Глава 7. Не смотри

Не смотри

Вечер был теплый, почти ласковый, но Ветка шла домой с тяжёлым сердцем.

Сумка била по ноге. Внутри глухо перекатывались сапожки, сверток в газете и ещё какая-то бабушкина забота, которую Ветке хотелось то прижать к себе, то швырнуть подальше.

Длинный шёл рядом. Сначала молчал, потом всё-таки спросил:

— Ну ты чего?

— Ничего.

— Врёшь.

— Отстань, Вов.

Он замолчал, но ненадолго.

— Из-за этой, что ли? Москвички?

Ветка крепче сжала ручки сумки.

— Она мне не москвичка.

— Ну да. Сеструха.

Он сказал это без злости, почти с усмешкой, но Ветке всё равно захотелось ударить его сумкой по колену.

— Не называй её так.

Длинный покосился на неё.

— А как?

— Никак.

Они дошли до старого забора у Веткиного дома. Доски потемнели от времени, между ними торчала сухая трава. До крыльца оставалось несколько шагов, но идти туда не хотелось. Дома будет мать — или уже спит, или, что хуже, не спит. Будет Генка, которого надо кормить. Будет теснота, запах табака, перегара и чужой усталости.

А у бабушки теперь была Кира.

В белом костюме.

В её комнате.

— Всё нормально, — сказала Ветка.

— Да вижу я, как нормально.

Длинный шагнул ближе. Лицо у него было упрямое и неловкое. Он явно хотел сказать что-то правильное, но правильных слов не знал.

— Ну брось, — пробормотал он. — Подумаешь, приехала. Не навсегда же.

Ветка усмехнулась.

— Ты откуда знаешь?

— Ну… не знаю.

— Вот и молчи.

Он нахмурился.

— Чего ты на мне-то срываешься?

Ветка отвернулась. Она и сама не знала.

Потому что Кира стояла в бабушкиной прихожей такая чистая и чужая. Потому что бабушка сказала «не надо» так, будто Ветка была плохой. Потому что слово «моя» до сих пор скребло где-то под рёбрами.

Потому что Длинный тоже смотрел сегодня не так.

На Киру — пусть недолго, пусть случайно, пусть вообще неважно. Но смотрел.

— Я не срываюсь, — сказала Ветка.

— Срываешься.

— Ну и иди тогда.

Он не ушёл. Наоборот, шагнул ещё ближе и осторожно, почти робко обнял её.

Ветка сначала напряглась. Потом вдруг устала сопротивляться и ткнулась лбом ему в плечо. От него пахло пылью, солнцем и чем-то своим, дворовым. Хотелось стоять так долго-долго, пока всё плохое само не отцепится. Пока не станет неважно, что дома, что у бабушки, что сказала Кира и что будет завтра.

Длинный погладил её по спине — неуклюже, через куртку.

— Ну ты чего, Ветк? — сказал он уже тише.

От этой нежности у неё вдруг защипало глаза.

— Ничего, говорю.

Он наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно.

Ветка закрыла глаза. Внутри всё дрогнуло — тревожно и сладко, как всегда бывало рядом с ним. Ей хотелось быть красивой. Смелой. Такой, чтобы он смотрел только на неё и ни на кого больше. Чтобы не видел ни старой куртки, ни сбитых ботинок, ни того, как она краснеет от чужих подачек.

Потом его поцелуй стал крепче. Слишком крепким.

Он прижал её к себе так, будто хотел доказать что-то не ей даже, а самому себе. Ветка почувствовала, как его рука скользнула к молнии на куртке.

Она открыла глаза.

— Вов, не надо.

Он будто не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Торопливо дернул молнию вниз.

Ветка замерла.

На секунду в ней всё остановилось: дыхание, мысли, даже злость. Остался только холодный страх — резкий, стыдный, мгновенный.

— Не надо, — повторила она, уже громче.

Он всё ещё был слишком близко. Слишком торопился. Слишком хотел казаться взрослым.

Ветка резко оттолкнула его.

— Я сказала — не надо!

Длинный отступил.

На лице у него ещё держалась обида, почти злость, но уже проступало другое — растерянность. Он посмотрел на неё, потом ниже: на распахнутую куртку, на рубашку, которую она судорожно запахивала на груди. И на что-то белое, скомканное, предательски выбившееся из-под ткани.

И понял.

Не всё — но достаточно.

Ветка увидела это по его глазам.

Горло сразу сжалось. В одну секунду стало ясно: он заметил. Заметил то, что она так тщательно прятала. То, из-за чего утром перед зеркалом ненавидела и себя, и своё худое тело, и эту жалкую вату, без которой не решалась выйти во двор.

— Не смотри, — сказала она.

Голос вышел чужой. Хриплый.

Длинный отвел глаза, но поздно. Между ними уже стояло это — липкое, невозможное, постыдное.

— Ветк… я не…

— Уйди.

— Я же не хотел.

— Уйди, сказала!

Он отступил на шаг. Потом ещё на один.

Вся его обычная бравада куда-то делась. Перед ней стоял не Длинный, не Вова, не парень, которого она любила до глупости, а растерянный мальчишка, который сам испугался того, что сделал.

— Ладно, — пробормотал он. — Я пойду.

Он развернулся и быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Ветка стояла у забора, прижимая к себе куртку. Слёзы уже текли, но она не вытирала их.

Пусть текут. Всё равно темно. Всё равно никто не видит.

Кроме него.

Он увидел. Не её даже. Не настоящую. А то место, где она больше всего старалась казаться другой: красивее, взрослее, нужнее.

Ветка сжала зубы так сильно, что заболела челюсть.

«Дура».

Она не знала, кому это сказала — себе, ему или Кире в белом костюме, которая вообще была ни при чём и всё равно почему-то стояла теперь между Веткой и всем хорошим, что у неё оставалось.

Длинный уже исчез за поворотом.

Ветка ещё немного постояла, потом застегнула куртку до самого подбородка и подняла с земли сумку. Ручки снова больно впились в ладонь.

Вот и хорошо.

Болит — значит, можно думать об этом. О сумке. О руке. О дороге до крыльца.

Не о том, как он отвел глаза. Не о том, как быстро ушёл. Не о том, что ей всё равно хотелось, чтобы он вернулся.

На крыльце Ветка остановилась, вытерла лицо рукавом и только тогда толкнула дверь.