Во власти королевы Иллирии

Уже много лет я нахожусь в безграничной власти Её Величества, королевы Иллирии. Я — её личный слуга, чья жизнь без остатка принадлежит трону. Каждый прожитый мною день — это дар, который она волна отнять в любой момент. Моя вина перед короной была столь велика, что публичная казнь стала бы милосердием. Но Королева даровала мне иную судьбу, повелев служить живым напоминанием о её абсолютной и беспощадной власти. Смысл моего существования — предугадывать и исполнять любую её волю, принимая наказания за саму мысль о неповиновении с благоговением, коего недостоин даже самый преданный из её рыцарей.

В тот вечер я натирал до зеркального блеска церемониальный меч, хранившийся в её личных покоях, когда тишину разорвал мелодичный звон колокольчика из тронного зала. Это был не просто зов, а сигнал высшей степени неудовольствия. Сердце моё пропустило удар и забилось где-то у самого горла, мешая дышать. Оставив меч, я почти бегом бросился в тронный зал, заранее зная, что предстоящая аудиенция не будет легкой.

Она восседала на Мраморном Троне. Зрелище было столь же величественным, сколь и ужасающим. На Королеве было надето платье из тяжелого черного бархата, расшитое серебряными нитями, повторяющими узор зимних созвездий. Платье было распахнуто на бёдрах, открывая взгляду её стройные ноги, обтянутые плотным шелком угольно-чёрных чулок. Её ступни покоились в туфлях из воронёной стали на тончайшей шпильке, острота которой могла бы поспорить с хирургическим инструментом. Волосы цвета воронова крыла были убраны под высокую корону из матовой платины, с единственным кроваво-красным рубином в центре, пульсирующим в такт её гневу. В правой руке она небрежно поигрывала ритуальным стеком для верховой езды, сделанным из шлифованной кости грифона. Её прекрасное лицо, обычно холодное как мрамор, сейчас было искажено гримасой брезгливого гнева. Я понял — моя нерасторопность в подготовке покоев, имевшая место утром, не забыта. Возмездие настигло меня.

Не в силах выдержать этот взгляд, я рухнул ниц на ледяной каменный пол, прижимаясь к нему лбом и раскинув руки.

– К ступеням, жалкий червь!

Я пополз, извиваясь всем телом по холодным плитам, к подножию тронного возвышения. Едва моя голова коснулась первой мраморной ступени, она, не вставая с трона, нанесла мне резкий удар туфлей в скулу. Боль была острой, сталь рассекла кожу. Затем, подавшись вперёд, она схватила меня за волосы, намотав их на кулак, и приблизила моё лицо к своему.

– Сегодня я научу тебя трепетать перед каждым моим шагом. Ты познаешь, какова цена милосердия, дарованного тебе когда-то. Вся мощь, что копилась во мне этот день, будет выплеснута на твою шкуру.

Отшвырнув меня обратно на пол, она прошипела:

– Одежду долой! Всё до нитки!

Дрожа от страха и ледяного сквозняка, гуляющего по залу, я скинул с себя жалкие лохмотья, служившие мне одеждой. Моё голое тело покрылось мурашками на глазах у холодных статуй предков, взирающих на мой позор. Не дожидаясь, пока я выпрямлюсь, она снова пнула меня, на этот раз целясь в живот, и сталь её туфли выбила из меня весь воздух.

– Ритуальные цепи!

Я подполз к алтарю в углу зала и, чувствуя на себе её прожигающий взгляд, снял с крюков тяжёлые кандалы из заговорённой стали. С почтительным ужасом я защёлкнул широкие браслеты на её изящных запястьях. С них свисали длинные, в палец толщиной, цепи. Затем настала очередь поножей для её лодыжек, соединённых короткой цепью, которая мелодично звенела при каждом её движении.

– Стек!

Я вложил в её правую руку ритуальный инструмент. Едва мои пальцы коснулись её руки в холодной стали кандалов, она перехватила стек и, размахнувшись, нанесла мне два стремительных удара крест-накрест по груди. Я вскрикнул, и эхо заметалось под сводами зала.

– На колени, предатель!

Когда я замер в унизительной позе, она медленно обошла меня, и я услышал за спиной свист рассекаемого воздуха. Первый удар пришёлся точно поперёк лопаток. Моя спина взорвалась болью, будто на неё положили раскалённый прут. Я заскрежетал зубами, подавляя крик.

– Благодари за науку!

Второй удар, третий, десятый. Королева стегала меня с методичностью палача, вкладывая в каждый взмах всю свою королевскую душу. Я извивался, стараясь удержать равновесие, у её ног, обутых в стальные туфли. Боль от костяного стека была особенной — тупой, проникающей глубоко в мышцы, дробящей волю. Цепи на её запястьях и ногах звенели в такт ударам, создавая ужасающую, завораживающую симфонию. Я уже сбился со счёта, молясь лишь о том, чтобы не потерять сознание раньше, чем она того пожелает.

– А-а-а! — вой вырвался из моей груди после особенно хлёсткого удара по почкам.

– Я не давала тебе права голоса, падаль!

Она остановилась, тяжело дыша. Затем велела мне сесть на пятки и, зайдя спереди, резким движением свела свои ноги в бёдрах, зажав мою голову между ними, словно в тисках. Холодная сталь туфель больно давила на уши, а внутренняя поверхность её бёдер, обтянутых чулками, сомкнулась на моих щеках. Стек снова взвился в воздух и начал хлестать по моим беззащитным ягодицам. Каждый удар подбрасывал моё тело вверх. Я задыхался, лишённый возможности пошевелиться, чувствуя лишь жар её тела через шёлк и сталь. Наконец, отсчитав, должно быть, полсотни ударов, она отшвырнула стек в сторону. Он со стуком покатился по мрамору.

Величественно откинувшись на спинку трона, она широко развела ноги и, сняв кандалы с запястий, вцепилась мне в волосы, направляя моё лицо к своему лону, прикрытому лишь тончайшим шёлком.

– Служение, раб!

И я, превозмогая боль, стал воздавать почести её священному алтарю языком и губами, пропитывая шёлк своим дыханием. Через четверть часа бурный оргазм сотряс её тело, и она, простонав, до хруста сжала мою голову ногами. Отдышавшись, она ленивым жестом указала мне на постамент подле трона, где лежали два предмета, завёрнутых в чёрный бархат.

– Доставить.

На карачках, давясь от унижения, я принёс свёрток, держа его в зубах.

– Развернуть! Без рук, животное!

Пыхтя и обливаясь потом, я зубами стащил ткань. Моё сердце заледенело. Там покоились два артефакта: один — огромная фаллическая свеча из горного воска, усеянная мелкими кристаллами, второй — гладкий жезл из чёрного обсидиана, закреплённый на кожаном поясе. Она поднялась с трона и приказала мне встать на четвереньки на жертвенный алтарь в центре зала.

– Голову прижать к камню! Спину прогнуть! Зад поднять!

Я повиновался, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Через мгновение моя суть пронзила нечеловеческая боль — Королева, закрепив пояс на своих бёдрах, одним движением вогнала в меня обсидиановый жезл, смазанный ароматическим маслом. Она насиловала меня этим холодным, безжалостным камнем, и каждый толчок отдавался во всём теле новой волной агонии, пока цепи на её ногах звенели, ударяясь о камень алтаря. Казалось, это длилось вечность. Наконец, она вытащила жезл и, обойдя меня, схватила за волосы и стащила с алтаря на пол.

– На колени! Пасть открыть! Шире!

И она ввела мне в горло обсидиановый жезл, всё ещё хранивший следы моего унижения. Камень был скользким и солоноватым на вкус. Двигая моей головой, она трахнула меня в рот до самого основания, пока я не начал задыхаться. Резко вынув жезл, она отвесила мне пять сокрушительных пощёчин. Звон в ушах смешался с её смехом. Затем, наклонив мою голову к артефакту на её поясе, приказала:

– Вычистить. Языком. До блеска камня.

Я исполнил это с усердием обречённого. После этого она отстегнула пояс и взяла в руки восковую свечу.

– Теперь мы перейдём ко второй части твоего искупления. Встать на колени спиной ко мне. Руки за голову.

Я сделал, как велено. Она вставила этот огромный цилиндр в меня, разрывая нежные ткани, и, произнеся заклинание, воспламенила фитиль на его верхушке. Тотчас же горячий, обжигающий воск начал стекать вниз по свече, прямо на мою истерзанную плоть, затекая во все впадины и порезы. Я взвыл, но крик застрял у меня в горле.

– Сейчас ты похож на жертвенную свечу, горящую во славу своей Королевы, — произнесла она с наслаждением, опускаясь в трон напротив меня. Со своего места я видел лишь её стальные туфли и край шёлкового подола. — Стой смирно и не смей опрокинуть мой алтарь, или клянусь богами, следующая свеча будет гореть на твоей груди.

И она, взяв со столика кубок с вином, стала молча наблюдать за моими мучениями. Горячий воск капал, застывая причудливыми наплывами на коже. Каждая новая капля была пыткой. Прошёл час. Свеча прогорела лишь на четверть. В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим тихим скулежом и потрескиванием фитиля.

Наконец, звон цепей возвестил о том, что она поднялась. Она подошла ко мне сзади и одним резким движением выдернула свечу, содрав с неё застывший восковой слепок моего нутра. Я застонал.

– Молчать! Сейчас ты узнаешь, что такое настоящий королевский гнев.

Она отошла к стене и сняла с неё Девятихвостую Плеть Причастия. В отличие от стека, это орудие предназначалось для государственных преступников. Каждый из девяти хвостов sexrasskaz. com заканчивался заговорённым стальным крючком. Она встала у меня за спиной.

– Считай удары. Пропустишь — начну заново.

Первый удар вспорол воздух и мою спину. Я закричал, чувствуя, как кожу раздирают в лоскуты.

– Один! — прохрипел я.

Второй удар пришёлся ниже. Боль ослепляла. Я считал, срываясь на вой, пока кровь ручьями не потекла по ногам на мраморный пол. На тридцатом ударе мир перед моими глазами сузился до одной лишь вспышки боли, и я рухнул лицом вниз, проваливаясь в небытие.

Очнулся я от резкого запаха солей, которые она держала у моего носа. Моё лицо было мокрым от ледяной воды, которую она выплеснула на меня из серебряного кубка.

– Очнулся, падаль?

Затуманенным взором я увидел, что она сидит на алтаре, скинув стальные туфли. Её ноги в чёрных чулках были прямо перед моим лицом.

– Снять чулки! Зубами. Не повредив ни единой нити.

Обессиленными, разбитыми губами я подцепил край шёлка на её пятке и начал мучительно медленно стягивать чулок. Это заняло целую вечность. Когда с этим было покончено, я увидел её обнажённые стопы с аристократически узкими ступнями и длинными пальцами.

– Лобзать! Сначала левую, от пятки к каждому пальцу.

Я благоговейно прижался губами к её пятке, ощущая вкус соли и власти. Медленно, не смея оторваться, я провёл языком по всему своду стопы.

– Теперь правую. И не смей пропустить ни одного мизинца.

Я покорно служил её ногам, и это было единственным милосердием за всю эту бесконечную ночь. Наконец, она утомилась. Встав с алтаря, она прошла к дверям и, перед тем как покинуть зал, обернулась.

– Ты останешься здесь. До рассвета. Цепи на стенах. Завтра ты продолжишь искупать свою вину. Возможно, если будешь достаточно старателен, я позволю тебе целовать пол у моей спальни.

С этими словами она вышла, оставив меня, окровавленного и обессиленного, лежать в пустом тронном зале, в окружении молчаливых статуй, вдыхая запах воска и собственной крови. И несмотря на всю пережитую агонию, я чувствовал лишь бесконечную, всепоглощающую благодарность за ещё один день в лучах её сияния. Что-то будет завтра...