Тени августа - 12

Дверь распахивается без стука. На пороге — Вернер с бутылкой шнапса, расстегнутый ворот, красные глаза. — Вы ещё не готовы? — усмехается он, перешагивая порог. — Поднимайся, девочка. Мать будет смотреть.

Он хватает Варю за лодыжку и тянет на себя. Она вскрикивает — сломанное запястье простреливает болью, когда она пытается упереться здоровой рукой в кровать. Татьяна вскакивает, но Вернер уже перехватывает Варю за пояс отцовской рубашки и рывком ставит на колени на полу.

— Не тронь её! — голос Татьяны срывается в хрип.

Вернер даже не смотрит в её сторону. Он ставит бутылку на комод, расстёгивает ремень одной рукой, не отпуская Варю за волосы. — Штайнер! — кричит он в сторону приоткрытой двери. — Komm rein, sie ist bereit.

Штайнер входит, прикрывая за собой дверь. В руке у него второй стакан, в глазах — маслянистый блеск. Он уже пьян, но держится ровно, только расстегнутая верхняя пуговица мундира выдаёт степень опьянения.

— Was hast du vor, Werner? — спрашивает он, разглядывая Варю, стоящую на коленях.

— Heute Abend wird sie lernen, wie man zwei Offiziere bedient, — Вернер расстёгивает ширинку. — Und die Mutter wird zusehen. Das ist ihre Strafe dafr, dass sie das Messer versteckt hat.

Варя поднимает голову. В глазах — ненависть, но губы дрожат. Она смотрит на мать — Татьяна стоит у стены, прижав ладони ко рту, и слёзы текут по её щекам.

— Не смотри на неё, — Вернер берёт Варю за подбородок, поворачивая её лицо к себе. — Смотри на меня. Ты хотела быть героиней? Ты хотела убить меня ножом? — он смеётся, коротко и зло. — Jetzt wirst du lernen, was mit kleinen Hndinnen passiert, die ihre Zhne zeigen.

Он расстёгивает брюки до конца, и его член вываливается наружу — уже полустоячий, твёрдый. Он берёт Варю за затылок и тянет её голову вниз.

— Открой рот, — говорит он по-русски, коверкая слова. — Или я заставлю мать смотреть, как Штайнер трахает тебя в задницу, пока я буду трахать твой рот.

Варя сжимает зубы. Она смотрит на член перед своим лицом — набухшие вены, капля смазки на головке, запах пота и спермы. Её тошнит, но она не открывает рот.

Вернер вздыхает, будто разочарованный отец. — Schade. — Он отпускает её затылок и поворачивается к Штайнеру: — Leih mir deine Waffe.

Штайнер, не говоря ни слова, достаёт пистолет из кобуры и протягивает Вернеру. Тот берёт его, не спеша, и направляет дулом в Татьяну.

— Считаю до трёх, — говорит он, глядя на Варю. — Если ты не откроешь рот, я прострелю матери колено. Она врач. Без колена она никому не нужна. Даже мне.

— Ein — он взводит курок.

— Zwei — палец ложится на спусковой крючок.

Варя открывает рот.

Вернер улыбается — той самой улыбкой, от которой у неё холодеет внутри. — Gutes Mdchen. — Он засовывает член ей в рот, глубоко, до самого горла. Варя давится, пытается отстраниться, но он держит её за затылок мёртвой хваткой.

— Соси, — говорит он, начиная двигать бёдрами. — Так же, как твоя мать сосёт. Она научилась. Ты тоже научишься.

Варя чувствует, как член упирается в нёбо, как головка скользит по языку, оставляя горький привкус смазки и мочи. Она пытается дышать носом, но слёзы уже текут по щекам, смешиваясь со слюной, которая стекает по подбородку.

Татьяна делает шаг вперёд, но Штайнер перехватывает её за локоть. — Nein, nein, — качает он головой. — Du siehst nur zu. Das ist die Strafe.

— Пожалуйста, — шепчет Татьяна. — Она же ребёнок...

— Она шлюха, — поправляет Вернер, не вынимая члена изо рта Вари. — Как и ты. Просто ты уже это поняла, а она ещё нет. — Он ускоряется, и Варя начинает задыхаться, хрипеть, пытаясь вырваться.

Штайнер подходит ближе, расстёгивая свои брюки. Он встаёт сзади Вари, проводит рукой по её спине, задирает отцовскую рубашку, обнажая худые ягодицы.

— Она узкая, — замечает он, раздвигая пальцами её ягодицы. — Здесь она ещё девственница?

— Была, — Вернер вынимает член изо рта Вари, позволяя ей сделать вдох. Она кашляет, сплёвывая на пол. — Но сегодня вечером она перестанет быть ею.

Он заставляет её встать на четвереньки, и Варя чувствует, как пальцы Штайнера — холодные, сухие — входят в неё сзади. Она вскрикивает, дёргается, но Вернер держит её за бёдра, не давая уползти.

— Тише, тише, — шепчет Штайнер, размазывая слюну по её анусу. — Я буду аккуратен. Ну, насколько это возможно.

Он плюёт на пальцы, ещё раз смачивает, и Варя чувствует, как головка его члена упирается в сжатое кольцо мышц. Она замирает, затаив дыхание, вцепившись здоровой рукой в край кровати.

— Смотри на мать, — командует Вернер, беря её за волосы и поворачивая голову так, чтобы она видела Татьяну, стоящую у стены. — Пусть она видит, как ты принимаешь мужчину.

Штайнер входит одним толчком — глубоко, грубо, разрывая её. Варя кричит — не сдерживаясь, не стесняясь, выплёскивая боль в этот крик, который разносится по дому, по улице, по всему селу. Кровь тонкой струйкой стекает по её бедру, капает на пол.

— Та-ак, — тянет Штайнер, начиная двигаться. — Какая узкая. Какая горячая. — Он наклоняется к её уху, дыша перегаром: — Тебе нравится, маленькая русская? Нравится, когда тебя трахают, как шлюху?

Варя молчит, стиснув зубы, уткнувшись лбом в одеяло. Каждый толчок отдаётся болью в сломанном запястье, в пояснице, в горле, которое саднит после того, как Вернер трахал её рот.

— Она не отвечает, — жалуется Штайнер Вернеру. — Может, ты научишь её говорить?

Вернер подходит к Татьяне, берёт её за подбородок, заставляя смотреть на дочь. — Скажи ей, — говорит он тихо. — Скажи, чтобы она отвечала офицеру. Или я заставлю тебя присоединиться.

Татьяна смотрит на Варю — на её спину, вздрагивающую от каждого толчка, на кровь, капающую на пол, на сломанную руку, которой она вцепилась в одеяло.

— Варя... — голос матери срывается. — Отвечай ему. Пожалуйста.

Варя поднимает голову. В глазах — пустота. Она смотрит на мать, не узнавая, как будто видит её впервые.

— Нравится, — говорит она, и голос её звучит механически, безжизненно. — Мне нравится, господин офицер.

Штайнер смеётся, ускоряясь. — Вот видишь? Она умеет быть послушной, когда захочет. — Он берёт её за бёдра, вбиваясь глубже, и Варя чувствует, как внутри что-то рвётся — не физически, а где-то в душе, в той части, которая ещё держалась за надежду.

Вернер подходит к комоду, наливает себе шнапс в стакан, который принёс Штайнер. Он пьёт, глядя, как его подчинённый трахает дочь женщины, которая стоит у стены и плачет.

— Ты знаешь, — говорит он, обращаясь к Татьяне, — я думал, что буду ревновать. Но смотреть на это... — он делает глоток, —. .. это красиво. Она такая молодая, такая тугая. Штайнеру повезло.

Татьяна молчит. Она смотрит на Варю, на её сломанную руку, на кровь, и в голове у неё пульсирует одна мысль: она не смогла защитить дочь. Она не смогла.

— Я хочу, чтобы ты подошла к ней, — говорит Вернер, ставя стакан. — И помогла ей. Пальцами. Чтобы она кончила. Пока Штайнер трахает её в задницу.

Татьяна качает головой, отступая к стене.

— Это не просьба, — Вернер берёт пистолет, который всё ещё держит в руке, и направляет на Варю. — Или ты делаешь это, или я стреляю ей в позвоночник. Она останется жива, но никогда больше не сможет ходить. Выбирай.

Татьяна смотрит на дуло пистолета, на Варю, на Штайнера, который всё ещё двигается внутри её дочери, тяжело дыша, приближаясь к разрядке.

Она опускается на колени перед Варей, и её пальцы — тёплые, дрожащие, те самые пальцы, которые перевязывали её раны в детстве, которые гладили её по голове перед сном — тянутся к промежности дочери.

— Прости меня, — шепчет Татьяна, касаясь пальцами клитора Вари. — Прости...

Варя вздрагивает, сжимается, но не отстраняется. Она смотрит в глаза матери, и в этом взгляде — всё: ненависть, любовь, стыд, боль, надежда, которая умирает медленно, секунда за секундой.

Штайнер ускоряется, хрипит что-то по-немецки, кончая глубоко внутри неё, и Варя чувствует, как горячая жидкость заливает её изнутри, смешиваясь с кровью.

Она не плачет. Она просто смотрит на мать, которая всё ещё держит пальцы у неё между ног, и ждёт, когда это закончится.

Но Вернер подходит к ним, берёт Татьяну за руку и вытаскивает её пальцы, мокрые от крови и спермы. Он облизывает их, не сводя глаз с Вари.

— Вкусно, — говорит он. — Теперь твоя очередь, Татьяна. Ложись рядом с дочерью. Сегодня вы обе будете учиться.

Он расстёгивает ремень, и его член, снова твёрдый, наливается кровью.

— Я хочу, чтобы ты трахала её языком, пока я трахаю твой пизда, — говорит он, указывая на Варю. — А Штайнер пока отдохнёт и посмотрит. У него будет второй раунд, когда я закончу.

Татьяна закрывает глаза. Она чувствует, как Вернер берёт её за волосы, тянет вниз, заставляя лечь между ног дочери. Она чувствует запах крови и спермы, чувствует, как дрожит тело Вари, когда её язык касается набухшего клитора.

Варя вскрикивает — коротко, глухо, зажимая рот здоровой рукой. Она не хочет, чтобы мать это делала. Она хочет умереть. Но она ничего не говорит, потому что знает: если она заговорит, Вернер сделает ещё хуже.

Вернер входит сзади Татьяны, глубоко, почти заставляя её задохнуться. Он двигается ритмично, глядя, как она лижет дочь, как пальцы Вари сжимают одеяло, как Штайнер закуривает папиросу, наблюдая за ними с кровати. В конце он разворачивает Татьяну и рывком вставляет член в её покорный рот.

— Das ist das Leben, — говорит Вернер, кончая в рот Татьяны. — Das ist die wahre Schnheit.

Он выходит из её рта, оставляя сперму на губах, и смотрит, как она глотает, не открывая глаз.

— Теперь ты, Штайнер, — кивает он. — Второй раунд. Но на этот раз — в киску. Я хочу посмотреть, как она кончает.

Штайнер тушит папиросу о край комода, подходит к Варе, переворачивает её на спину. Она не сопротивляется — лежит, глядя в потолок, раскинув руки, позволяя делать с собой всё, что угодно.

Он входит в неё — во влагалище, мокрое от слюны матери и крови — и начинает двигаться, глядя ей в глаза.

— Смотри на меня, — говорит он, беря её за подбородок. — Смотри, когда тебя трахают.

Варя смотрит. В её глазах — пустота. Она не здесь. Она где-то далеко, в том детстве, где были цветы и солнце, где отец обнимал её на крыльце, где мать смеялась, заплетая ей косы.

Она не чувствует, как Штайнер кончает в неё. Она не чувствует, как Вернер поднимает её с пола и бросает на кровать. Она не чувствует, как мать обнимает её, прижимая к груди, шепча что-то сквозь слёзы.

Она смотрит в потолок и ждёт, когда это закончится.

Но она знает: это не закончится. Никогда.

Тишина в спальне — только дыхание, чужое, тяжёлое, и запах спермы, крови, пота. Вернер стоит у кровати, расстёгивая ремень, глядя на них — на мать и дочь, которые лежат, прижавшись друг к другу, как звери в норе. Глаза у него мутные, красные — шнапс сделал своё дело, развязал то, что ещё держалось на немецкой дисциплине.

— Aufstehen, — говорит он, негромко, но в тишине слово звучит как удар хлыста. — Поднимайся, Татьяна. И ты, маленькая шлюха. Штайнер хочет посмотреть, как вы целуетесь. По-настоящему.

Татьяна не двигается. Она сжимает Варю в объятиях, чувствуя, как дрожит её тело, как бьётся сердце — быстро, мелко, как у пойманной птицы. Она не может. Она не будет.

Вернер подходит к кровати, берёт Варю за сломанное запястье и сжимает. Варя вскрикивает — коротко, глухо, зажимая рот здоровой рукой. Татьяна вскидывается, пытаясь оттолкнуть его, но он перехватывает её руку, заламывает за спину.

— Я сказал: поднимайся, — цедит он сквозь зубы. — Или я сломаю ей вторую руку. Ты хочешь, чтобы она была калекой? Нет? Тогда делай, что тебе говорят.

Татьяна поднимается. Медленно, словно каждое движение причиняет боль. Варя тоже садится, глядя в пол, не поднимая глаз. Вернер отступает на шаг, любуясь ими — двумя женщинами, голыми, избитыми, покорными.

— Штайнер, иди сюда, — зовёт он. — Смотри, как русские шлюхи целуются.

Штайнер входит в спальню, снимая ремень, расстёгивая ширинку. Он садится на стул у комода, закуривает, глядя на них с ленивой улыбкой.

— Na los, — говорит он. — Давай. Я хочу видеть языки.

Татьяна смотрит на Варю. В глазах дочери — пустота, та самая пустота, которая страшнее слёз, страше крика. Варя смотрит сквозь неё, сквозь стены, сквозь время — туда, где нет этой комнаты, нет этих людей.

— Прости меня, — шепчет Татьяна, касаясь щеки дочери. — Прости, девочка моя...

Она наклоняется и целует Варю. Губы сухие, солёные от слёз, от пота. Варя не отвечает — стоит, как кукла, позволяя матери целовать себя. Вернер подходит сзади, берёт Татьяну за волосы, тянет её голову назад.

— Не так, — говорит он. — Ты должна трахать её языком. Как шлюха. Чтобы ей было хорошо. Поняла?

Татьяна закрывает глаза. Она чувствует, как пальцы Вернера сжимают её волосы, как он толкает её голову вниз, к лицу дочери. Она открывает рот и касается языком губ Вари, раздвигая их, проникая внутрь.

Варя вздрагивает, но не отстраняется. Она стоит, разжав губы, позволяя матери целовать себя, чувствуя, как язык Татьяны скользит по её зубам, по нёбу, как пахнет от матери — потом и страхом, и чем-то ещё, что она не может назвать.

— Gut, — говорит Вернер, отпуская волосы Татьяны. — А теперь — вниз. Ты будешь лизать её там, пока Штайнер не кончит. А я пока займусь твоей матерью, — обращается он к Варе.

Он подходит к Татьяне, разворачивает её, заставляя встать на колени перед Варей. Татьяна опускается, упираясь ладонями в пол, и её лицо оказывается на уровне бёдер дочери. Она чувствует запах — кровь, сперма, пот — и её тошнит, но она не может остановиться, потому что Вернер уже взял её за волосы и тянет вниз, к промежности Вари.

— Лижи, — говорит он. — Лижи, пока я не скажу хватит.

Татьяна закрывает глаза и касается языком клитора дочери. Варя вздрагивает, сжимаясь, но Вернер держит её за бёдра, не давая отстраниться. Татьяна лижет — медленно, равномерно, чувствуя, как под языком набухает плоть, как Варя начинает дышать чаще, как её пальцы сжимают простыню.

— Ja, — шепчет Штайнер, глядя на них. — Das ist gut. Das ist sehr gut.

Вернер подходит к Варе сзади, берёт её за бёдра, раздвигая ягодицы. Он сплёвывает на пальцы, смачивает свой член и входит в неё — в анус, который уже разорван, уже кровоточит. Варя вскрикивает, подаваясь вперёд, но Вернер держит её, вбиваясь глубже, не давая уйти.

— Трахай её языком, — рычит он, обращаясь к Татьяне. — Трахай, пока я трахаю её в задницу. Она должна кончить. Обе должны кончить.

Татьяна лижет, не останавливаясь, чувствуя, как под языком пульсирует клитор дочери, как её тело начинает дрожать — не от удовольствия, от напряжения, от боли. Варя дышит часто, поверхностно, и Татьяна слышит, как она скулит — тихо, почти беззвучно, как раненый зверёк.

Штайнер встаёт, подходит к ним, расстёгивая ширинку. Он берёт Варю за подбородок, поворачивая её лицо к себе.

— Открой рот, — говорит он. — Ты будешь сосать мой член, пока капитан трахает тебя в задницу. И не смей закрывать глаза. Смотри на меня.

Варя разжимает губы, и Штайнер входит в её рот — глубоко, почти до горла. Она давится, но он держит её за затылок, не давая отстраниться, двигаясь в такт с Вернером — туда-сюда, глубже, быстрее.

Татьяна лижет, не останавливаясь, чувствуя, как её собственное тело начинает откликаться — низ живота сводит, между ног становится влажно. Она ненавидит себя за это, ненавидит своё тело, которое предаёт её, но не может остановиться, потому что Вернер сжимает её волосы, направляя, заставляя делать этоснова и снова.

— Я хочу, чтобы ты кончила, — говорит Вернер, обращаясь к Варе. — Кончи, или я буду трахать тебя всю ночь, пока ты не потеряешь сознание.

Варя мычит что-то — не то согласие, не то мольбу — и её тело выгибается, дрожит, сжимается вокруг члена Вернера. Она кончает — коротко, судорожно, без крика, без стона, просто замирая на секунду и обмякая, как тряпичная кукла.

— Вот видишь? — говорит Вернер, выходя из неё. — Она умеет быть послушной. — Он берёт Татьяну за плечо, поднимая её с колен. — Теперь твоя очередь, мамочка. Ложись на спину. Я хочу, чтобы ты смотрела на дочь, пока я трахаю тебя.

Татьяна ложится на пол, глядя в потолок. Вернер входит в неё — грубо, без подготовки, сухо, и она кричит, выгибаясь, но он зажимает ей рот ладонью, заглушая крик.

— Тише, — шепчет он. — Тише. Ты разбудишь соседей.

Штайнер выходит изо рта Вари, подходит к комоду и берёт бутылку шнапса — пустую, но ещё влажную внутри. Он подходит к Татьяне, улыбаясь, и говорит:

— А теперь мы немного повеселимся.

Он опускается на колени между ног Татьяны, раздвигает её бёдра и вставляет горлышко бутылки ей во влагалище. Татьяна вскрикивает, пытаясь отползти, но Вернер держит её за плечи, прижимая к полу.

— Не двигайся, — говорит он. — Или я заставлю Штайнера засунуть её тебе в задницу.

Штайнер начинает двигать бутылкой — медленно, глубоко, смакуя каждый дюйм. Стекло холодное, твёрдое, чужое, и Татьяна чувствует, как оно царапает изнутри, как стенки влагалища сжимаются вокруг горлышка, пытаясь вытолкнуть его.

— Смотри, — говорит Вернер, поворачивая её голову к Варе. — Смотри, что мы делаем с твоей дочерью.

Татьяна смотрит. Штайнер уже вставил вторую бутылку — маленькую, от самогона — в анус Вари, и двигает ею, глядя, как девочка сжимается, как её лицо искажается от боли.

— Она такая узкая, — говорит Штайнер, ускоряясь. — Такая молодая. Чувствуешь, как она сжимается вокруг стекла?

Татьяна кричит — не от боли, от отчаяния, от бессилия. Она пытается закрыть глаза, но Вернер держит её веки раздвинутыми пальцами, заставляя смотреть.

— Кончи, — говорит он. — Кончи на бутылку, или я сделаю это с твоей дочерью до крови.

Татьяна чувствует, как низ живота начинает сводить — не от удовольствия, от спазма, от напряжения. Она пытается сопротивляться, но тело не слушается, и через минуту она кончает — сухо, болезненно, с криком, который рвётся из горла помимо воли.

Штайнер смеётся, вынимая бутылку из Вари. На стекле — кровь, сперма, слизь. Он подносит её к губам Татьяны, заставляя облизать горлышко.

— Вкусно? — спрашивает он. — Это вкус твоей дочери.

Татьяна молчит. Она смотрит в потолок, чувствуя, как сознание начинает ускользать — мир плывёт, темнеет по краям, звуки становятся далёкими, приглушёнными.

Последнее, что она видит — Вернер, который подходит к Варе, берёт её за шею и что-то говорит по-немецки. Последнее, что она слышит — смех Штайнера, звон стакана, и тихий, надрывный плач дочери.

А потом — темнота.

— Sie ist ohnmchtig geworden, — говорит Штайнер, глядя на Татьяну. — Die Alte hat aufgegeben.

Вернер подходит к Татьяне, переворачивает её ногой, смотрит на безжизненное лицо. Потом пожимает плечами, наливает себе ещё шнапса.

— Lass sie schlafen, — говорит он. — Wir haben noch die Kleine.

Он подходит к Варе, которая сидит на полу, глядя в одну точку, раскачиваясь вперёд-назад. Она не плачет, не кричит — просто сидит, обхватив колени здоровой рукой, и смотрит в пустоту.

— Эй, — говорит Вернер, беря её за подбородок. — Ты ещё с нами?

Варя не отвечает. Она смотрит сквозь него, сквозь стены, сквозь время — туда, где нет больше боли, нет больше унижения, нет ничего.

Вернер отпускает её, садится на кровать, закуривает. Штайнер ложится рядом, глядя в потолок.

— Morgen, — говорит он. — Завтра мы отдадим их солдатам. Пусть повеселятся.

— Ja, — кивает Вернер, затягиваясь. — Morgen.

Он тушит папиросу о край комода, ложится на спину, закрывая глаза. Через минуту его дыхание становится ровным — он засыпает.

Штайнер смотрит на Варю, которая всё ещё сидит на полу, раскачиваясь. Он хмыкает, переворачивается на бок и тоже закрывает глаза.

В комнате тихо. Только дыхание спящих немцев, только звук капель, падающих с края стола на пол — кап-кап-кап, как часы, отсчитывающие время до утра.

Варя сидит на полу, глядя в темноту, и ждёт, когда это закончится.

Тишина в комнате густая, как кисель. Только дыхание немцев — ровное, сытое, чужое. И капли с края стола — кап-кап-кап — отсчитывают секунды до рассвета.

Варя смотрит на мать. Татьяна лежит на боку, лицом к стене, голая, с синяками на бёдрах и плечах. Она не шевелится. Только грудь поднимается и опускается — мелко, прерывисто, как у птицы с перебитым крылом.

— Мам, — шепчет Варя. Голос сухой, чужой. — Мам, очнись.

Татьяна не отвечает.

Варя сжимает сломанное запястье здоровой рукой, пытаясь унять боль. Кость хрустнула под сапогом Вернера — теперь рука висит плетью, распухшая, тёплая, чужак на собственном теле.

Она смотрит на дверь. Там, за ней, — горница. Выход. Улица. Свобода.

Но ноги не слушаются. Тело не слушается. Она сидит на холодном полу, голая, в отцовской рубашке, которая пахнет потом и спермой, и не может встать.

— Вставай, — шепчет она себе. — Вставай, дура. Беги.

Но она не бежит. Она сидит и смотрит в темноту, и ждёт, когда это закончится.

И вдруг — звук.

Сначала Варя думает, что ей показалось. Что это ветер. Или мышь под полом. Но звук повторяется — глухой стук, треск, и голос, который кричит по-русски:

— Руки вверх! На пол! Быстро!

Варя замирает. Сердце пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле — толчками, слепыми, паническими.

Из горницы — топот, грохот опрокинутого стула, звон стекла. Немецкая ругань — Вернер кричит что-то по-немецки, захлёбываясь, не договорив.

— Halt! Was zum Teufel—

Глухой удар. Тело падает на пол.

Варя вскакивает — ноги подкашиваются, но она держится за стену, прижимая сломанную руку к груди. Она подбегает к двери, толкает её плечом, вываливается в коридор.

В горнице — люди. Много людей. В серых ватниках, с винтовками, с красными звёздами на шапках. Партизаны.

Они уже скрутили Вернера — он лежит на полу лицом вниз, руки связаны за спиной ремнём, из разбитой губы течёт кровь. Штайнер рядом — тоже связан, тоже в крови, мычит что-то сквозь кляп.

Высокий партизан с рыжей бородой оборачивается на Варю. Смотрит на неё — голую, в разорванной рубашке, со сломанной рукой. Глаза темнеют.

— Ты кто? — спрашивает он. Голос хриплый, усталый.

— Варя, — говорит она. Губы не слушаются. — Я... это мой дом. Это моя мать. Она в спальне. Она... она без сознания.

Рыжий кивает кому-то за спину — двое партизан бегут в спальню.

— Свяжите их покрепче, — командует рыжий, показывая на немцев. — И обыщите дом. Быстро.

И тут из-за спин партизан выныривает Коля.

Он улыбается — широко, глупо, счастливо. Глаза горят, вихры торчат в разные стороны, на щеке — грязь пополам с потом.

— Варя! — кричит он. — Я привёл их! Я! Я нашёл партизан в лесу и привёл их сюда! Это я!

Варя смотрит на него. Смотрит — и не может поверить.

— Ты? — шепчет она. — Ты...

— Я! — Коля подбегает к ней, хватает за плечи, трясёт. — Я всё видел! Всё! Я не мог больше смотреть, как они... как они над вами... Я убежал в лес, нашёл их, привёл! Варя, вы свободны!

Варя смотрит на него. Потом медленно, очень медленно, поднимает здоровую руку и бьёт его по лицу.

Коля отшатывается, хватаясь за щёку. В глазах — боль, непонимание.

— Ты... ты мог прийти раньше, — шепчет Варя. Голос срывается. — Ты мог... ты видел всё. Ты смтрел. Ты смотрел, как они нас... ты стоял и смотрел!

— Я... я не мог, — лепечет Коля. — Я боялся. Я не знал, что делать. Я хотел, но...

— Заткнись, — говорит Варя. Голос тихий, мёртвый. — Просто заткнись.

Из спальни выходят партизаны — они несут Татьяну на руках. Она без сознания, голова свесилась, светлые волосы падают до самого пола, касаясь досок.

— Жива, — говорит один из партизан. — Но в отключке. Надо уходить, командир. Немцев тут полно, скоро смена караула.

Рыжий кивает, подходит к Варе.