Метод. Часть 7. Попытка номер два

Машка пришла, бросилась обниматься. Таня вышла из эйфорического оцепенения, поднялась навстречу дочке.

– Я тебе сладости привезла, там, в рюкзаке.

– Ты загорела! Дай заценить тебя, ма! Выглядишь просто имбово! Покажи всю!

– Потом, – по привычке сопротивлялась Таня. – Хотя, да, я даже не разделась ещё.

Таня стянула рубашку, джинсы, бельё.

– Смуглая красотка ты, ма! Вождь краснокожих! Как вождь женского рода? Вождиха?

– Сама ты вождиха!

Они захохотали. Машка обняла её, так тепло, такая любовь обволокла Таню, она закрыла глаза и почти по-кошачьи заурчала от удовольствия.

– Ма, это чего? Ты стала снова писать?

Машка случайно бросила взгляд на экран ноута, потом присела в Танино кресло.

– Да всего-то абзац, но да, получилось... И в голове ещё есть разное, для продолжения.

Машка посмотрела на маму:

– Это круто, ма! И то, что ты написала и то, что ты написала.

– А ты заценила, мадмуазель литературный критик!

И они снова засмеялись.

Потом отправились обедать «чем бог послал». Бог послал остатки салата в холодильнике и чай со сладостями. Да этого и достаточно. Разговоры-рассказы заменяли еду. Машка быстренько доложилась о своих учебных и внеучебных новостях. Так, ничего особенного, подготовка к экзаменам шла полным ходом, впрочем, привычным для неё. А вот о курортном житие-бытие Машка-прилипала вытаскивала из Тани клещами своих расспросов. Прозвучало «Дон Хуан» и Таня рассказала все, ну, или почти все. Машка быстро поняла, что написанные мамой строки – почти документальное отражение произошедшего. Посыпались вопросы: «А кто он? », «А какой он? ». Тане пришлось подробно делиться: в реальности она пережила то, что сама написала и то, что дописала Машка. Дочка не унималась:

– Там у тебя, то есть у меня, ну, в общем, у нас – он же её, то есть, тебя – прижал и заставлял тебя рукой вводить его хуй в себя?

– Угу!

– Охуеть, ма... вот это да! А дальше?

Таня рассказала, что было дальше...

– Это как? Он хотел, чтобы ты была его рабыней, ма?

– Не знаю, наверное. Но честно, Маш, я в те минуты, часы была готова на всё. Честно.

– На что – на всё?

– Ну, на всё, что он сказал бы. Такая магия, понимаешь. Я знаю, что он не причинит мне зла, не разрушит меня – и это такая... такая эйфория, свобода, как будто он управлял мной, понимаешь. Свобода от того, что я не должна и не хочу контролировать себя, свои мысли, чувства. И даже не это главное, – она лихорадочно подбирала слова, хотела объяснить дочери. – Это трудно объяснить! Понимаешь, это как будто я долго-долго болела, прикована к постели, а тут встала – и пошла и чувствую, я могу идти и могу бежать. И могу писать, вот, что главное! Открылось то, что было закупорено!..

Машка слушала завороженно и, кажется, помимо воли стала ласкать себя – слова Тани превращались в образы, образы – в чувства, чувства – в желание.

– Расскажи ещё, ма... Я хочу... – она уже постанывала, откинувшись в кресле напротив Тани.

– Ну, что тебе рассказать, право же... – Тане вдруг стало стыдно, что вот так вот все происходит сейчас «неправильно» с Машкой, и в то же время она ощущала радость: у кого ещё есть такая близость с родным человеком, как у неё с дочкой. Вот такая близость!

– Он... просил, чтобы я ходила без белья, мы гуляли с ним и это было так необычно, волнующе. Чтобы я надевала самый короткий сарафан. И он при этом трогал меня и даже ласкал, когда мы были, ну, не дома, а где-то гуляли. Так, чтобы никто не видел. А может и видел.

Маша закатила глаза, её рука истово двигалась на клиторе. Вот-вот, она уже ничего не слышала и, наконец, её «накрыло», она выгнулась дугой, издала то ли рычание, то ли стон, в две или три волны её тщедушное тело трясло и отпустило, опустило её на кресло в изнеможении.

Таня подошла к дочке, обняла её, поцеловала в макушку. Та в ответ прижала её ладонь к щеке, потом как котенок, потерлась о неё, поцеловала.

– Я тебя очень люблю, ма... очень-очень.

– Я тоже, моя любовь, кроме тебя – никого больше.

Конечно, ей этого не объяснить, а Машке не понять. Как ни кажется, что взрослая, а тут нужно прожить своей головой, телом, пиздой прожить хоть какую-никакую жизнь.

Машка, чистая душа, сказала:

– Ма, я всё выкупила, ну, то есть, поняла. Всё будет вайб. Тебя ж накрыло там? Значит всё работает. И твоя депрессуха тебе отпустит.

«Оставим все, как есть»...

Оставить как есть, получилось ненадолго, на два дня после возвращения. Таня щебетала, летала по дому. Только к компу подходить не решалась, как будто боялась, что второго раза не будет. Запоминала, рассовывала всё спешно в уголки кладовок памяти.

На третье домашнее утро её настигло то, от чего она бежала. Третье утро – Таня хорошо его запомнила: она прилетела в пятницу, выходные прошли с дочкой и в домашних хлопотах. Утром понедельника, когда Машка умчалась по своим делам – всё вернулось.

Таня даже заплакала от отчаяния и бессилия.

Книга – вот же она! – продолжение истории, бери, да пиши! Но снова как по мановению Снежной Королевы, все заморозились и даже в голове не рождались и не держались новые картинки. Таня снова погрузилась в свою меланхолию или сплин или в общем, чёрт знает, что за наказание такое.

Тяжелее всего давались ночи. Восьмой этаж – подходящая высота, чтобы выскочить наружу. «Но не такая я ж сука, Машка ведь. Нельзя, блядь, нельзя». Да и страшно было. Таня пару раз вставала на подоконник открытого окна. Чувствовала пыльный запах московской ночи, прохладный, влажный. Видела внизу разноцветные крыши ночных авто, клочки асфальта, вынырнувшую из-под одной машины кошку, перебежавшую через площадку и тотчас юркнувшую под другую. Он взгляда вниз забирало дух, вспоминался её детский страх высоты, не то, чтобы страх, но нелюбовь к высоте – она не прошла. В общем, самоубиваться совсем расхотелось. По крайней мере, бросанием себя вниз.

А как-то по-другому? «Это еще страшней и все будет выглядеть просто ужасно... Был бы пистолет – и что? Ты бы смогла нажать на все железки там? Как же, как же! »

Она маялась, её мяло, крутило, она почти ничего не ела. За компьютер на садилась. Машка пробовала пару раз её разнежить, обласкать, даже на шею чего-то надела. Не было никаких движений оттуда, где всё застыло.