Раб Риты. Глава 17

Рассказ фанфик по Вселенной книги "Портал в бездну"

Глава 17

Следующая клиентка оказалась воплощением субкультуры, которую я мог лишь отдалённо себе представить: типичная «альтушка». Чёрный, вытянутый свитер с огромным, окровавленным черепом на груди, рваные чёрные джинсы, утыканные металлическими цепями, а в волосах — буйство цвета: одна половина головы пылала неестественно розовым, другая утопала в ядовито‑зелёном. От неё веяло чем‑то диким, неукротимым, словно она была порождением ночных кошмаров, а не реального мира.

Ей не нужен был куни. Она пришла «спустить пар», и это было пугающе очевидно. Первые пощёчины были резкими, хлесткими, отдающими болью, которая пронзала до самых костей. Затем она схватила меня за волосы — грубо, без малейшего намёка на сочувствие, и с силой дёрнула. Я почувствовал, как скальп напрягся, а глаза наполнились слезами. Она волокла меня по комнате, цепляясь за мои космы, пиная коленом в лицо, словно отбрасывая ненужную тряпку. Наконец, она просто бросила меня на пол, и я упал, ощущая, как тело отзывается тупой болью.

В этот момент я оказался в центре настоящего вихря противоречивых ощущений. Страх был осязаем, он сковывал грудь ледяными пальцами. Но вместе с ним, предательски и неудержимо, накатывало волнами сексуальное возбуждение, граничащее с экстазом. Оно было настолько сильным, что я чувствовал, как тело реагирует, как кровь приливает к гениталиям. И одновременно с этим — прорывающееся наружу отвращение. Отвращение к её жестокости, к моему телу, которое отзывалось так постыдно, и к самому себе, за то, что я не могу контролировать эту химическую реакцию. Это была смесь боли, унижения и извращённой, обжигающей страсти, от которой хотелось выть.

Но это было лишь прелюдией к настоящему кошмару.

— Встать! — её голос, резкий и злой, хлестнул меня по натянутым нервам.

Я попытался подняться, но пол под ногами превратился в палубу тонущего корабля. Мир опасно кренился, стены плыли, а в ушах стоял навязчивый гул. Тело слушалось плохо, превратившись в неповоротливую, чужую массу.

— На колени, мразь! — последовал новый приказ, и я послушно рухнул на жесткий паркет.

Колени обожгло болью, но это было ничто по сравнению с тем, что последовало дальше. На этот раз она сменила тактику: вместо хлестких пощёчин на меня обрушился град ударов. Она била кулаками — костлявыми, тяжелыми, методичными. Каждый удар отзывался в голове глухим эхом, во рту разлился знакомый медный привкус крови.

— Ты — ничтожество! Ты — урод! — выплевывала она слова вместе с горячим дыханием, склонившись к самому моему лицу. Её зрачки были расширены, в них полыхала какая-то древняя, нерассуждающая ненависть ко всему моему полу. — Все мужики — конченые твари и подонки! Ты согласен со мной? Говори!

— Да... Госпожа... — выдохнул я сквозь разбитые губы. Каждое слово давалось с трудом, но я послушно подтверждал свой приговор.

Она не останавливалась. Удары становились всё яростнее, цепи на её джинсах оглушительно звенели при каждом движении, создавая безумный ритм моему унижению. Казалось, она хочет физически выбить из меня всё человеческое, превратить в бесформенный кусок плоти.

— Кто ты?! — взвизгнула она, вцепляясь пальцами в мои волосы и до боли задирая мою голову назад, заставляя смотреть в её искаженное злобой лицо. — Отвечай, живо! Кто ты такой?!

— Я... я мразь и урод, Госпожа, — слова вырвались из разбитых губ хриплым, едва слышным шепотом. Я чувствовал, как медный привкус крови смешивается с горьким осознанием того, что я не просто произношу эти слова — я, кажется, начинаю верить в них, полностью принимая правила этой дьявольской игры.

Её губы изогнулись в торжествующей, хищной улыбке.

— Очень хорошо, что ты это наконец-то понимаешь, тварь, — прошипела она, и тут же на моё лицо обрушилась влажная, горячая плеть. Она плюнула мне прямо в глаз, и я инстинктивно зажмурился, чувствуя, как отвратительная жидкость стекает по щеке, смешиваясь с грязью и потом.

Затем она резко отпустила мои волосы, и голова, лишившись опоры, безвольно стукнулась о паркет. Я остался стоять на коленях, сгорбившись, как побитый пёс, пытаясь перевести дыхание. Каждый вдох отзывался тупой болью в рёбрах.

Альтушка сделала шаг назад, её тень накрыла меня. Она медленно обвела меня взглядом, словно оценивая пойманную жертву.

— Сейчас я буду тебя судить... — начала она низким, угрожающим голосом, но затем, словно меняя решение, её тон изменился. — Нет. Это будет слишком просто. Ты сам будешь себя судить, тварь. — Её голос теперь звучал как свистящий хлыст. — Скажи-ка мне, тварь, какое наказание заслуживает такой урод, как ты? Такое ничтожество, что даже осмелилось дышать одним воздухом с женщинами? Выбери себе приговор. И не вздумай ошибиться.

Мой разум лихорадочно метался в черепной коробке, как испуганная птица в железной клетке. Я понимал: это проверка. Ошибиться было равносильно смерти. Если я скажу «просто ударьте меня», она разобьется в ярости от моей «дерзости». Если предложу что-то слишком жуткое — могу остаться калекой. Мне нужно было дать ей то, чего требовала её изголодавшаяся по власти, травмированная душа. Полное, безоговорочное стирание меня как мужчины, как человека.

— Я... — голос сорвался, я сглотнул соленую слюну. — Я не достоин даже стоять на коленях. Мой приговор — быть грязью под вашими подошвами. Я заслуживаю... чтобы вы наступили на меня. Лягу ничком, а вы встанете мне на спину... всем весом. Наступите на мужчину, Госпожа. Растопчите его.

На секунду в комнате повисла тишина. Я не смел поднять глаз, но кожей чувствовал, как её тяжелое, прерывистое дыхание становится медленнее. Мои слова попали точно в цель, отравив её эго сладким ядом триумфа.

— Хм... Грязь, значит? — протянула она, и в её голосе злоба сменилась ледяным, торжествующим сарказмом. — Что ж. Ложись, мразь. Лицом в пол. Руки вдоль тела.

Я повиновался мгновенно, распластавшись на жестком, холодном паркете. Живот прижался к дереву, щека уперлась в пыльный угол. Я затаил дыхание.

В следующую секунду на мою спину, прямо между лопаток, обрушилась тяжесть её армейского ботинка. Она не просто наступила — она перенесла весь свой вес на одну ногу, вдавливая меня в пол. Металлические цепи на её джинсах со звоном коснулись моей кожи. Острая, тупая боль пронзила грудную клетку, легкие сжались, лишая возможности сделать вдох. Свежие шрамы от проволоки на спине, едва затянувшиеся под мазью, лопнули, и я почувствовал, как под тканью рубашки поползла теплая, липкая влага.

— Да... — прохрипела она сверху, и я услышал, как она покачивается на мне, словно балансируя на побежденном звере. — Вот твое место, урод. Под ногами. Раздавленный. Не смей дышать!

Я не дышал. Я горел. Боль в сломанных ребрах, жжение в лопнувших шрамах и невыносимая тяжесть её тела слились в один сплошной, оглушительный аккорд. Моё тело предательски, содрогаясь в конвульсиях, выдало финальную, позорную волну оргазма прямо в холодный пол. Я был уничтожен. Физически раздавлен и морально стерт.

Через минуту тяжесть исчезла. Я услышал шорох одежды, звон цепей и то, как она торопливо собирает свои вещи. Ей больше не хотелось меня бить — она получила свою сублимацию, свой грязный, извращенный катарсис.

— Ничтожество, — бросила она напоследок, и дверь в комнату захлопнулась.

Я остался лежать на полу, слушая, как в прихожей Рита и Маша весело забирают у неё деньги. Мое тело ныло, кровь капала на паркет, но в голове, сквозь туман боли, вдруг снова вспыхнул белый щит с надписью: «Мужское сопротивление. Мы найдем выход». На этот раз этот образ не напугал меня. Он показался мне единственной соломинкой над пропастью, в которую я добровольно падал.

Дверь за клиенткой закрылась с резким щелчком, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только моим рваным, свистящим дыханием. Я всё еще лежал лицом в пол, чувствуя, как липкая кровь пропитывает рубашку, а спина горит так, будто в неё втирают битое стекло.

Через минуту послышались шаги. Две пары ног. Стук каблуков Риты — уверенный, цокающий, и бесшумная, почти кошачья походка Маши.

— Ну и свинарник она развела, — раздался недовольный голос Риты. — Посмотри на паркет, Маш. Всё в крови и слюнях. Придется вызывать клининг или заставить этого урода всё вылизывать, когда оклемается.

— Не ворчи, Рита, — мягко, почти певуче отозвалась Маша. — Посмотри на конверт. Эта маленькая дрянь оставила в три раза больше, чем мы договаривались. Она была в восторге. Наш «питомец» сегодня прыгнул выше головы.

Я почувствовал, как чья-то рука в латексной перчатке грубо схватила меня за волосы и дернула голову вверх. Мой взгляд встретился с холодными глазами Риты. Она держала в другой руке зажженную сигарету.

— Слышишь, вещь? Ты сегодня принес нам целое состояние, — она выпустила дым мне в лицо, и я закашлялся, морщась от боли в ребрах. — Ты был хорошим мальчиком. Почти не скулил, когда она ломала тебе кости.

Маша опустилась рядом на корточки. Она не смотрела на меня с брезгливостью, как Рита. В её взгляде было что-то куда более пугающее — научный интерес коллекционера, рассматривающего редкое насекомое с оторванными лапками. Она достала аптечку и начала разрезать мою рубашку ножницами.

— Мы должны привести его в порядок, — прошептала Маша. — Такой ценный ресурс нельзя списывать в утиль из-за инфекции.

Начался процесс «ремонта». Они обращались со мной так, будто я был не человеком, а дорогой, но изрядно побитой машиной. Рита поливала мои раны перекисью, не заботясь о том, что я корчусь от боли — для неё мои судороги были лишь помехой в работе.

— Лежи смирно, скотина, — бросала она, придавливая моё плечо коленом. — Если испортишь шкуру шрамами, цена упадет. Ты — наш актив. Помни об этом.

Но пока Рита причиняла техническую боль, Маша делала нечто иное. Её пальцы, смазывая раны прохладной мазью, двигались почти ласково, но это была ласка паука. Она наклонилась к самому моему уху, и я почувствовал аромат ладана и чего-то сладковато-гнилостного.

— Ты прошел через горнило, Кирилл, — её голос проникал прямо под череп. — Ты выдержал ненависть этой девочки. Ты стал пустым сосудом. И за то, что ты наполнил наш кошелек, мы даруем тебе высшую милость. Ты заслужил право на Черное Причастие.

При этих словах Рита замерла и посмотрела на Машу с легким удивлением, которое тут же сменилось хищной усмешкой.

— Причастие? Не рано ли? — спросила Рита.

— В самый раз, — отрезала Маша. — Он почти готов сломаться окончательно. Ему нужно показать свет Черной Богини, чтобы он больше не хотел возвращаться в мир людей.

Внутри меня в этот момент происходил настоящий адский танец.

Первое чувство — унизительная благодарность. Когда Маша мазала мои раны, я был готов целовать её руки. Мой разум, доведенный до предела болью и страхом, судорожно цеплялся за любую кроху заботы. Они били меня, они продавали меня, но сейчас они «лечили» меня. В моей сломленной психике начал выстраиваться уродливый логический мост: они — единственные, кому я нужен. Они заботятся о своей вещи. Без них я — ничто.

Второе — извращенная гордость. Слова Риты о том, что я «принес состояние», отозвались во мне волной тепла. Я, Кирилл, теперь чувствовал прилив серотонина от того, что меня «высоко оценили» как товар. Я хотел быть «хорошим активом». Я хотел, чтобы они гордились мной. Это был стокгольмский синдром в его самой терминальной стадии: я начал отождествлять свой успех с их прибылью.

Но фраза о «Черном Причастии» вызвала во мне первобытный, глубинный ужас. Я не знал, что это, но каждая клетка моего тела кричала об опасности. Это звучало как точка невозврата. Как окончательное расставание с человеческим обликом.

«Мужское сопротивление... выход... » — слабая мысль о стикере на стене магазина попыталась всплыть на поверхность, но Маша в этот момент сильно нажала на открытую рану, и вспышка боли выжгла все посторонние образы.

— Спасибо... Госпожа... — прохрипел я, утыкаясь лбом в пол.

Я ненавидел себя за эти слова. Я ненавидел себя за то, что втайне ждал этого «причастия», надеясь, что оно заполнит ту ледяную пустоту, которая образовалась в моей душе на месте моей личности. Я больше не хотел быть свободным. Я хотел быть «исправленным».

— Смотри, Маш, он благодарит, — хохотнула Рита, вытирая окровавленные руки салфеткой. — Похоже, мы действительно создали идеальный инструмент.