переднее кресло, а он держал меня за бёдра так крепко, что остались синяки — я потом трогала их пальцами и улыбалась. Джип с кожаными сиденьями, где было просторно, почти как в постели, но не хватало этой тесноты, этого чувства, что пространство сжимается до размеров двух тел, что мир за окном исчезает, оставляя только наше дыхание на стёклах. И ещё одна машина — не помню марки, — где он кончил мне на живот, а потом мы искали салфетки в бардачке и смеялись, как дураки, потому что салфеток не было, а была только старая тряпка для стёкол.

---

Часть вторая. Примерочная

Груда одежды в магазинной корзинке. Джинсы, которые я не собиралась покупать. Футболка, которая была мне мала. Блузка, которую я надела просто так, чтобы посмотреть в зеркало.

А я стою на коленях в примерочной кабинке.

Продавщица за стенкой раскладывает вещи, вешает на плечики, мурлычет что-то себе под нос. Она не знает, что в соседней кабинке парень спустил джинсы, а я смотрю на него снизу вверх. В кабинке пахнет тканью, чьими-то духами и лёгким потом — его потом, моим потом, нашим общим возбуждением. Его член пахнет гелем для душа и чем-то едва уловимым — может, просто кожей, разгорячённой и живой. Я беру его в рот, и он издаёт сдавленный стон, зажимая рот ладонью. Его пальцы касаются моего затылка — не давят, просто лежат, слегка подрагивая. Языком я чувствую каждую вену, каждую пульсацию — он уже на грани, и я замедляюсь, чтобы растянуть этот момент. За стеной шуршат вешалки. Кто-то спрашивает: «А сорок второй размер есть? ». А мы не издаём ни звука — только этот тихий, влажный ритм, который слышим только мы. Моё сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всём магазине. Я смотрю на его пальцы, вцепившиеся в край зеркала, на его живот, который то напрягается, то расслабляется. Каждое движение моей головы — риск, каждое учащённое дыхание — возможное разоблачение.

Он кончает быстро. Я проглатываю, вытираю губы тыльной стороной ладони, поднимаюсь с колен, поправляю юбку. Смотрю на себя в зеркало: щёки горят, глаза блестят, волосы чуть растрёпаны, на коленях красные следы от кафельного пола. Отличный вид. Лучше, чем от любой примерки.

Выхожу из кабинки, беру корзинку с вещами — теми, которые не померила — и иду к кассе. Колени чуть дрожат — от напряжения, от возбуждения, которое ещё не улеглось.

Продавщица улыбается: «Как вам примерка? ».

— Отлично, — отвечаю я, широко улыбаясь. — Очень удобно.

И ведь не соврала. Мне действительно было удобно. Мне всегда удобно там, где я делаю то, что хочу. Неудобно — это в гостях, где нужно быть вежливой и говорить о погоде. Неудобно — на семейных обедах, где мама смотрит с укоризной. А на коленях в примерочной, с незнакомым парнем, который даже не спросил моего имени, — там мне удобно. Потому что там я настоящая. Там я не играю роль. Там я — не «дочка», не «подруга», не «сотрудница». Там я — просто Света.

Я выхожу из магазина, и прохладный воздух обжигает разгорячённые щёки. Пакет с покупками оттягивает руку. Я купила ту самую блузку — ничего особенного, белая, с кружевом на воротнике. Совершенно не мой стиль. Но теперь она будет висеть в шкафу и напоминать мне не о потраченных деньгах, а о том моменте, когда я опустилась на колени в кабинке — и мир вокруг исчез.

Почему это было так хорошо? Не потому что он был умелым — он не был. Не потому что я была возбуждена сильнее обычного — я не была. А потому что это было не по правилам. Потому что в десяти шагах от нас люди перебирали вешалки, смотрели на ценники, обсуждали скидки — а мы были в параллельной вселенной, где нет скидок, ценников и правил. Где есть только рот, член, тишина и сердце, колотящееся где-то в горле.

Я люблю эту параллельную вселенную. В ней я — не покупатель, не клиент, не девушка, которая мерит блузки и джинсы. В ней я — просто тело, которое хочет. И это желание — чистое, незамутнённое, без примеси «правильно» и «неправильно» — самое честное, что у меня есть.

---

В государственном учреждении

У меня был секс в государственном учреждении. В паспортном столе, если быть точной. Нет, не шучу. Это случилось в четверг, в два часа дня, когда все нормальные люди обедают или разбирают бумаги.

Он был чиновником. Не мелким — средним. В рубашке с коротким рукавом, в галстуке, который он, видимо, ненавидел всей душой, потому что узел был ослаблен, а верхняя пуговица расстёгнута. Пахло от него одеколоном — советским ещё, «Тройным», такие мужские запахи, которые напоминают мне отца. Мы столкнулись в коридоре. Я пришла менять прописку, он шёл с какой-то папкой, посмотрел на меня — и замер. Не в том смысле, что влюбился. В том смысле, что узнал. Узнал ту самую девушку, которая не скажет «нет». Не потому что не умеет. А потому что ей интересно.

— Вы ко мне? — спросил он, хотя я к нему не записывалась.

— Теперь — к вам, — ответила я.

Его кабинет был маленьким, скучным, с портретом президента на стене и фикусом в углу, который кто-то забыл полить ещё в прошлом году. На столе — стопки документов, папки с надписью «Дело», кружка с надписью «Лучшему сотруднику» и казённый компьютер, который гудел, как трактор. Жалюзи были прикрыты — не до конца, сквозь них пробивались полоски солнечного света, и на полу лежала тюремная решётка теней.

Он закрыл дверь. Не на ключ — просто прикрыл. И в этом «просто прикрыл» была особая дерзость. Замок не спасёт, если кто-то дёрнет ручку. Но именно поэтому сердце забилось быстрее — не от страха, а от предвкушения. Риск. Мой любимый наркотик.

— У нас пятнадцать минут, — сказал он. — Потом совещание.

— Успеем, — сказала я.

Он не целовал меня. Просто развернул спиной, наклонил над столом, задрал юбку. Я слышала, как шуршат бумаги под моими ладонями, как скрипит его ремень, как он дышит — часто, с присвистом, как заядлый курильщик. Его пальцы были сухими и горячими, с коротко подстриженными ногтями — никаких нежностей, только дело. Я опиралась локтями на папку с чьим-то заявлением. Мелькнула мысль: интересно, чья это папка? Какой-нибудь бабушки, которая меняет прописку после смерти мужа. Или молодого парня, который получает первый паспорт. Они даже не узнают, что их документы были свидетелями.

Он вошёл в меня быстро, без предисловий — так, как делают люди, у которых пятнадцать минут между совещаниями и ещё куча бумаг на подпись. Его движения были резкими, механическими, как будто он ставил печать — раз, два, три. Но именно в этой механике было что-то честное. Он не притворялся страстным любовником. Он был чиновником, который хочет трахнуть незнакомку в своём кабинете. И я была незнакомкой, которая хочет, чтобы её трахнули среди папок с надписью «Дело». Мы были идеальной парой.

За стеной работал ксерокс, то есть копир, как его стали называть — монотонный, убаюкивающий звук. Ж-ж-ж. Пауза. Ж-ж-ж. Пауза. Я подстроилась под этот ритм — вжималась в стол на «ж-ж-ж» и замирала в паузе. Это было похоже на игру. На танец. На секрет, который знали только я, он и ксерокс.

— Тише, — прошептал он, хотя я не издавала ни звука. Просто он боялся. Боялся, что войдёт секретарша — та самая, с чаем и печеньем, которая всегда стучится, но может и не постучать. Боялся, что кто-то пройдёт по коридору и услышит. Боялся, что его карьера, его должность, его кружка «Лучшему сотруднику» — всё это рухнет, если кто-то узнает, чем он занимается в обеденный перерыв. И этот страх делал его ещё более возбуждённым. Я чувствовала это по тому, как он двигался — быстрее, глубже, отчаяннее.

В какой-то момент он замер и прислушался. В коридоре раздались шаги. Кто-то шёл — медленно, тяжело, возможно, такой же чиновник среднего звена, который вышел покурить или попить чаю. Шаги приближались. Я затаила дыхание. Он замер во мне, не двигаясь, и я чувствовала, как он пульсирует — там, внутри, — и понимала, что он на грани. Шаги прошли мимо и стихли где-то в конце коридора. Он выдохнул — и сделал последний, самый резкий толчок, от которого я вскрикнула, уткнувшись лицом в чьё-то заявление. Мои колени подогнулись. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя следы, которые я потом буду разглядывать вечером перед зеркалом.

Он кончил со странным, почти испуганным всхлипом, как будто сам не верил, что это случилось. Потом отстранился, поправил брюки, одёрнул рубашку. Я встала, поправила юбку, пригладила волосы. Мы смотрели друг на друга — и в его глазах был ужас пополам с восторгом. Как у ребёнка, который украл конфету и теперь не знает, съесть её или спрятать.

— Вам... — он кашлянул, поправил галстук, — вам нужна справка? По прописке?

— Нужна, — сказала я, хотя справка мне была не нужна вовсе.

Он сел за компьютер, застучал по клавишам. Я смотрела на его руки — те самые, что минуту назад держали мои бёдра, — и они слегка дрожали. Принтер выплюнул листок. Он поставил печать — ту самую, государственную, круглую, с орлом, — и протянул мне.

— Следующий! — крикнул он в коридор, и в дверь тут же постучали.

Я вышла, проходя мимо какого-то дедушки с папкой. Дедушка посмотрел на меня поверх очков. Я улыбнулась ему самой невинной улыбкой, на какую была способна.

— Хороший у вас сотрудник, — сказала я дедушке. — Очень ответственный.

Дедушка кивнул и зашёл в кабинет. А я стояла в коридоре государственного учреждения, сжимая в руке справку, которая была мне не нужна, и чувствовала, как по бёдрам всё ещё стекает его влага. Солнечный свет падал сквозь пыльные окна, ксерокс продолжал жужжать за стеной, и мир был прекрасен.

Это был, пожалуй, самый патриотичный секс в моей жизни. Секс с государством. Секс с системой. Я в прямом смысле трахнула бюрократию. И ей это, кажется, понравилось.