Лето изменившее всё!

Дисклеймер: История выдумана, все совпадения соучайны. Если вы узнали себя - я вам завидую! Все герои старше 18, даже если в тексте говорится иное!

31 мая, 21:47

Воздух в спальне был спертым и сладким — Александр еще с обеда возился с рецептурой нового мусса из маракуйи, и запах въелся в кожу, в волосы, кажется, даже в диванную обивку. Ольга спала, отвернувшись к стене, укрывшись одеялом до самого подбородка. Ее дыхание было ровным, почти неслышным. Учитель истории начальных классов ложилась рано, особенно в конце учебного года, когда детские крики на переменах выматывали до звона в ушах.

Александр не спал. Он сидел на своем краю кровати, привалившись спиной к мягкому изголовью, и бездумно листал ленту на ноутбуке. Экран бросал бледно-голубые отсветы на его лицо, делая морщинки в уголках глаз глубже, резче. Сорок два — возраст, когда мужчина еще полон сил, но уже достаточно устал, чтобы искать отдых в тишине, а не в объятиях жены.

Сайт знакомств открылся почти случайно — кликнул по дурацкому спам-баннеру, который выскочил из-за криво установленного блокировщика рекламы. Александр хмыкнул, уже собираясь закрыть вкладку, но взгляд зацепился за миниатюру в разделе «Новые анкеты». Девушка в полный рост, вполоборота, в коротком домашнем топе и обтягивающих шортиках. Лица не видно — только подбородок и спутанные пряди волос.

Розовые волосы.

Сердце ударило в ребра глухо и тяжело. Палец дернулся к тачпаду, завис, дрогнул и все-таки нажал на анкету. Страница развернулась медленно, словно нарочно растягивая секунды. Имя: «Кира». Возраст: 19 лет.

В ушах зашумело. Обстановка на фото была знакомой до тошноты — выцветший плакат с нотами на стене, полка с плюшевыми зайцами, край белого пианино в углу. Комната Алисы. Его дочери.

Александр зажмурился, потом открыл глаза. Фото не исчезло. Оно осталось — глянцевое, четкое, убийственно реальное. В статусе анкеты коротко: «Ищу папика. Без реала. Покажу себя, если понравишься».

Во рту пересохло. Он бросил быстрый взгляд на Ольгу — та крепко спала. Тогда он снова уставился в экран, чувствуя, как по затылку ползет липкий, холодный пот. Внутри все скручивалось в тугой жгут — возмущение, страх, гадливое, тошнотворное ощущение неправильности происходящего. Шестнадцать лет. Его маленькая Алиса, которая еще вчера сидела у него на коленях и просила почитать на ночь «Мифы Древней Греции», теперь выставляет свое тело перед незнакомыми мужиками.

Рука потянулась к лицу, растерла переносицу. Злость поднималась откуда-то из живота — мутная, тяжелая, отцовская злость. Хотелось немедленно пойти в ее комнату, сорвать с нее одеяло, ткнуть лицом в экран, закричать... Но он не пошел. Он продолжил сидеть, сверля взглядом строчки.

«Покажу себя, если понравишься».

Мысль ударила под дых. Покажу. Себя. Другим. Мужчинам. Постарше.

Александр перевел дух и вдруг осознал, что дыхание сбилось не только от гнева. Пижамные штаны в паху стали тесными.

Это открытие обрушилось на него, как ушат ледяной воды. Он дернулся, едва не захлопнув крышку ноутбука, но вместо этого замер. Уставился в темный угол комнаты, где на стуле висела его рубашка. Паника и возбуждение смешались в отвратительный коктейль, который заставил все тело мелко дрожать.

«Этого не может быть. Я не такой. Я ее отец».

Но кровь продолжала пульсировать внизу живота, тяжелая, жаркая, требовательная. Александр медленно, очень осторожно прикрыл ноутбук и положил его на тумбочку. Ольга по-прежнему крепко спала.

Он лег, уставившись в потолок. Сна не было ни в одном глазу. В голове билась одна-единственная мысль, от которой хотелось выть и идти в душ — ледяной, чтобы отрезвить себя и смыть эту грязь. Но он не мог выбросить из головы изгиб спины на фото. Маленький топ. Розовые волосы. И фразу — «покажу себя».

Александр повернулся на бок, лицом к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Предстояло что-то решать. Говорить с ней? Кричать? Запретить? Следить? Или... сделать вид, что ничего не видел?

Последний вариант был самым подлым, но он позволял оставить все в тайне. От Ольги. И особенно — от самого себя.

Но перед тем как забыться тяжелым, нервным сном, Александр поймал себя на гадкой, обжигающей мысли. Там, в анкете, была кнопка «Написать сообщение». И если бы он сейчас был не Александром Сергеевичем, сорокадвухлетним кондитером из спального района, а просто безымянным мужчиной из сети... кто знает, что бы она показала ему.

Он вырубился на рассвете, так и не найдя ответа. И не зная, что утром все станет только хуже.

— --

1 июня, 07:15

Утро наступило грязно-серое, душное, будто ватное одеяло накрыло весь город. Александр проснулся с чугунной головой и первым осознанием — вчерашнее ему не приснилось. Анкета существовала. Алиса выставляла себя перед чужими мужиками. И он, ее отец, полночи проворочался в кровати, гася неуместное, предательское возбуждение.

Он встал раньше всех, сварил себе крепкий кофе и выпил стоя у окна. Ольга ещё спала, её дыхание — ровное, мирное. Она ничего не знала. И не должна была узнать.

К семи тридцати на кухне уже пахло гренками с корицей. Александр автоматически включил кондитерскую привычку — пока мысли мечутся в черепной коробке, руки делают знакомую работу. Масло шипело на сковороде, хлеб подрумянивался. Из комнат начали доноситься звуки просыпающегося дома.

Первой спустилась Диана. Восемнадцать лет, рыжий хвост перетянут резинкой набок, спортивные штаны, майка. Села за стол молча, уткнулась в телефон. Александр скользнул по ней взглядом — дочь-студентка, закрытая, резкая, всегда на своей волне. Он не знал, что последние месяцы ее волну наглухо глушила тайная, паническая влюбленность в Ингу — подругу младшей сестры.

Ольга вышла в халате, сонно потирая лицо. Поцеловала мужа в плечо, привычно, без огня.

— Доброе утро. Опять всю ночь рецепты придумывал? Вид у тебя помятый.

— Душно было, плохо спал, — коротко ответил Александр, не оборачиваясь. — Садись, сейчас чай заварю.

Алиса появилась последней. Розовые волосы взлохмачены, на щеке след от подушки, короткий халатик едва доходил до середины бедра. Александр замер на секунду, переворачивая гренки. В голове вспыхнула та самая фотография — топ, шортики, изгиб спины. Он закашлялся и отвернулся к плите.

— Пап, ты чего? — Алиса зевнула, потянулась. Под халатом мелькнула полоска голого живота. — Опять гренки? Мои любимые. Дай две штуки.

— Садись уже, — буркнул он, не глядя на нее.

Завтрак начался в привычной обстановке, дополняемой звяканьем приборов. Ольга что-то рассказывала про последний звонок у младших классов. Диана молчала. Алиса жевала гренку, крошки падали на стол, она смахивала их пальцами и отправляла в рот. Александр украдкой следил за ней, и каждый раз, когда она ловила его взгляд, сердце ухало вниз.

Ничего. Он справится. Это просто шок. Это пройдет.

В половине девятого в дверь позвонили.

— Инга! — Алиса подскочила так резко, что едва не опрокинула чашку. — Я открою!

Она метнулась в прихожую, шлепая босыми пятками. Александр подлил себе еще кофе.

В кухню вошла Инга. Худая, угловатая, с короткими темными волосами, торчащими в разные стороны — то ли стрижка такая, то ли просто не причесывалась. Карие глаза смотрели в пол. Она всегда смотрела в пол, когда приходила к ним в дом. Плечи чуть втянуты, будто она стеснялась занимать собой пространство.

— Здравствуйте, — тихо проговорила она, обращаясь куда-то в район стола. — Извините, я рано.

— Инга, ты как раз вовремя, — Ольга улыбнулась тепло, по-учительски. — Завтракала?

Пауза.

Инга переступила с ноги на ногу, вцепившись в лямку старого рюкзака. На ней были потертые джинсы и футболка с выцветшим принтом — вещи явно не по размеру, чужие с плеча. Щеки пошли пятнами румянца.

— Я... не очень хотела есть, — соврала она неубедительно.

И в этот момент живот Инги выдал ее с головой — протяжный, голодный бурчащий звук, который услышали все.

Алиса фыркнула и тут же захлопнула рот ладонью. Диана подняла глаза от телефона, и на ее лице промелькнуло что-то болезненное, острое — она быстро отвела взгляд, закусив губу.

— Та-а-ак, — Ольга уже встала, пододвигая стул. — Садись. Александр, у нас еще гренки остались?

— Сейчас сделаю свежих, — он кивнул, испытывая облегчение от того, что можно занять руки. — Инга, сахаром посыпать?

— Если можно, — еле слышно ответила девочка, усаживаясь на самый край стула, будто боялась, что тот под ней проломится.

Александр бросил на нее короткий взгляд через плечо. Инга сидела, ссутулившись, положив руки на колени. Она не смотрела ни на кого, но особенно старательно избегала смотреть на Алису. И на Диану. Ее пальцы чуть подрагивали — то ли от голода, то ли от вечного напряжения, в котором она жила.

Что-то в ней было. Какая-то прозрачная, хрупкая честность. Она не умела притворяться сытой, когда была голодна. Не умела смотреть в глаза, когда было стыдно. И при этом ни разу ни у кого ничего не попросила — только приходила, когда звали, и ела так, будто каждую крошку нужно заслужить.

— Опять дома не кормили? — тихо спросила Алиса, наклоняясь к подруге. В ее голосе не было насмешки — только беспокойство.

Инга мотнула головой, мол, неважно.

Александр поставил перед ней тарелку с горячими гренками. Аромат корицы и ванили поплыл по кухне. Инга подняла глаза — на секунду, всего на одну секунду — и в них мелькнула такая благодарность, что у него защемило где-то в груди.

— Спасибо, дядь Саш.

— Ешь, — коротко сказал он. — Добавки сделаю.

Диана резко отодвинула стул и вышла из кухни, ничего не объяснив. Ольга проводила ее недоуменным взглядом, но промолчала — с Дианой в последнее время вообще было трудно.

Александр снова отвернулся к плите. Его собственная беда никуда не делась — она сидела тут же, в трех шагах, с розовыми волосами и смеющимися глазами, уплетала гренку и болтала с подругой. Но сейчас, глядя на голодную, застенчивую Ингу, которая старалась жевать бесшумно, он почувствовал, что мир вокруг стал немного понятнее.

В нем были те, кто тайно грешит. И те, кто тайно голодает. И те, кто за всем этим молча наблюдает.

Он сам пока не решил, к какой категории относится.

— --

1 июня, 08:50

После завтрака Ольга ушла в школу — последние дни перед каникулами, нужно было заполнить гору отчетов и разобрать методические папки. Диана заперлась в своей комнате. Александр задержался на кухне, бесцельно протирая и без того чистую столешницу. Мысли упрямо возвращались к анкете, но он заставлял себя думать о другом.

— Дядь Саш, спасибо за завтрак. Очень вкусно.

Инга стояла в дверях кухни, теребя лямку рюкзака. Вблизи было заметно, что футболка на ней выцвела не модным эффектом, а от старости — рисунок потрескался, ворот растянут. Джинсы на коленках протерлись добела, но были чистыми, даже стрелки от утюга виднелись.

— На здоровье, — он отложил тряпку. — Ты всегда можешь у нас позавтракать. И пообедать. И поужинать, если что.

Инга подняла глаза и тут же опустила. Кончики ушей покраснели.

— Неудобно... вы и так меня постоянно кормите.

— Глупости, — Александр помедлил, подбирая слова. — Слушай, Инга. У меня в кондитерской с июня завал — свадьбы, выпускные. А помощница в отпуск ушла. Мне нужен человек на лето. Работа несложная — упаковка, наклейки, витрину протереть, ингредиенты по списку собрать. Я обучу. Платить буду, карманные деньги. И кормить, само собой.

Он специально сказал «карманные деньги», а не «зарплата» — так звучало проще, без давления. Инга замерла, переваривая. Ее пальцы сильнее сжали лямку, костяшки побелели.

— Я... я ничего не умею, — прошептала она.

— Я же сказал — научу. Мне аккуратность и желание важнее умений. Ты девочка честная, руки у тебя ровные. Справишься.

Она молчала долго. Потом шмыгнула носом и кивнула — быстро, отрывисто, будто боялась, что передумает, если промедлит.

— Спасибо, — голос дрогнул. — Я правда... спасибо.

— Вот и договорились. С понедельника жду, адрес знаешь, — Александр улыбнулся. — А теперь иди, тебя Алиса, кажется, ищет.

— --

Комната Алисы, 09:15

Алиса сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки. Перед ней на покрывале лежали три блузки, джинсы и легкий летний сарафан — все аккуратно сложенное, чистое, почти новое.

— Заходи, закрывай дверь, — скомандовала она, едва Инга переступила порог. Лицо у Алисы было деловое, даже строгое. — Короче, у меня проблема. Я растолстела.

Инга моргнула и непроизвольно окинула взглядом стройную фигуру подруги — плоский живот под обтягивающей домашней майкой, тонкие руки с розовым маникюром.

— Ты? Растолстела?

— Ага. Вот это все, — Алиса небрежно махнула рукой на вещи, — мне мало. Прям жмет. Особенно джинсы — в талии не сходятся на полпальца, видишь?

Она подхватила джинсы и продемонстрировала абсолютно нормальный пояс. Инга молчала, и Алиса продолжила с нажимом:

— Я уже маме сказала, она разрешила отдать. Вещи хорошие, модные, но если ты не возьмешь, придется на помойку. Мне они не лезут, Диане не подходят по стилю. Ну?

Это был старый, отработанный трюк. Алиса иногда специально просила у родителей разрешения купить одежду на размер меньше нужного, а через пару недель разводила руками — «ну вот, я же говорила, что расту, а вы не верили, теперь не налезает». Ольга вздыхала, качала головой, но деньги давала. Александр, наблюдавший эту схему уже не первый раз, молча подписывал бюджет, понимая, куда на самом деле уходят вещи. И не возражал.

Инга смотрела на вещи так, будто они были из хрусталя — тронешь и разобьются. Она протянула руку к сарафану, коснулась ткани, и на лице мелькнуло выражение, от которого у Алисы защемило в груди.

— Примерь, — мягко сказала она, впервые за утро убрав из голоса напускную деловитость.

Инга стянула футболку. Худая спина с выступающими позвонками, плечи острые, ключицы как натянутые струны. Алиса молча смотрела в сторону, давая ей спокойно переодеться.

— Ну как?

Она обернулась. Сарафан сидел почти хорошо — чуть свободен в талии, чуть длинноват, но в целом прилично. Инга стояла, неловко придерживая бретельки, и в глазах ее было что-то совершенно новое. Робкое, удивленное ощущение красоты, которое она, кажется, сама себе не разрешала.

— Мне идет? — спросила она шепотом.

— Очень, — честно ответила Алиса. — Забирай. И остальное тоже. И не спорь.

Инга не спорила.

Вечером Александр, проходя мимо комнаты дочери, заметил, что старый Ингин рюкзак раздулся от вещей. А сама Инга, прощаясь в прихожей, посмотрела ему в глаза — прямо, без привычного страха — и тихо сказала:

— Дядь Саш, я в понедельник приду. Не опоздаю.

И ушла, прижимая к груди сверток с сарафаном.

Александр закрыл дверь и привалился к ней спиной. На душе было паршиво и светло одновременно. Он помог одной девочке сегодня. Осталось понять, как помочь другой.

Алиса. Розовые волосы. Анкета.

Тайна, которую он носил в себе уже почти сутки, жгла горло, как непроглоченный кусок. Но сегодня он промолчит. Посмотрит. Постарается понять.

— --

1 июня, 14:20. Комната Дианы

Диана лежала на кровати, закинув ноги на стену, и смотрела в потолок. В ушах еще стоял шум вентилятора — старая модель гудела натужно, гоняя по комнате теплый июньский воздух. Утренняя сцена за завтраком прокручивалась в голове уже, наверное, в двадцатый раз.

Инга. Сутулые плечи. Этот голодный звук — живот свело от пустоты, а она все равно соврала, что не хочет есть. И как Диана сбежала из кухни, потому что не могла больше сидеть и делать вид, что ей все равно.

Она с силой потерла лицо ладонями. Ну почему именно Инга? Почему не какая-нибудь однокурсница, не девушка из спортзала — там полно симпатичных, сильных, уверенных в себе? Почему ее сердце начинало колотиться только при виде этой молчаливой, вечно смотрящей в пол девчонки с чужим рюкзаком и протертыми джинсами?

Зеленые глаза Дианы уставились в трещину на потолке. Она помнила момент, когда все пошло не так. Три месяца назад. Инга осталась у них ночевать — дома опять был скандал. Девочки допоздна болтали в комнате Алисы, а Диана шла из душа и случайно увидела, как Инга стоит в коридоре у окна и смотрит на ночную улицу. В лунном свете ее короткие волосы казались серебряными. Худая шея. Острые лопатки под тонкой футболкой. Она не плакала — просто стояла и смотрела в темноту с таким лицом, будто привыкла справляться со всем одна.

Диана тогда замерла, прижалась к стене и простояла там минуту, чувствуя, как что-то внутри переворачивается — медленно, неотвратимо, страшно. Она ничего не сказала. Просто ушла в свою комнату и долго лежала без сна, пытаясь понять, что с ней произошло.

С тех пор все стало только хуже. Каждый раз, когда Инга приходила, Диана ловила себя на том, что следит за ней. Как она держит чашку — осторожно, двумя руками. Как улыбается — редко, уголками губ, будто не уверена, что имеет право улыбаться. Как поправляет челку быстрым, нервным движением. Это было наваждение, от которого не спасали ни тренировки по кикбоксингу, ни карате, ни попытки убедить себя, что это «просто симпатия, просто жалость, просто что угодно, кроме правды».

Правда была в том, что Диана — лесбиянка. Это она знала уже два года и почти смирилась. Но Инга? Инга была младше. Пусть всего на полтора года, но для Дианы это имело значение — она чувствовала себя почти хищницей, старшей, которая не должна смотреть на младшую подругу сестры «так». А главное — она понятия не имела, как Инга относится к таким вещам. Что если она гетеро? Что если отшатнется в ужасе? Что если Алиса узнает и никогда не простит?

Диана представила этот разговор: «Алиса, мне нравится твоя подруга. Да, в том самом смысле. Нет, я не знаю, взаимно ли. Да, я все испортила».

Ее передернуло.

Она встала, подошла к зеркалу. Из отражения смотрела спортивная девушка с рыжим хвостом и напряженным лицом. Грудь перетянута спортивным топом, мышцы на руках рельефные от постоянных тренировок. Она сильная. Она боец. Но перед этой хрупкой девочкой с карими глазами и вечно голодным взглядом она становилась беспомощной, как котенок.

— Это просто влюбленность, — прошептала она отражению. — Пройдет. Должно пройти.

Но что-то внутри отвечало: не пройдет. И от этого было страшно.

Диана отошла к столу, взяла телефон. Открыла чат с Ингой — пустой, только старое «привет, Алиса просила передать, что заболела» полугодовой давности. Палец завис над клавиатурой. Хотелось написать что-то — не признание, нет, просто что-то теплое. «Как дела? » «Может, чаю? » «Ты сегодня такая красивая в этом сарафане».

Она заблокировала телефон и швырнула его на кровать.

— Идиотка, — сказала вслух.

И включила музыку погромче, чтобы заглушить мысли.

— --

1 июня, 23:40. Спальня Александра и Ольги

Дом затих. Ольга давно спала — завтра снова в школу, последние дни учебного года выматывали ее до предела. Диана и Алиса разошлись по комнатам. За окном шуршали шины редких машин. Ночь была душной, безветренной.

Александр сидел в постели с ноутбуком на коленях. Экран был приглушен до минимума — серый прямоугольник едва разгонял темноту. Он знал, что делает глупость. Знал, что это неправильно, рискованно, отвратительно. Но пальцы уже набирали адрес сайта, а логин и пароль он запомнил наизусть — специально не записывал, потому что если бы записал, это стало бы доказательством его падения.

Анкета «Киры» загрузилась.

Алиса была в сети час назад. Статус обновился: «Покажу больше, если заслужишь».

Александр скрипнул зубами. Внутри опять поднялась та мутная, отцовская злость — хотелось разбить ноутбук, стереть анкету, запереть дочь в комнате до совершеннолетия. Но вместе со злостью пришло и другое. То, от чего он пытался отмахнуться все прошедшие сутки. Любопытство. Грязное, липкое, настойчивое любопытство.

Он открыл раздел «Фотографии».

Снимков было семь. Первое он уже видел — в полный рост, в топе и шортах. Дальше — хуже.

Второе: Алиса сидит на кровати, на том самом покрывале с нотами, которое Ольга купила ей на четырнадцатилетие. Ноги скрещены, спина прямая. Маленькое черное платье с глубоким вырезом — такого он никогда на ней не видел. Где она его прячет? Лицо не в фокусе, но тело — каждая линия, каждый изгиб — выставлено напоказ с той особой, осознанной чувственностью, от которой у Александра пересохло во рту.

Третье: она стоит спиной к зеркалу. Лопатки сведены, талия узкая, поясница прогнута. Шортиков почти не видно — только кружевной край трусиков выглядывает из-под задранного топа. Розовые волосы рассыпаны по плечам.

Четвертое: лежит на животе, глядя в камеру поверх подушки. Топ спущен с одного плеча. Во взгляде — вызов, приглашение, что-то дерзкое и одновременно порочное. Она смотрит в объектив так, будто знает, кто сидит по ту сторону.

Пятое: в ванной. Тело в каплях воды. Пар. Полотенце приспущено.

Александр закрыл глаза. Открыл. Пролистал дальше.

Кровь стучала в висках. Пижамные штаны стали не просто тесными — они сделались невыносимыми. Он чувствовал себя преступником, но не мог остановиться. Каждое фото впечатывалось в память, и где-то глубоко внутри, под слоями стыда и ужаса, разрасталась горячая, пульсирующая волна возбуждения. На собственное дитя. На маленькую Алису, которая еще недавно сидела у него на шее и визжала от восторга.

— Господи, — выдохнул он беззвучно, одними губами.

Рука потянулась к тачпаду. Сохранить. Он знал, что это конец. Знал, что после этого пути назад не будет. Но пальцы уже двигались — создать папку, назвать безобидно: «Рецепты. Июнь», закинуть подальше от посторонних глаз, запаролить.

Фото одно за другим исчезали в недрах жесткого диска.

Ольга пошевелилась во сне, и Александр замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но она только вздохнула и перевернулась на другой бок.

Он выдохнул. Закрыл сайт. Очистил историю браузера.

Но ноутбук не выключил. Сидел в темноте, глядя на пустой рабочий стол, и в голове его зрела новая мысль — еще более опасная, чем сохраненные фото. Компьютер Алисы. Он стоит в ее комнате, на письменном столе, заваленном нотами и наушниками. Она часто оставляет его включенным, уходя в школу. А вечером иногда просит: «Пап, посмотри, почему он тормозит».

Если в анкете сайта знакомств было ТАКОЕ... что хранится у нее на жестком диске? Какие снимки она не решилась выложить даже под подставным именем? Какие видео? Какие переписки?

Александр почувствовал, как желудок сжимается в холодный ком. Эта мысль пугала его до дрожи. Она возбуждала его.

Он лег, не раздеваясь, и уставился в потолок. Спать не хотелось. Хотелось встать, пойти в комнату дочери прямо сейчас, пока все спят, открыть ее ноутбук, залезть в самое нутро ее тайн. Но он не мог. Пока не мог.

— Завтра, — прошептал он, не узнавая собственного голоса. — Просто проверю завтра.

И сам не понял, обещание это было или угроза. Себе или ей.

— --

2 июня, 09:40. Кондитерская «Сладкий дом»

Кондитерская Александра располагалась в полуподвале старого кирпичного дома на тихой улице. Внутри пахло ванилью, корицей и свежей выпечкой — запах настолько густой, что, казалось, им можно намазывать хлеб. Витрина сияла чистотой, на полках выстроились эклеры, корзиночки и фирменные муссовые пирожные. За прилавком пока никого — посетители подтянутся ближе к полудню.

Инга пришла ровно в девять. Без опозданий, без отговорок. На ней были те самые джинсы, что вчера отдала Алиса, — чуть свободные в поясе, но подтянутые ремнем, и блузка, еще хранившая складки от упаковки. Выглядела она торжественно и испуганно одновременно. Карие глаза бегали по цеху, изучая незнакомую обстановку.

— Вот сюда, — Александр провел ее в подсобку, где стояли стеллажи с ингредиентами. — Здесь мука, сахар, глазурь, орехи. Вот список — собираешь по нему. Сначала медленно, потом запомнишь. Если что непонятно — спрашивай.

Инга взяла листок обеими руками. Пробежала глазами, пошевелила губами, запоминая названия.

— Я справлюсь, — сказала она скорее себе, чем ему.

— Конечно справишься.

Он ушел к рабочему столу, включил миксер, погрузился в привычный ритм. Тесто для круассанов. Крем для профитролей. Руки делали знакомую работу, а мысли текли совсем в другом направлении.

Ночью он почти не спал. Папка «Рецепты. Июнь» жгла жесткий диск ноутбука, и каждый раз, закрывая глаза, он видел снимки. Не лицо Алисы — лицо она спрятала. Но тело. Ее тело он теперь знал в таких подробностях, в каких отцу знать не положено.

И компьютер. Ее компьютер.

Александр с силой вбил тесто в форму. Запретил себе думать об этом. Потом снова начал. Внутри шла непрерывная война — один голос кричал: «Ты отец, ты должен ее защитить, а не раздевать глазами! », второй шептал: «Она сама выставила это в сеть. Она хочет, чтобы смотрели. Почему не ты? »

— Дядь Саш?

Он вздрогнул. Инга стояла рядом с корзинкой собранных ингредиентов. Даже в полумраке подсобки было видно, что она сияет от гордости — получилось, сама, без ошибок.

— Молодец, — он проверил список. — Пока отдохни. Сейчас учимся упаковывать круассаны.

Инга кивнула и пошла в сторону туалетной комнаты — там был кран и зеркало, висели фартуки для персонала. Александр отвернулся к плите — выставить температуру.

А потом услышал тихое «ой» и шорох ткани.

Он обернулся. Дверь подсобки была приоткрыта на ладонь. Инга сказала, что идет переодеть фартук, но забыла плотно закрыть дверь за собой. Или просто не привыкла к замкам, выросла в доме, где личного пространства не существовало.

В полосе света Александр увидел ее.

Она стояла спиной, стягивая блузку через голову. Худая спина с позвонками, проступавшими под бледной кожей, как нитка бус. Лопатки острые, плечи узкие. Она еще не успела надеть фартук, и в этот краткий миг Александр увидел то, чего видеть не должен был — маленькую грудь, почти плоскую, с бледно-розовыми ореолами. Инга подняла руки, поправляя волосы, и на какое-то мгновение стала похожа на ожившую картину — хрупкая, почти прозрачная, беззащитная.

Александр отвернулся. Резко, до хруста в шее. Кровь ударила в лицо, потом в пах. Перед глазами стояла картинка, смешавшаяся с ночными видениями. Алиса. Инга. Снова Алиса.

— Извините, — донеслось из-за двери. — Я тут запуталась в рукавах. Сейчас выйду.

Он ничего не ответил. Уперся руками в столешницу, глядя в слепое пятно перед собой.

Это ничего не значит, сказал он себе. Случайность. Она просто переодевалась. Ты не виноват.

Но тело его знало другое. Возбуждение — стыдное, неконтролируемое — пульсировало где-то внизу живота. И вместе с ним пришла мысль, которую он гнал от себя все утро: если вид почти незнакомой девочки-подростка вызывает такую реакцию, что будет, когда он откроет компьютер Алисы?

Там ведь не случайная полоска света и чужая ошибка. Там — намеренная, осознанная демонстрация. Там — видео, на которых она, возможно, делает что-то, о чем он боялся даже думать.

Он представил Алису перед камерой. Розовые волосы распущены. Топ спущен. И адресат этого шоу — не безликий «папик» из сети, а он, Александр. Потому что теперь он уже не мог отделить одно от другого.

«Завтра. Проверю компьютер завтра», — пообещал он себе снова, и облегчение от этого обещания было таким же сильным, как и отвращение к себе.

Инга вышла в фартуке, завязанном на талии двойным узлом, и улыбнулась ему робко, вопросительно. Он улыбнулся в ответ — деревянно, механически — и начал объяснять, как укладывать круассаны в коробку. Говорил спокойно, почти ласково, а сам внутри горел и ненавидел себя за этот огонь.

— --

2 июня, 10:40. Комната Алисы

Дом опустел. Ольга в школе, Диана уехала на тренировку, Александр на работе. Алиса осталась одна — сказала, что будет заниматься музыкой. Пианино действительно было открыто, на пюпитре стояли ноты. Но сама она сидела на кровати, поджав ноги, с ноутбуком на коленях.

На экране — переписка с мужчиной. «Влад, 44». Женат, это она знала — у женатых особенный стиль: осторожные комплименты, односложные вопросы в дневное время и длинные, влажные сообщения после полуночи. Вчера ночью он написал, что хочет увидеть ее «всю, без этих штучек, по-настоящему».

Алиса облизала губы. Сердце уже колотилось.

Она отложила ноутбук, скинула домашние шорты, потом трусики. Осталась в одной майке. Легла на спину, раскинув волосы по подушке.

На самом деле «Влад, 44» был всего лишь инструментом. Безликим, безопасным. Сквозь его сообщения, сквозь его желания она всегда видела другое лицо. Светлые волосы, тронутые сединой на висках. Голубые глаза, которые смотрели на нее с утра за завтраком — и вчера смотрели как-то особенно, дольше обычного, тяжелее. Папа.

Алиса закрыла глаза и запустила руку между ног.

Она помнила первый раз, когда увидела его голым. Ей было восемь. Дверь в ванную закрылась неплотно, и она, проходя мимо, заглянула в щелку. Отец стоял под душем — взрослый, большой, с тем, что тогда показалось ей странным и пугающим, а теперь вызывало лишь жгучую, ноющую тягу внизу живота. Она тогда убежала, испуганная, но ночью долго не могла уснуть, вспоминая эту картину. Ей снилось что-то неясное, влажное, от чего просыпалась с горящими щеками.

Потом были другие разы. Родители думали, что она спит. Иногда — что ушла гулять. А она лежала на полу своей комнаты, прижавшись ухом к вентиляционной решетке, через которую слышала их спальню. Сначала разговоры — скучные, бытовые. Потом молчание. Потом звуки.

Скрип кровати. Мамины вздохи — сначала тихие, потом громче, потом ритмичные, совпадающие со скрипом. И отцовское дыхание — такое знакомое, но совершенно другое, хриплое, низкое, иногда срывающееся на стон. Алиса слушала, замерев, зажав рот ладонью, и не понимала, что с ней происходит. Почему так жарко. Почему хочется тереться бедрами о свернутое одеяло. Почему так хочется быть там, на месте мамы.

Сейчас она уже не пряталась. Она лежала на своей кровати, с раздвинутыми ногами, и пальцы ее двигались быстро, умело, с привычной точностью. Вторая рука сжимала майку, скручивала ее, рвалась к соскам, уже твердым и чувствительным.

Фантазия разворачивалась ярко, выверенно, как партитура на пюпитре.

Он входит в комнату. Без стука. Она делает вид, что не слышит — сидит за пианино, играет что-то медленное, печальное. Он подходит сзади, кладет руки ей на плечи. Ладони тяжелые, теплые, пахнут мукой и ванилью. «Алиса», — говорит он тихо, и она понимает по голосу: он все знает. Знает про анкету, про «папиков», про то, что она делает по ночам.

«Покажи мне», — просит он. Не приказывает, а именно просит, и от этой просьбы внутри все обрывается.

Она встает, поворачивается. Поднимает на него глаза — невинные, голубые, точно такой формы, как у него. «Ты правда хочешь? »

Вместо ответа он берет ее за подбородок, заставляет смотреть прямо. И в его глазах — та же мука, что и у нее. Тот же стыд. Тот же огонь.

Алиса выгнулась на кровати, всхлипнула. Пальцы ускорили темп.

В фантазии он целовал ее — медленно, сначала, словно пробуя запретный плод, потом все жаднее. Руки его скользили по ее телу, задирали одежду, находили самые стыдные, самые чувствительные места. Она стонала ему в рот, не сдерживаясь, извивалась, царапала его спину.

«Ты ведь этого хотела? Скажи».

«Да. Да, папа. Всегда».

И он брал ее. На пианино, которое издавало гулкий, хаотичный аккорд от их движений. На кровати. На полу. Где угодно. Главное — входить в нее, заполнять до конца, стирая грань между отцом и мужчиной, между запретным и желанным.

Алиса вскрикнула в пустой дом. Оргазм прокатился волной — острый, почти болезненный, заставляющий зажмуриться до цветных кругов. Она выгнулась дугой и рухнула обратно на подушку, тяжело дыша.

В открытое окно бил солнечный свет. Где-то пели птицы. В соседней комнате тикали часы.

Она полежала немного, глядя в потолок. Потом усмехнулась — криво, горько, довольно.

— Я испорченная, — прошептала она вслух, и от этих слов по телу прошла слабая, приятная судорога. — Я грязная, аморальная, извращенная.

Она не каялась. Никогда не каялась. Стыд для других — для тех, кто еще не понял своей природы. Она свою поняла давно.

Алиса встала, вытерла пальцы влажной салфеткой, поправила майку. И, не одеваясь, подошла к пианино, села и начала играть. Бах, прелюдия до-мажор. Чистая, строгая, почти математическая музыка. Никто не догадается. Никто никогда не догадается.

— --

2 июня, 11:15. Комната Дианы

В это же время Диана вернулась с тренировки. Мышцы гудели от нагрузки — полтора часа интенсивной работы: спарринги, отжимания, растяжка. Она скинула спортивную сумку в угол и стянула через голову мокрую от пота футболку.

В доме было тихо. Алиса играла Баха — монотонный, бесконечный подъем и спуск по клавишам. Диана знала, что ей положено делать после тренировки: душ, обед, подготовка к зачету. Вместо этого она легла на кровать в одних спортивных шортах и топе.

Тело все еще жило своей жизнью после нагрузок. Кровь бежала быстро. Кожа была чувствительной — каждое прикосновение простыни отдавалось где-то внутри. И мысли, которые Диана успешно давила весь день, снова полезли наружу.

Инга.

Сегодня утром Инга ушла в кондитерскую к отцу. Диана представила её там, в фартуке, поверх старой футболки, в застиранных до дыр джинсах, вечно растрепаную. И все равно она была красивой. Неправильной, хрупкой, болезненной красотой — как бездомный котенок, который не позволяет себя гладить, но смотрит так, что сердце разрывается.

Диана закрыла глаза. Рука сама скользнула по животу, ниже, под резинку трусиков.

Она представляла не секс. Секс с Ингой представить было почему-то сложно — он казался почти кощунством. Вместо этого воображение рисовало другое.

Они сидят на полу в комнате Инги. Той самой, которую Диана никогда не видела, но представляла по обрывкам рассказов Алисы: старая мебель, чужие вещи, холодно даже летом. Инга рисует — в руке карандаш, лицо сосредоточено, между бровей залегла складочка. А Диана сидит рядом и просто смотрит. Просто смотрит.

— Можно? — спрашивает она тихо.

Инга поднимает глаза и вдруг улыбается — не той робкой полуулыбкой, с которой сидит у них на кухне, а настоящей, теплой, открытой.

— Можно.

И Диана наклоняется ближе. Не чтобы поцеловать — просто чтобы быть рядом. Вдохнуть запах — простого мыла, ветра, может быть, немного акварельных красок. Прислониться виском к ее виску. Почувствовать тепло ее плеча.

— Ты что? — спрашивает Инга без испуга, с любопытством.

— Ничего. Просто устала.

— Тренировка?

— Жизнь, — отвечает Диана.

И Инга не смеется, не отстраняется. Она кладет карандаш, поворачивается и заглядывает Диане прямо в глаза — так, как никогда не смотрит в реальности.

— Я знаю, — говорит она.

— Что знаешь?

— Что ты тоже одна.

И тогда Диана целует ее — медленно, нежно, почти по-детски. В уголок губ. Потом отстраняется, испуганная собственной смелостью. Но Инга не отшатывается. Она смотрит на нее огромными карими глазами, в которых нет страха — только удивление и что-то еще, похожее на облегчение.

— Я думала, мне показалось, — шепчет Инга.

— Не показалось.

И они сидят так, лбами друг к другу, на полу бедной, холодной комнаты, и Диана чувствует себя целой. Впервые за много месяцев — целой.

В реальности Диана закусила губу до боли. Пальцы во влагалище двигались быстро, отрывисто, без нежности. Оргазм пришел резко, почти механически — тело получило свое, но на душе не стало легче. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала только пустоту и стыд.

Фантазия была красивой. Реальность — в том, что она ничего не знает об Ингиных чувствах. И никогда не спросит. Потому что спросить — значит рискнуть всем: Алисиной дружбой, семейным покоем, самим присутствием Инги в их доме.

Диана повернулась на бок, подтянула колени к груди.

— Я трусиха, — прошептала она, ни к кому не обращаясь.

Бах за стеной закончился. Алиса начала новую пьесу — что-то минорное, щемящее, подходящее под настроение.

— --

2 июня, 20:30. Спальня Александра

Вечером Александр сидел на краю кровати и смотрел на часы. Дом снова затихал. Ольга проверяла тетради в гостиной. Диана читала у себя. Алиса дурачилась в телефоне.

День прошел. Он выдержал. Не прикоснулся к ее ноутбуку.

Но папка «Рецепты. Июнь» ждала его на рабочем столе. И картина в подсобке — случайно увиденная Инга, ее худая спина и розовые ореолы — не шла из головы.

Он думал о том, что с каждым днем его сопротивление слабеет. Что рано или поздно он зайдет в комнату Алисы. Откроет ее компьютер. Найдет то, что она прячет.

И тогда пути назад не будет.

Но самая страшная мысль была другой. Где-то в глубине души он уже знал, что не хочет этого пути назад. И именно это знание пугало больше всего.

— --

3 июня, 09:20. Кондитерская «Сладкий дом»

Утро в кондитерской начиналось с замеса. Александр закатал рукава, надвинул фартук и встал у большого металлического стола, присыпанного мукой. Инга стояла напротив — в таком же фартуке, завязанном на худой талии двойным узлом, с засученными рукавами блузки. Вид у нее был сосредоточенный, почти испуганный — как у школьницы перед контрольной.

— Начнем с основы, — Александр высыпал муку горкой, сделал в центре углубление. — Видишь, кратер? Сюда пойдут яйца. Запомни первое правило: муку всегда просеиваем. Это не для красоты — она насыщается кислородом, тесто будет воздушным. Без этого — получишь подошву.

Инга кивнула, не сводя глаз с его рук. Он разбил яйца в углубление, добавил щепотку соли, сахар, начал осторожно замешивать.

— Так, а теперь самое важное. Скажи: зачем в тесте яйца?

Пауза. Инга закусила губу.

— Для вкуса?

— В том числе. Но главное — структура. Белок дает вязкость — тесто держит форму, не расползается при выпечке. Желток — жирность, он смягчает мякиш. Без яиц получится сухарь. Поняла?

— Поняла.

— Дальше. Соль. Многие думают — для вкуса. Это правда. Но еще соль укрепляет клейковину — это белок, который делает тесто эластичным, понимаешь? Без соли хлеб будет рыхлым и пресным. Даже в сладкую выпечку щепотка идет.

Инга вдруг полезла в задний карман джинсов и вытащила маленький блокнот. Александр заметил — блокнот был потрепанный, мятый, как будто его однажды постирали, но чистый, аккуратно расчерченный шариковой ручкой.

— Можно записать?

— Записывай, — он улыбнулся. — Значит, разрыхлитель. Или пекарский порошок. Это смесь соды и кислоты. При нагреве выделяет углекислый газ — пузырьки, которые делают тесто пористым. Чем можно заменить?

Инга записывала быстро, грифель скрипел. Потом подняла голову.

— Сода, погашенная уксусом?

— Правильно! — Александр даже остановился, забыв про тесто. — Откуда знаешь?

— У нас химичка рассказывала про реакцию нейтрализации, — Инга пожала плечами. — Я запомнила.

— Умница. Только имей в виду: сода гашеная работает сразу, тесто надо тут же в духовку. А разрыхлитель — двойного действия: часть пузырьков дает при замесе, часть при нагреве. Для новичков проще с ним.

Он подвинул к ней кусок теста.

— Теперь ты. Замешивай. Не бойся испачкаться — мука отмоется, умение останется.

Инга сунула блокнот в карман и погрузила руки в тесто. Ладони у нее были узкие, пальцы длинные — руки художницы, а не пекаря. Но движения оказались удивительно правильными: она мяла тесто не суетливо, а спокойно, размеренно, будто чувствовала материал.

— Ты уже работала с тестом? — удивился Александр.

— Нет. Просто... это как с глиной. Я лепила раньше. Из речной. Там тоже главное — не торопиться.

Он покачал головой. Талант. У девчонки настоящий тактильный талант.

Через полчаса тесто стояло в тепле, накрытое полотенцем, а Александр учил Ингу раскатывать коржи. Она слушала с таким вниманием, что, казалось, поглощала каждое слово. И когда очередной корж лег на противень ровно, без единого разрыва, он просто сказал:

— Хорошо. Очень хорошо.

Инга просияла. Такой улыбки он у нее еще не видел — открытой, гордой, почти детской.

— --

3 июня, 11:00. Перерыв

— Ты должна знать вкус продукта, который производишь и продаешь, — Александр подвел Ингу к витрине с пирожными. — Выбирай любые два. Нет, три. Я разрешаю.

Инга замерла перед витриной, как перед музейным стендом. Глаза разбегались. Эклеры с шоколадной глазурью, корзиночки с белковым кремом, муссовые купола с маракуйей, тарталетки с ягодами, трайфлы слоеные в стеклянных стаканчиках. Все это казалось ей не едой, а каким-то фарфором — тронуть страшно.

— Это правда можно?

— Инга, я серьезно. Выбирай. И не стесняйся.

Она выбрала долго, мучительно, наконец указала на эклер с фисташковым кремом и маленький лимонный тарт с подрумяненным белком сверху. Александр добавил третий — фирменный муссовый десерт с малиновым кули внутри.

Инга села за столик у окна. Откусила эклер, зажмурилась. Лицо ее на секунду стало таким счастливым, что Александр отвернулся — показалось, что подглядывает за чем-то глубоко личным.

— Дядь Саш, — проговорила она с набитым ртом. — Это... это лучше всего, что я ела. Вообще.

— Спасибо, — он усмехнулся. — Приятно слышать.

Она ела медленно, стараясь растянуть удовольствие. А потом сделала то, чего он не ожидал.

Инга отодвинула пустую тарелку, достала из рюкзака потрепанный скетчбук и простой карандаш. И начала рисовать. Рука двигалась уверенно, быстро — совсем не так, как когда она мялась у двери или теребила лямку рюкзака. Здесь она была на своей территории.

Александр подошел ближе, заглянул через плечо.

На листе оживал эклер. Фисташковый крем, растекшийся из надрезанного бочка. Шоколадная глазурь с бликами. Крошки теста. И главное — легкость. Каким-то чудом она умудрялась передать именно воздушность, пористость заварного теста одними штрихами.

— Ты серьезно рисуешь, — сказал он тихо.

Инга дернулась, едва не выронила карандаш, и попыталась закрыть скетчбук. Уши ее пылали.

— Нет-нет, покажи, — Александр остановил ее ладонью. — Инга, это талант. Настоящий.

— Я просто так... балуюсь, — пробормотала она в стол.

— Мне бы так баловаться. Это почти профессиональный уровень. Слушай...

Он помолчал, оценивая идею.

— У меня идея. Серьезная. Моя кондитерская — она вкусная, но некрасивая. Стены голые, скучные. А ты можешь нарисовать несколько десертов — тех, что тебе особенно понравятся. И мы повесим твои рисунки здесь, в рамках. Будет галерея. Красиво и со вкусом.

Инга подняла на него глаза. В карих зрачках был испуг.

— Я не смогу. Это слишком... ответственно. Мои рисунки не такие уж хорошие.

— Хорошие. Я тебе как профессионал говорю.

— Вы кондитер, а не художник, — она вдруг улыбнулась краешком губ.

— Я профессионал по части вкуса и красоты. Разница невелика. Слушай, я закажу тебе рамки, бумагу хорошую, все что нужно. Сделаем небольшую серию. За отдельную плату, естественно.

— Нет, — она замотала головой. — Никаких денег. Вы меня и так кормите и работу дали. Я просто так нарисую.

— Инга, — Александр присел напротив, заглянул ей в лицо серьезно. — Ты талантливая. Талант должен оплачиваться. Иначе это неуважение к собственному дару. Даже не спорь.

Она молчала долго. Потом кивнула — как тогда, с предложением работы: быстро, отрывисто, будто боялась, что передумает.

— Только я сама выберу, что рисовать. Можно?

— Конечно. Выбирай любые десерты. Хоть все.

Инга улыбнулась — на этот раз открыто, с благодарностью, от которой у Александра стало тепло на душе.

— Я начну с лимонного тарта, — сказала она. — У него такой красивый профиль. И белок, обожженный сверху... это очень живописно.

— Договорились, — Александр протянул руку, и она, поколебавшись, пожала ее.

Ладонь у Инги была прохладная, сухая, с легкими мозолями от карандаша. И он вдруг снова вспомнил вчерашнее — приоткрытую дверь, хрупкую спину. Вспомнил и тут же выкинул из головы, усилием воли.

«Она ребенок. Ты даешь ей шанс. Больше ничего».

— --

3 июня, 12:40. Школа, мужской туалет на втором этаже

Ольга сидела в последней кабинке мужского туалета, привалившись спиной к холодной плитке. Дверца была заперта на щеколду. Портфель стоял на полу у ног. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в коридоре.

Глупо. Безумно глупо. Она — учительница с двадцатилетним стажем, мать троих детей, замужняя женщина — сидит в вонючем мальчишечьем туалете, где на кафеле выцарапаны матерные слова, а из крана вечно капает ржавая вода. Учебный год почти закончился, в школе остались только дежурные классы и выпускники на консультациях. Никого не должно быть на втором этаже. Почти никого.

Но именно это «почти» и заставляло кровь бежать быстрее.

Ольга расстегнула блузку — не до конца, только верхние пуговицы. Летний лифчик был тонкий, почти прозрачный, и сквозь кружево проступали темные ореолы сосков. Пятый размер — проклятие и благословение в одном флаконе. Ученики смотрели на ее грудь с восьмого класса. Коллеги — с первого рабочего дня. Даже Александр, муж, когда-то влюбился в нее «за глаза и фигуру», а теперь глядел без огня, привычно, будто на предмет мебели.

Она запустила руку под юбку. Трусики уже намокли — от страха, от стыда, от острого, запретного ощущения, что она не там, где должна быть.

Фантазия разворачивалась сама. Дверь распахивается. На пороге — трое старшеклассников. Замирают, увидев ее. А она не может пошевелиться — юбка задрана, грудь выставлена, на лице ужас пополам с желанием.

«Смотрите-ка, Ольга Андреевна», — говорит один, тот, что понаглее. — «Вот вы где. А мы вас везде ищем».

«Какая шлюха», — цокает второй. — «Прямо в мужском туалете. Не терпится? »

«Давалка старая», — смеется третий. — «А сиськи-то ничего. Для ее возраста — вообще огонь».

Они обступают ее. Смотрят. Она пытается прикрыться, но кто-то отводит ее руки. Они смеются, оскорбляют ее — грязно, безжалостно, с подростковой жестокостью, — и одновременно расстегивают ширинки. Они будут дрочить на нее. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Ольга закусила губу, пальцы двигались быстро, лихорадочно. Она была уже почти на грани, где-то на самом краю, когда...

Хлопнула входная дверь.

Ольга замерла. Пальцы застыли. Сердце остановилось.

Голоса. Мужские, молодые, с ленцой. Двое, нет, трое. Вошли, смеются над чем-то, хлопают друг друга по плечам. Запахло сигаретным дымом.

—. .. и Баженова опять со своей физикой задолбала, — говорил один. — «Контрольная, контрольная». Я б ее проконтролировал. В горизонтальной плоскости.

Гогот.

— Ну ты и урод, Мирон. Баженовой полтос. Она тебе в бабушки годится.

— А чё? Фигура еще норм. Но молодая географичка — вот это тема. Ленка. Я б ей вулкан показал.

— Ты сначала карту России найди.

Они ржали. Ольга сидела ни жива ни мертва, прижимая ладонь ко рту. Палец во влагалище замер, но убрать его она боялась — любое движение могло выдать. Внутренние мышцы непроизвольно сжимались вокруг собственного пальца, и от этого постыдного, беззвучного ощущения хотелось провалиться сквозь кафель.

— Слушайте, а я бы Ольгу Андреевну трахнул.

Она узнала голос. Кирилл Сомов. Десятый класс. Хорошист, активист, на родительских собраниях мать его нахваливала.

— Кого? Историчку? Ты чё, Сом, она ж старая. Сорокет, наверное.

— И чё? У нее сиськи — во! Ты видел? Для ее роста — вообще космос. И она соmрасtная такая, удобно носить. И лицо, кстати, симпатичное — не кривая, не страшная, для своих лет вообще отлично выглядит. Я б вдул.

Ольга зажмурилась. От унижения кровь прилила к щекам, к груди, к низу живота. Палец снова начал двигаться — медленно, почти незаметно, но она больше не могла остановиться.

— Она ж замужем, — заметил второй.

— И чё? Я его видел, когда он ее встречал. Вполне нормальный мужик — не коротышка, повыше меня будет. Крепкий такой. Но это не важно, — голос Кирилла стал мечтательным, — главное, что ей, может, остроты не хватает. Скучно дома, борщи да пельмени... а тут я — молодой, горячий. Вот и бегает с такими голодными глазами. Я б удовлетворил.

— Фу, Сом. Но сиськи да. Пятерочка. Я б подержался.

— За что пятерочка? — спросил третий, и Ольга поняла, что они обсуждают ее грудь как оценки в дневнике. — За размер? Или за форму?

— За все. Ты смотрел, когда она в белой блузке? Там, если свет падает, всё видно. Я один раз чуть с парты не упал. И лицо приятное, улыбается она хорошо. Не как эти старухи.

Смех. Звук спускаемой воды. Один из них пошел мыть руки — зашумел кран.

А Ольга кончала. Беззвучно, в ладонь, зажав рот до боли, содрогаясь всем телом на пластиковом сиденье. Оргазм прокатился волной — острый, почти болезненный, смешанный со стыдом и диким, животным наслаждением. Она слышала, как три подростка обсуждают ее сиськи, лицо, возраст, ее мужа, ее доступность, а ее тело билось в конвульсиях от этого.

— Ладно, погнали. А то звонок скоро.

— Ага. Сом, не дрочи на историчку, экзамен завалишь.

— Пошёл ты.

Шаги удалились. Дверь хлопнула.

Тишина.

Ольга сползла с унитаза на пол. Ноги не держали. Она сидела на холодном кафеле, юбка задрана, белье насквозь мокрое, и внутри была пустота. Ни раскаяния. Ни стыда — стыд придет позже. Сейчас было только опустошение, облегчение и странное, темное счастье.

Она была шлюхой. Старой давалкой. И это было именно то, чего она хотела услышать.

— Господи, — прошептала она в пустоту. — Что со мной?

Вопрос был риторическим. Она уже знала ответ. С ней происходило то, что она так долго давила внутри: она больше не хотела быть обычной. Она хотела быть желанной. Хотела, чтобы ее хотели — пусть даже грязно, унизительно, запретно.

Ольга поднялась, поправила одежду, глянула в зеркало. Из отражения смотрела миловидная женщина с голубыми глазами и растрепанными светлыми волосами. Никто бы не догадался. Ни одна живая душа.

Она взяла портфель, отперла щеколду и выскользнула в коридор. Через десять минут она сидела в учительской и спокойно заполняла журнал. И только легкий румянец на щеках выдавал ее — но коллеги списывали это на духоту.

Когда она вернулась домой вечером, то первым делом поцеловала мужа в щеку, поинтересовалась, как дела у Инги на работе, и ушла переодеваться.

Обычный день. Обычная жизнь. Обычная тайная извращенка.

— --

Ночь с 3 на 4 июня

Дом погрузился в глубокую, вязкую тишину — ту, что наступает после полуночи, когда даже холодильник перестает гудеть. Ольга спала на своей половине кровати, отвернувшись к стене. Александр лежал на спине, глядя в темный потолок, и только полчаса назад смог забыться тревожным, поверхностным сном. Этажом выше, в своих комнатах, Диана и Алиса тоже спали. Алиса — раскинувшись поперек кровати, с наушником, выпавшим из уха. Диана — свернувшись в тугой клубок, прижимая к груди край подушки.

Никто из них не знал, что этой ночью их сны придут из одного и того же темного источника — из глубин их собственных подавленных желаний.

— --

Сон Александра

Ему снилось, что он стоит в центре своей кондитерской. Но все здесь было неправильным. Свет — приглушенный, красноватый, как в фотолаборатории. Витрины заполнены не пирожными, а чем-то темным, шевелящимся, живым. Воздух густой, сладкий до тошноты.

За его рабочим столом сидела Алиса. Голая. Розовые волосы рассыпаны по плечам, спина прямая, как на том фото из анкеты. Она месила тесто — медленно, чувственно, погружая в белую массу пальцы по самые запястья, и с каждым движением тесто издавало влажный, чавкающий звук.

— Папа, — сказала она, не оборачиваясь, — посмотри, какое тесто послушное. Мягкое. Мнется как живое.

Он хотел ответить, но горло перехватило. Алиса повернулась на стуле — медленно, как в кино, кадр за кадром. Грудь у нее была точно как на тех снимках: небольшая, девичья, с бледно-розовыми сосками, сейчас напряженными и темными от возбуждения. Она взяла горсть теста и медленно, глядя ему прямо в глаза, провела им по своей груди. Белая полоса осталась на коже, медленно поползла вниз.

— Попробуй, — прошептала она. — Ты же кондитер. Попробуй свой продукт.

Александр сделал шаг вперед. Ноги двигались как в густом сиропе. Он понимал, что это сон, понимал, что все неправильно, преступно, чудовищно, но тело не слушалось. Он протянул руку к ее груди, коснулся теста — оно было теплым, почти горячим, пахло ванилью и чем-то еще, мускусным, животным, запретным.

— Я знаю, что ты сохранил мои фото, — сказала Алиса, и голос ее звучал одновременно по-детски и по-женски. — Я знаю, что ты смотрел на них. Смотрел на меня. Я хочу, чтобы ты смотрел еще.

Она раздвинула ноги. Там, между бедер, не было ни волос, ни складок белья, только гладкая, влажная плоть, розовая и беззащитная. И тесто, которое она размазывала теперь уже там, медленными круговыми движениями.

— Это твой десерт, папа. Самый сладкий.

Он проснулся в холодном поту.

Сердце колотилось где-то в горле. Пижамные штаны были мокрыми и липкими — он кончил во сне, как подросток. Александр лежал, боясь пошевелиться, и смотрел в темноту. Рядом дышала Ольга — ровно, спокойно, ничего не подозревая.

Стыд накрыл его удушливой волной. Это был не просто сон. Это было признание. Его подсознание больше не притворялось: оно показало ему ровно то, чего он хотел. Собственная дочь. Голая. С тестом на сосках. Предлагающая себя.

Он тихо встал, стараясь не скрипеть кроватью, и пошел в ванную. Там, под ледяной водой, он пытался отмыться, но чувство грязи не проходило. Потому что грязь была не на коже — она была внутри.

— Я не могу так больше, — прошептал он в раковину.

Но даже говоря это, он знал: папка «Рецепты. Июнь» осталась на рабочем столе. И завтра он снова откроет ее. Потому что сон был не предупреждением. Сон был обещанием.

— --

Сон Ольги

Ей снился школьный спортзал.

Огромное пустое помещение с высокими окнами. Солнечный свет падал косыми столбами, в которых танцевали пылинки. Ольга стояла в центре баскетбольной площадки, босая, в одной только расстегнутой блузке и юбке, которая едва доходила до середины бедра.

Трибуны были заполнены. Она не видела лиц — только силуэты, темные, одинаковые, но знала: это ученики. Все, кого она учила за двадцать лет. И они смотрели на нее.

— Блузку долой! — крикнул кто-то с верхнего ряда. Голос молодой, звонкий, узнаваемый.

Ольга попыталась прикрыться, но руки не слушались. Они сами, против ее воли, потянулись к пуговицам. Блузка соскользнула на пол. Лифчика на ней не было — только огромная, тяжелая грудь, которая теперь покачивалась от каждого вздоха у всех на виду.

— Юбку! Юбку снимай!

Трибуны скандировали это хором. И Ольга снимала — медленно, стыдливо оглядываясь, но снимала. Юбка упала к ногам. Под ней не было ничего. Гладко выбритый лобок блестел в солнечном свете.

— Вот это я понимаю — наглядное пособие! — выкрикнул тот же голос, и трибуны взорвались смехом. — А ну, покрутись, историчка! Покажи, чему ты там на уроках учишь!

И она крутилась. Медленно, неуклюже, чувствуя, как горят щеки и как влажно становится между ног. Ее называли шлюхой, давалкой, старой блядью, и от каждого слова внутри что-то сжималось — сладко, мучительно, невыносимо.

Потом из толпы вышли трое. Те самые. Кирилл Сомов и его друзья. Они подошли к ней вплотную, окружили. Она чувствовала их запах — молодой пот, сигареты, жвачка. Чувствовала их взгляды, которые шарили по ее телу, как руки.

— Мы же говорили, Ольга Андреевна, — сказал Кирилл, и в его голосе не было почтительности, только грязное, уверенное превосходство. — Сиськи — пятерочка. А теперь мы посмотрим, что у вас там между ног. Может, тоже на пятерочку.

Он протянул руку, и Ольга проснулась.

Тело била крупная дрожь. Ночная рубашка задралась до самой шеи. Пальцы левой руки были во влагалище, правой — на груди, сжимали сосок до боли. Она кончила во сне. Прямо рядом с мужем, который спал, отвернувшись к стене.

Ольга осторожно вытащила пальцы, поправила рубашку. Дыхание выравнивалось медленно. Она лежала в темноте и думала о том, что сон был страшным и одновременно самым возбуждающим, что она когда-либо испытывала. Страшным — потому что стыд. Возбуждающим — потому что стыд.

— Я схожу с ума, — прошептала она в подушку.

Но безумие это было сладким. И она знала, что завтра снова пойдет в мужской туалет. Потому что теперь она не могла без этого. Не хотела без этого.

— --

Сон Дианы

Диане снилась мастерская. Большая, светлая, с мансардными окнами. Мольберты, холсты, банки с кистями. Запах масляной краски и скипидара. Это была не кондитерская, не школа, не дом — какое-то нейтральное, безопасное место, которое принадлежало только им.

Инга стояла у мольберта спиной к ней. На ней была та самая блузка, которую отдала Алиса, и больше ничего. Босая. Худая. С острыми лопатками, которые двигались в такт движениям руки с кистью.

— Я тебя рисую, — сказала Инга, не оборачиваясь. — Можно?

— Ты меня не видишь, — ответила Диана. Она сидела на высоком табурете в углу мастерской, и на ней тоже почти ничего не было — только спортивный топ и шорты, но во сне они казались прозрачными, ничего не скрывающими.

— Я тебя всегда вижу. Даже когда ты думаешь, что ты невидимая.

Инга отложила кисть и повернулась. Ее маленькая грудь с бледными сосками, плоский живот, коротко подстриженные волосы на лобке — темный треугольник, аккуратный и скромный, как она сама. Она не прикрывалась. Смотрела прямо, без страха.

— Я знаю, что ты на меня смотришь, — сказала Инга. — Ты думаешь, я не замечаю? Я замечаю. Каждый раз, когда я у вас. Ты отводишь глаза, а я жду, когда перестанешь.

— Инга... — голос Дианы сорвался. — Ты не понимаешь. Ты младше. Ты подруга Алисы. Если я... если мы...

— Алиса не узнает. — Инга подошла ближе. Босая, худая, прекрасная в своей хрупкости. — И я не младше. Я старше тебя на тысячу лет. Ты просто не знаешь, как я живу. Что я видела. Что я умею.

Она встала перед Дианой и положила руки ей на плечи. Ладони были прохладными, с мозолями от карандаша, и от этого прикосновения по телу Дианы побежали мурашки.

— Ты сильная, — сказала Инга. — Ты всех защищаешь. А кто защитит тебя?

И Диана заплакала. Во сне это было легко — плакать перед ней, не скрываясь. Инга опустилась на колени, положила голову ей на бедра, обняла за талию. Ее короткие волосы щекотали голый живот.

— Я тебя нарисую, — прошептала Инга. — Такой, какая ты есть. Сильной. Красивой. Моей.

И ее рука скользнула вверх по бедру Дианы — медленно, нежно, почти благоговейно. Диана замерла, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент. Инга подняла голову, заглянула ей в глаза, и в ее карих зрачках была нежность, которой Диана никогда не видела в реальности.

— Можно?

— Да, — выдохнула Диана.

Губы Инги коснулись ее бедра — легко, как перышко. Потом выше. Потом еще выше. Диана откинулась назад, закрыла глаза, запустила пальцы в короткие темные волосы, которые пахли простым мылом и акварелью. Инга целовала ее там, где никто никогда не целовал — медленно, изучающе, с той же тщательностью, с какой рисовала свои рисунки. И Диана чувствовала себя холстом под ее руками — податливым, трепещущим, живым.

Оргазм пришел мягко, не взрывом, а волной — теплой, долгой, окутывающей. Она сжимала голову Инги между бедер и шептала его имя — снова и снова, как молитву.

Проснулась она в слезах.

В комнате было темно и душно. Диана лежала, свернувшись калачиком, и по лицу ее текли настоящие слезы. Сон был таким ярким, таким настоящим, что реальность показалась пресной и жестокой.

Она села на кровати, обхватила колени руками. Сердце ныло. Ей приснилась не просто эротическая фантазия — ей приснилась любовь. Прикосновение, от которого она чувствовала себя защищенной. Слова, которые она мечтала услышать.

— Она же просто ребенок, — прошептала Диана в темноту. — Она Алисина подруга. Я не могу.

Но сон не уходил. Он стоял перед глазами: Инга на коленях, ее губы на бедре, ее шепот: «Можно? ».

Диана легла обратно и долго смотрела в потолок, пытаясь понять, что делать с этим знанием. Оно было слишком большим. Слишком опасным. И слишком желанным, чтобы от него отказаться.

«Завтра. Я просто посмотрю на нее завтра. Может, пойму».

— --

Сон Алисы

Алисе снилось, что она играет на пианино. Тот самый до-мажорный Бах, которого репетировала днем. Пальцы бежали по клавишам привычно, машинально, а сама она ждала.

Дверь открылась без стука. Вошел отец.

Он был таким, каким она его помнила из детства — не тем усталым мужчиной с морщинами у глаз, а молодым, сильным, с тем особенным блеском в глазах, который она видела, когда он смотрел на маму. Давно. Очень давно.

— Продолжай играть, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, совсем не отцовским. — Не останавливайся.

Она продолжала. Бах, прелюдия. Пальцы двигались, а тело жило отдельной жизнью. Она чувствовала его взгляд — он стоял сзади и смотрел на ее спину, на шею, на то, как двигаются лопатки под тонкой тканью домашнего платья.

— Ты знаешь, зачем я здесь.

— Знаю, папа.

Он подошел вплотную. Его руки легли ей на плечи — тяжелые, теплые, пахнущие ванилью и мукой. Большие пальцы погладили шею там, где бился пульс. Алиса продолжала играть, но музыка уже ломалась, пальцы соскальзывали, ритм рассыпался.

— Не останавливайся, — повторил он и убрал руки с ее плеч, чтобы взять ее за талию. Поднять. Посадить на крышку пианино, которая отозвалась гулким, диссонансным аккордом.

Теперь она была выше него. Его лицо — на уровне ее груди. Он смотрел снизу вверх, и в голубых глазах была та же мука, что и у нее. Тот же стыд. Тот же голод.

— Ты показывала себя другим, — сказал он тихо. — Чужим мужчинам. Ты думала, я не узнаю?

— Я знала, что узнаешь, — ответила Алиса. Во сне она не боялась. Во сне все было правильно. — Я хотела, чтобы ты узнал. Хотела, чтобы ты увидел. Чтобы ты понял.

— Понял что?

— Что я твоя. Всегда была твоей. С восьми лет.

Он закрыл глаза. На лице его промелькнула боль, но лишь на секунду. А когда открыл их снова, в них было только желание — темное, беспощадное, отцовское желание.

— Тогда покажи мне, — сказал он. — Не для камеры. Для меня.

И Алиса раздвинула ноги. Платье задралось. Под ним не было ничего — она никогда ничего не носила под домашней одеждой. Гладкая, розовая, влажная. Для него. Только для него.

Он смотрел. Потом наклонился. И когда его дыхание коснулось самой чувствительной точки ее тела, Алиса закричала — громко, без стыда, не сдерживаясь.

Собственный крик ее и разбудил.

Она лежала поперек кровати, простыня сбилась, подушка на полу. Сердце колотилось как после спринта. Во рту пересохло. Трусиков на ней действительно не было, и бедра были мокрыми — она кончила во сне так сильно, что до сих пор чувствовала пульсацию внутри.

Алиса медленно села, откинула с лица липкие пряди. В окно уже сочился серый предрассветный свет.

— Охуеть, — сказала она вслух. Без стыда. С уважением к собственному подсознанию.

Сон был подарком. Подтверждением. Она хотела его — хотела так, что даже спящий мозг не находил для этого других образов. И он хотел ее. Во сне — точно хотел.

«А в реальности? »

Она вспомнила его взгляд за завтраком пару дней назад. То, как он смотрел на нее — дольше обычного, тяжелее. Может, она не одна такая. Может, он тоже борется.

Алиса улыбнулась в темноте. Если он борется, она поможет ему проиграть.

— --

Сон Инги

Инга ночевала у себя. Ей снилось, что она лежит на облаке. Мягком, теплом, пахнущем ванилью и корицей — как в кондитерской дяди Саши. Облако было съедобным, и она отщипывала от него кусочки, клала в рот, и они таяли, оставляя привкус счастья.

Потом облако превратилось в большой стол в кондитерской. На нем лежали ее рисунки — десятки рисунков, все в красивых рамках. И вокруг стояли люди: дядя Саша, тетя Ольга, Диана, Алиса. Они хлопали. Аплодировали ей.

— Талант, — говорил дядя Саша. — Настоящий талант.

Алиса подошла ближе, взяла ее за руку. Ладонь была теплой, мягкой, совсем не такой, как у других людей — особенной.

— Я знала, что ты сможешь, — сказала Алиса и вдруг обняла ее. Крепко, по-настоящему, прижавшись всем телом. — Ты теперь с нами. Навсегда.

И от этих слов у Инги внутри разлилось такое тепло, что невозможно было дышать. Она прижалась к Алисе в ответ и почувствовала через тонкую ткань ее майки, как бьется ее сердце. Или это было ее собственное сердце — они бились в унисон.

— Я люблю тебя, — прошептала Инга. — Я давно тебя люблю.

Алиса не ответила. Она просто поцеловала ее в лоб — легко, нежно, как целуют не любовниц, а кого-то гораздо более ценного. И Инга заплакала от облегчения.

Проснулась она в своей кровати — узкой, продавленной, с панцирной сеткой, которая скрипела при каждом движении. В окно смотрел мутный рассвет. Дома было тихо — родители либо еще спали, либо уже ушли.

Инга лежала и вспоминала сон. Выставка. Аплодисменты. Алиса.

«Я люблю тебя».

Она никогда не говорила этого вслух. Даже себе — никогда. Но сон вытащил признание наружу, и теперь его нельзя было запихнуть обратно.

Она действительно любила Алису. Давно. С того самого дня, когда та подошла к ней в школьной столовой и просто сказала: «Садись со мной». Тогда Инга сидела одна, как всегда, и делала вид, что ей не хочется есть, хотя живот сводило от голода. А Алиса подвинула ей свою тарелку и сказала: «Я все равно не доем. Бери».

С этого момента Инга была ее.

Она знала, что это безнадежно. Алиса — гетеро, она говорила о парнях, смеялась над шутками про «папиков», мечтала о ком-то взрослом и опытном. Инга для нее — просто подруга. Лучшая подруга. И это лучше, чем ничего.

Но так больно.

Инга перевернулась на бок, поджала колени к груди. Слезы текли беззвучно — она привыкла плакать тихо, чтобы не разбудить тех, кто мог быть дома. Сон был жестоким. Он показал ей то, чего она хотела больше всего: признание, тепло, объятия Алисы. и слова, которые она никогда не скажет в реальности.

За окном запели птицы. Новый день. Ей нужно было собираться на работу в кондитерскую — сегодня дядя Саша обещал научить ее делать крем для профитролей. И там, возможно, снова будет Алиса — забежит к отцу, сядет у витрины, будет болтать о пустяках, сверкая розовыми волосами.

Инга вытерла слезы и встала.

«Это просто сон. Просто сон. Я справлюсь».

Но где-то глубоко внутри, под слоями здравого смысла и самоограничений, жила крошечная, глупая надежда. Вдруг когда-нибудь? Вдруг?

— --

Утро 4 июня, 06:47

Александр стоял на кухне и варил кофе. Глаза были красными, под ними залегли тени. Ольга еще не вышла. Девочки тоже спали.

Он думал о своем сне. Об Алисе. О тесте на ее сосках. О ее словах: «Я знаю, что ты сохранил мои фото».

Он знал, что должен что-то сделать. Поговорить с ней. Или удалить папку. Или закрыть ее анкету. Или рассказать Ольге. Что-то, что вернет его в реальность, где он отец, а она — его дочь, а не...

Но он не сделал ничего. Просто стоял и смотрел, как кофе капает в чашку. Черная жидкость. Горячая. Как стыд. Как желание.

Ольга проснулась и сразу пошла в душ. Там, под горячими струями, она стояла, закрыв глаза, и вспоминала трибуны, свист, крики, Кирилла Сомова, который тянул к ней руки. Ей было стыдно — по-настоящему стыдно, до тошноты. Но вместе со стыдом пришло возбуждение. Снова. Всегда.

Она провела рукой по груди — тяжелой, чувствительной. Вспомнила: «Сиськи — пятерочка». И улыбнулась. Горько. Темно. Сладко.

Диана сидела на кровати и смотрела на телефон. Чат с Ингой. Пустой. Она набрала «Привет» и стерла. Набрала «Как дела? » и стерла. Набрала «Ты мне сегодня приснилась» — и стерла быстрее, чем успела прочитать.

— Идиотка, — сказала она вслух и бросила телефон на кровать.

Алиса, в отличие от всех, проснулась счастливой. Она потянулась, хрустнула суставами и улыбнулась. Сегодня она пойдет в кондитерскую. Проведать папу. И посмотреть, как он будет реагировать.

— Я хочу, чтобы ты смотрел, — прошептала она, повторяя слова из сна. — И ты будешь.

— --

4 июня, 09:15. Кондитерская «Сладкий дом»

Утренний замес Александр провел на автомате. Руки делали привычную работу — мука, яйца, масло, — а голова все еще была там, в ночном кошмаре. Образ Алисы, размазывающей тесто по голой груди, стоял перед глазами, как ожог на сетчатке. Он моргал — не помогало. Он вбивал тесто с особой яростью — не помогало.

Инга пришла ровно в девять, как и вчера. В той же блузке, в тех же джинсах, с тем же рюкзаком. Но сегодня в ее движениях было чуть меньше скованности. Она повесила рюкзак на крючок, повязала фартук, подошла к рабочему столу.

— Доброе утро, дядь Саш. Что сегодня делаем?

— Крем для профитролей, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Заварной. Основа основ. Смотри: масло, вода, мука, яйца. Сначала завариваем тесто, потом по одному вбиваем яйца. Главное — не торопиться. Если влить все сразу — тесто осядет, и профитроли получатся плоскими, как блины.

Инга достала блокнот. Александр заметил, что он стал толще — кажется, она вклеила дополнительные листы. Девочка записывала старательно, проговаривая про себя каждое слово.

— А почему заварное тесто называется заварным? Его что, заваривают?

— Именно. Муку заливают кипятком с маслом. Клейковина набухает мгновенно, получается плотная, эластичная масса. Когда выпекаешь — внутри образуется пустота. Идеально для начинки.

— Пустота... — Инга улыбнулась краешком губ. — Как у меня в животе до ваших завтраков.

Александр не удержался от смешка. Шутка была неожиданной — обычно она так не шутила. Может, начала оттаивать.

— Тогда давай сделаем так, чтобы пустота была только в профитролях. После замеса — перерыв. Будешь пробовать новую партию лимонных тартов. Я вчера вечером экспериментировал с цедрой.

Инга кивнула и снова склонилась над блокнотом.

— --

4 июня, 11:00. Перерыв

Лимонный тарт оказался удачным — кислинка чувствовалась ровно настолько, чтобы оттенить сладость безе. Инга съела половинку медленно, с закрытыми глазами, а потом вдруг сказала:

— Дядь Саш, я принесла кое-что.

Она полезла в рюкзак и достала скетчбук. Полистала страницы — мелькнули наброски эклера, корзиночки, чашки с кофе — и наконец вытащила отдельный лист плотной бумаги.

— Вот. Лимонный тарт. Эскиз. Вы просили.

Александр взял лист. И замер.

Тарт был живой. Подрумяненные пики безе, гладкая поверхность лимонного курда, тонкий слой песочного теста на срезе — все было прорисовано с той дотошностью, которая граничит с одержимостью. Инга использовала простые карандаши разной твердости, и тени получались глубокими, многослойными. Линии — точными, но не жесткими. В рисунке чувствовалось движение, свет, даже температура — казалось, что безе еще теплое.

— Инга... — он покачал головой. — Это прекрасно. Серьезно. Очень хорошо.

Она покраснела. Уши запылали, пятна румянца поползли по шее.

— Правда?

— Правда. Но смотри... — он повернул рисунок, поймал свет из окна. — Для интерьера кондитерской это не совсем подходит. Карандаш — он слишком камерный. Если повесить на стену, потеряется. Нужно что-то более яркое, заметное. Краски нужны. Акварель или гуашь. Или акрил. Ты какими работаешь?

Инга опустила глаза. Молчание затянулось. Она теребила край страницы, и Александр заметил, что уголок уже истрепался от частых прикосновений.

— Я не работаю красками, — сказала она наконец тихо. — У меня их нет.

— Совсем?

— Совсем. Краски дорогие. Очень. А у меня только карандаши. И те... — она замялась, потом вытащила из рюкзака пенал, раскрыла. — Вот. Половина — огрызки.

Александр заглянул в пенал. Старые карандаши, сточенные до деревянных боков. Некоторые были длиной с мизинец. Цветных — штук шесть, и те сломанные, заточенные с двух сторон просто чтобы еще чуть-чуть послужили. Ластик — крошечный, серый от времени, уголок оторван.

У него сжалось сердце. Вот так — девочка с настоящим талантом рисует огрызками. Потому что краски — это роскошь. Роскошь, которую ее семья не может себе позволить.

— Собирайся, — сказал он.

— Что?

— Собирайся, говорю. Поедем в торговый центр.

Инга захлопала глазами. Карандаши посыпались на стол.

— Зачем?

— За красками. За бумагой. За кисточками. За всем, что нужно нормальному художнику.

— Нет. — Она замотала головой так энергично, что короткие волосы встали дыбом. — Нет-нет-нет. Дядь Саш, вы и так... вы меня кормите, работу дали, а это... это слишком. Я не могу. Не имею права.

— Имеешь, — отрезал Александр.

— Я не отработаю столько!

— Отработаешь. Рисунками. Мне для кондитерской нужно минимум пять работ в красках. Считай это авансом.

Инга продолжала мотать головой. В глазах блестели слезы — не жалобные, а упрямые, гордые.

— Я серьезно, дядь Саш. Это неправильно. Вы не должны...

— Инга. — Он пристально посмотрел ей в глаза. — Посмотри на меня. Ты талантливая девочка. Очень талантливая. И если тебе нужны краски, а у меня есть возможность их купить, — это не благотворительность. Это инвестиция. В тебя. В мою кондитерскую. В будущее, в котором ты станешь большим художником, и я смогу сказать: «Вот эти рисунки сделала Инга, когда работала у меня летом». Понимаешь?

Она молчала. Потом шмыгнула носом.

— Понимаю. Но мне все равно неловко.

— Придется потерпеть. Закрываю кондитерскую на час. Поехали.

— --

4 июня, 11:45. Торговый центр «Акварель»

В магазине художественных товаров у Инги подкосились ноги.

Она стояла посреди стеллажей с красками, кистями, бумагой и холстами и, кажется, забыла, как дышать. Карие глаза стали огромными, как у ребенка в рождественское утро. Она медленно подошла к витрине с акварелью, протянула руку, но не коснулась — замерла в сантиметре от коробок.

— Дядь Саш... это всё такое дорогое.

— Мы не на ценники смотрим, — спокойно ответил он. — Мы смотрим на качество. Что тебе нужно?

— Я не знаю... я никогда... — она запнулась. — Я мечтала об акварели. Настоящей, профессиональной. Но это же целое состояние.

— Значит, акварель. Какую бумагу берем?

— Акварельную. Плотную. Не меньше трехсот грамм на квадратный метр. И холсты... но холсты — это уже совсем...

— Берем и холсты. Ты сказала, что с лимонным тартом — профиль красивый. На холсте профиль будет еще красивее.

Он двигался вдоль стеллажей, уверенно складывая в корзину коробки. Акварель «Белые ночи» — двадцать четыре цвета в кюветах. Бумага «Лана», факел, зернистость средняя. Кисти: белка, колонок, синтетика — круглые, плоские, тонкие для деталей. Палитра керамическая. Баночка для воды. Маскирующая жидкость. Простые карандаши разной твердости — нормальные, новые, полные. Ластик каучуковый. Клячка. Точилка.

Инга шла следом и беззвучно шевелила губами. Она ничего не говорила, но Александр заметил, как мелко трясутся ее пальцы, когда она дотронулась до коробки с акварелью.

— Дядь Саш, — прошептала она. — Это слишком. Честное слово.

— Это только начало. Еще рамки нужны. И мольберт.

— Мольберт?! Нет, мольберт — это уже перебор. Я на столе могу.

— У меня в подсобке есть свободный угол. Поставим мольберт, лампу хорошую. Будет твое рабочее место.

Инга села на корточки прямо в проходе и закрыла лицо ладонями. Плечи ее затряслись.

— Эй, ты чего? — Александр присел рядом, осторожно тронул ее за плечо. — Инга?

— Я... — голос срывался. — Я никогда... мне никто никогда... Вы не понимаете. Дома говорят, что рисование — это дурь. Что это никому не нужно. Что я только бумагу перевожу. А вы...

Она не договорила. Разрыдалась — беззвучно, только плечи дергались. Александр неловко похлопал ее по спине. Продавец-консультант тактично отвернулся к полкам.

— Инга, послушай. То, что говорят у тебя дома, — неправда. Твой талант реален. И он достоин хороших материалов. Ты поняла?

— Поняла, — всхлип.

— Тогда вставай. Нас еще мольберт ждет.

Она встала, вытерла лицо рукавом блузки. Глаза распухли, нос покраснел. Но в карих зрачках горело что-то новое — робкое, еще не окрепшее, но уже живое. Чувство собственного достоинства.

— --

4 июня, 13:00. Кондитерская «Сладкий дом». Подсобка

Вернувшись, Александр разобрал дальний угол подсобки. Там стоял старый стеллаж с ненужной посудой — он сдвинул его в сторону, освободив пространство у окна. Свет здесь был рассеянный, северный — идеальный для живописи.

— Вот, смотри. Ставим мольберт сюда. На подоконник — кисти в банке. Бумагу в шкаф, чтобы не пылилась. Стол я тебе освобожу. Когда нет заказов — можешь рисовать. Когда есть — помогаешь мне. Идет?

Инга стояла посреди подсобки, прижимая к груди коробку с акварелью, как величайшую драгоценность. Она обвела глазами голые стены, старый кафель, мольберт, который Александр уже собирал, зажав отвертку в зубах. И вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, которой он еще не видел. Счастливой.

— Это будет моя мастерская?

— Пока что — угол в подсобке кондитерской. Но если ты через пару лет станешь знаменитой, я скажу всем, что твоя мастерская начиналась именно здесь. Среди муки и профитролей.

Инга рассмеялась — впервые за все время. Смех у нее оказался неожиданно звонким, почти детским.

— Спасибо, дядь Саш.

Она не сказала «за краски» или «за мольберт». Просто «спасибо» — за все. И он понял.

— --

4 июня, 12:50. Школа, мужской туалет на втором этаже

Ольга не собиралась идти в туалет сегодня. Честное слово, не собиралась.

Утром она дала себе обещание: вчерашнее было ошибкой, случайностью, глупостью. Она — взрослая женщина, мать, педагог. Это больше не повторится.

Но к полудню обещание истончилось до прозрачности. А когда прозвенел звонок с последнего урока и коридоры опустели — ноги сами понесли ее на второй этаж.

Та же кабинка. Та же щеколда с погнутым язычком. Та же ржавая капля, ползущая по крану.

Ольга заперлась, села на пластиковое сиденье. Сердце уже колотилось в привычном ритме — смесь страха и предвкушения. Она расстегнула блузку. Сегодня лифчик был другой — черный, с кружевом, специально надетый утром. Она знала, что пойдет сюда. Знала еще дома.

— Какая же я дура, — прошептала она, но рука уже нырнула под юбку.

Вчерашний сон не шел из головы. Спортзал. Трибуны. Кирилл Сомов с друзьями, которые тянут к ней руки. Она прокручивала эту сцену снова и снова, добавляя детали. Их больше. Не трое. Пятеро. Десять. Весь класс. Они выходят из-за трибун, окружают ее плотным кольцом.

«Смотрите, шлюха историчка, — смеется Кирилл. — Пришла к нам в раздевалку. Соскучилась? »

«Я просто... я не туда... »

«Ага, конечно. Заблудилась. Прямо в мужскую раздевалку. В день, когда у нас физкультура».

Они обступают ее со всех сторон. Голые по пояс — после урока, влажные от пота, молодые, наглые. Она пытается прикрыться, но кто-то отнимает ее руки. Кто-то дергает блузку — трещит ткань, пуговицы сыплются на пол. Лифчик не выдерживает — Кирилл просто срывает его, и ее грудь вываливается наружу, огромная, белая, беззащитная.

«Ничего себе арбузы, — присвистывает Мирон. — Не соврал, Сом. Пятерочка».

«Ты говорил, пятерочка, — поправляет кто-то. — А это пять с плюсом».

Они хватают ее за грудь. Двое, трое, еще — она не видит, сколько рук, они мнут ее, сжимают соски, и Ольга стонет — от боли, от стыда, от наслаждения.

«Да она течет! — ржет Кирилл. — Пацаны, вы посмотрите, она мокрая! Старая блядь, а туда же! »

«Давайте ее в душ, — предлагает третий. — По кругу. Кто первый? »

«Я первый, — Кирилл разворачивает ее к себе. Он ниже ростом, ей приходится нагнуться, и это унизительно до слез. — Смотри на меня, историчка. Хочу видеть твое лицо».

Он входит в нее — резко, без подготовки, и Ольга вскрикивает. Потом еще один. И еще. Они меняются. Передают ее по кругу, как эстафетную палочку. Кто-то входит спереди, кто-то сзади одновременно, и она не понимает, сколько их, сколько раз, сколько длится этот бесконечный, мучительный, восхитительный групповой секс.

«Шлюха, — шепчут они. — Давалка. Старая похотливая сука».

И Ольга кончает. В фантазии. В реальности — пальцы двигаются быстро, отчаянно, и она взрывается, зажав рот ладонью, выгибаясь на пластиковом сиденье.

Сегодня никто не пришел. Никто не хлопнул дверью, не начал обсуждать учительниц. Тишина была полной, абсолютной, и от этого момент оказался еще более интимным, еще более стыдным. Она кончила не под чужие голоса — а под собственное воображение.

Потом она сидела, обессиленная, и смотрела в кафель. Мысль о том, что она делает, была невыносимой. Но мысль о том, чтобы перестать, — еще хуже.

— Это уже не случайность, — прошептала она. — Это привычка.

Вчера — первый раз. Сегодня — второй. Завтра будет третий.

Она знала это. И ничего не могла с собой поделать.

— --

4 июня, 14:30. Дом

Алиса осталась одна. Мать в школе, Диана на тренировке, отец в кондитерской с Ингой. Идеально.

Она сидела в своей комнате перед ноутбуком в одних кружевных трусиках и распахнутой рубашке — отцовской, старой, которую стащила из корзины для глажки. Рубашка пахла мукой, ванилью и чуть-чуть его телом. Алиса нарочно не стирала ее — этот запах был частью ритуала.

На сайте знакомств горели три непрочитанных сообщения.

Первое — от «Влада, 44». Женат, скучающ, предсказуем: «Кира, ты в сети. Покажи что-нибудь. Жена уехала, я один, скучаю»

Она фыркнула. Скучает. Они все скучают. Женатые, успешные на вид, а внутри — пустота, которую они заполняли чужими телами на экране.

«Привет, Влад. Что именно показать? »

Ответ пришел мгновенно: «Себя. Всю. Без лишнего»

Второе сообщение — от новенького. «Алекс, 47». Никнейм заставил ее дернуться. Алекс. Александр. Почти папа. Она открыла переписку. Мужик был прямолинеен: «У тебя классная фигура. Сколько тебе на самом деле? »

«19», — написала она.

«Врешь. 17? 16? »

«Тебе какая разница? Я здесь для того же, что и ты»

«Люблю молоденьких. Покажешь сиськи? Не целиком — только сиськи. Хочу посмотреть на твои соски»

Третье сообщение — от «Георгия, 51». Самый старый, самый вежливый, самый щедрый на комплименты: «Кира, я мечтал о тебе всю ночь. У тебя такая нежная кожа на фото в ванной. Я увеличил и рассматривал каждый миллиметр. Можно еще одно? В другом ракурсе? »

Алиса закусила губу. Георгий был ее любимчиком — он никогда не требовал грубо, только просил, и его сообщения были почти поэтичными. Для него она могла постараться.

«Что именно хочешь, Георгий? »

«Твою грудь. Крупно. Чтобы были видны ореолы. И попу — ты лежишь на животе, трусики чуть спущены. И еще — твои пальцы во рту. Просто пальцы. Это очень эротично»

— Старый извращенец, — прошептала Алиса с улыбкой. — Со вкусом.

Она встала из-за стола, оглядела комнату. Свет. Нужен хороший свет. Она задернула шторы не до конца — оставила полоску солнечного луча, который падал на кровать. Идеальный рассеянный свет.

Телефон на штативе. Таймер. Поехали.

Кадр первый: грудь

Она легла на спину поперек кровати, свесив голову вниз — так лицо гарантированно не попадало в кадр. Рубашка распахнута. Ее грудь — третьего размера, упругая, с бледно-розовыми ореолами и сейчас напряженными, сморщенными от возбуждения сосками. Она подняла телефон выше, ловя ракурс. Щелчок.

Получилось красиво. Свет рисовал тени под ключицами, делал грудь почти скульптурной. Соски выделялись отчетливо, но не вульгарно — именно так, как любил Георгий: эротика, а не порнография.

Она сделала еще три кадра — чуть с другого угла, с рукой, которая якобы случайно касается соска. Два из них удалила сразу: на одном тень упала неудачно, на втором рука казалась толще, чем есть. Остался лучший.

Кадр второй: попка

Она перевернулась на живот. Трусики — кружевные, белые, почти прозрачные — спустила на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы открыть верхнюю часть ягодиц. Ноги чуть раздвинуты, поясница прогнута. Телефон держала на вытянутой руке, ловя себя в отражении висевшего на стене зеркала — проверяла композицию.

Щелчок.

На экране — ее попа в мягком свете, кружево, тонкая талия, позвоночник, уходящий в тень. Никакого лица. Только тело. Только намек.

Она сделала еще один кадр — трусики спущены еще ниже, открывая ямочки на пояснице. Этот пошел не Георгию, а Владу — для него отдельно. Он любил погрубее, без намеков.

Кадр третий: пальцы во рту

Самый сложный. Она села у окна, пристроила телефон на подоконник, поймала свет, который рисовал блики на губах. Указательный и средний пальцы правой руки — в рот. Не глубоко, только первые фаланги, но влажно, с блеском слюны на коже. Взгляд — за кадр, туда, где гипотетически стоял бы зритель.

Щелчок. Еще. Еще.

Она пересмотрела результат. Получилось откровенно. Даже для нее — слишком откровенно. Пальцы во рту выглядели как приглашение. Как обещание того, что эти же пальцы могут оказаться в другом месте.

Георгий будет доволен.

Она быстро прогнала все фото через простой фотошоп — убрала фон, где могла, обрезала края, проверила, что нигде не засветилось лицо. Потом загрузила в чаты.

Владу — фото попы в спущенных трусиках.

Алексу — крупный план груди, только соски.

Георгию — вся серия: грудь, попа, пальцы во рту.

Ответы посыпались через минуту.

Влад: «Охеренно. Хочу войти. Прямо сейчас. »

Алекс: «Классные соски. Как раз мой размер. Еще? »

Георгий: «Кира, ты богиня. Пальцы во рту — это предел. Я хочу быть этими пальцами. Можно я сохраню? Только себе. Никуда не уйдет»

Алиса улыбнулась. Георгий всегда спрашивал разрешения. За это она его и любила.

«Сохраняй», — написала она.

— --

14:55. Мастурбация

Ноутбук отодвинут в сторону. Алиса лежала на кровати, все в той же отцовской рубашке. Трусики уже сняты и отброшены в угол. Она была голая и влажная — фотосессия всегда ее заводила.

Рука скользнула вниз.

Но сегодня фантазия была особенной. Не Влад, не Алекс, не Георгий с его поэтичными просьбами. Сегодня она представляла, что все эти фото попадают к другому адресату.

Папа.

Она представила, как он открывает их. Как просматривает их один за другим, в темноте спальни, пока мама спит. Как его пальцы сжимаются на мышке. Как дыхание становится тяжелым.

«Вот эта ему понравится, — думала она, поглаживая себя медленно, кругами. — Грудь. Крупный план. Он будет смотреть на мои соски и думать, что они похожи на мамины. Но они лучше. Моложе. Я лучше».

Она раздвинула ноги шире. Пальцы ускорились.

«Вот эта — где попа. Он посмотрит на изгиб поясницы и представит, как кладет туда ладонь. Как ведет ниже. Как стягивает трусики зубами».

В животе скручивался тугой жгут. Она дышала ртом, быстро, поверхностно.

«А здесь — пальцы во рту. Он посмотрит на мои губы, на влажные пальцы, и представит, что это его пальцы. Или не пальцы. Что я беру в рот его член. Что я сосу его так же, как сейчас свои пальцы. И он кончает мне в рот, а я глотаю».

Алиса выгнулась дугой. Оргазм накрыл резко, сильно — она всхлипнула, вжимая пальцы глубоко внутрь, и перед глазами поплыли цветные круги. Она видела его лицо — то, из сна. Молодое, решительное, с темным огнем в голубых глазах. Он смотрел. Он хотел.

Она рухнула обратно на подушку. Сердце колотилось. Рубашка насквозь мокрая от пота. В комнате пахло сексом.

— Папа, — прошептала она. — Ты уже посмотрел? Или еще нет?

Она надеялась, что да. Что он нашел. Что он возбудился. Что он не спит ночами, как она.

Алиса встала, вытерлась, поправила рубашку. Подошла к ноутбуку.

Георгию: «Рада, что понравилось. На сегодня все. Буду завтра»

Владу: «Хватит дрочить, иди работай. Завтра еще»

Алексу: «Соски — только начало. Будет больше»

Она закрыла ноутбук и пошла в душ. Никто не узнает. Никто никогда не узнает.

Но она знала. И этого было достаточно.

— --

4 июня, 16:00. Спортзал «Атлант»

Тренировка была адской.

Полтора часа интенсивной работы: круговые на выносливость, спарринги в полный контакт, потом еще сорок минут била грушу — отрабатывая удары ногами. Диана выложилась до звона в ушах. Мышцы гудели, грудь вздымалась под спортивным топом, волосы промокли насквозь — рыжий хвост потемнел от пота, прилипал к шее.

Она любила это чувство. Когда тело работает на пределе, мозг отключается. Никаких мыслей об Инге, никаких терзаний, только ритм, только дыхание, только боль в мышцах и адреналин.

После тренировки она, как обычно, пошла в душевую. Время было позднее, зал почти опустел. В женской раздевалке горел тусклый свет, пахло хлоркой и чужим шампунем.

Диана стянула топ, шорты, спортивное белье. Осталась голой — стройное, рельефное тело, небольшая грудь с темными сосками, гладко выбритый лобок, мощные бедра кикбоксера. Она встала под горячую воду и закрыла глаза от наслаждения.

А когда открыла, заметила ее.

Женщина. Лет двадцать пять — двадцать семь. Высокая, с короткой стрижкой, спортивная. Одна татуировка на плече — какой-то цветок, то ли лилия, то ли лотос. Стояла в дальнем углу душевой и смотрела.

Нет, не просто смотрела. Ее пальцы были между ног.

Диана замерла. Сердце ухнуло вниз, потом вверх, застряло в горле. Первая мысль: отвернись. Сделай вид, что не заметила.

Но она не отвернулась.

Женщина двигала рукой медленно, почти незаметно, но ритм был узнаваемым. Взгляд ее был прикован к Диане — к ее груди, к животу, к мокрым бедрам. Она не пряталась. Может, думала, что за шумом воды не видно. А может, ей было плевать.

Диана почувствовала, как внутри закручивается знакомый жгут. Возбуждение. Настоящее, острое, неожиданное.

Это неправильно. Ты не знаешь эту женщину. Она старше. Это какая-то извращенка.

Но тело думало иначе. Соски стали твердыми, кожа покрылась мурашками. И главное — там, внизу, стало горячо и влажно, и вода тут была ни при чем.

Диана вспомнила свой недавний сон. Инга на коленях. Ее волосы под пальцами. Ее губы на бедре. Эта женщина была не Ингой. Но она смотрела. Она хотела. И Диана вдруг поняла: она тоже хочет.

Она не сделала ничего откровенного — не подошла, не заговорила, не прикоснулась. Вместо этого она начала двигаться иначе. Чуть медленнее. Чуть плавнее.

Взяла гель. Намылила ладони. Провела ими по плечам, по шее, по груди — медленно, очень медленно, задерживаясь на сосках чуть дольше, чем нужно для гигиены. Незнакомка замерла на мгновение, потом ее рука задвигалась быстрее.

Диана повернулась спиной. Наклонилась за шампунем — медленно, прогнув поясницу, давая воде стекать по позвоночнику, по ягодицам, по задней поверхности бедер. Она знала, как выглядит со стороны: подтянутое тело, узкая талия, сильные ноги. Она знала, что это красиво. И она хотела, чтобы та женщина видела.

Потом снова повернулась лицом. Подняла руки, моя голову, — грудь приподнялась, стала рельефнее. Вода стекала по животу, по гладкому лобку, по внутренней поверхности бедер. Диана закрыла глаза.

Она представляла Ингу.

Вот Инга стоит перед ней в той самой блузке. Худая, угловатая, прекрасная. Смотрит своими карими глазами — не в пол, а прямо, как в том сне. «Ты красивая», — говорит она. «Ты сильная. Я хочу тебя нарисовать».

И Диана отвечает: «Рисуй. Все, что хочешь. Меня. Себя. Нас».

Она не заметила, как ее собственная рука скользнула вниз. Просто пальцы сами начали двигаться — кругами, медленно, под шум воды. Она оперлась другой рукой о кафельную стену, прикрыла глаза. Перед внутренним взором стояла Инга с карандашом и альбомом. Она рисовала ее обнаженной. И с каждым штрихом карандаша по бумаге тело Дианы отзывалось новой волной наслаждения.

«Я тебя люблю, — шептала Инга воображаемая. — Ты мне приснилась. Ты всегда мне снилась».

Диана закусила губу. Пальцы ускорились. Колени подогнулись.

Краем глаза она видела, что незнакомка тоже близка к финишу — ее движения стали рваными, отрывистыми, голова запрокинулась. Они стояли в десяти шагах друг от друга, разделенные паром и шумом воды, и мастурбировали — каждая для себя, каждая о своем.

Диана кончила первой. Оргазм прострелил тело — резкий, почти болезненный, заставивший вцепиться ногтями в кафель. Она сжала бедра, выгнулась, беззвучно простонала сквозь стиснутые зубы.

Через несколько секунд незнакомка издала сдавленный вздох и тоже замерла, привалившись спиной к стене.

Тишина. Только вода.

Диана выпрямилась, выключила кран. Взяла полотенце, обернулась вокруг тела, не глядя на женщину. Та сделала то же самое — молча замоталась в свое полотенце, подхватила сумку.

Они одевались в разных углах раздевалки, спиной друг к другу. Ни слова. Ни взгляда. Только случайное прикосновение локтями в дверях — обе выходили одновременно, — и короткая, мимолетная улыбка уголками губ.

Диана вышла на улицу. Вечернее солнце ударило в глаза. Она стояла, вдыхала теплый июньский воздух и думала.

Это было странно. Неправильно. Она впервые в жизни мастурбировала при ком-то. Впервые позволила себе быть увиденной. И это было... освобождающе.

— Может, я не такая уж трусиха, — прошептала она.

Где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое так долго сжималось от страха, теперь разгорался крошечный огонек. Огонек веры в то, что однажды она сможет так же — открыто, без страха — посмотреть на Ингу. И, может быть, Инга ответит.

— --

Вечер 4 июня, 20:00. Дом

За ужином Александр был рассеян. Ковырял вилкой котлету, которую сам же и пожарил, и смотрел в одну точку. Ольга — напротив, такая же как всегда: аккуратная прическа, светлая блузка, спокойное лицо. Никто бы не догадался, что три часа назад она мастурбировала в мужском туалете, представляя групповое изнасилование собственными учениками.

Алиса болтала о новой музыкальной пьесе и косилась на отца. Диана молча ела, уткнувшись в телефон — высматривала, не появилась ли Инга в сети.

Обычный семейный ужин. Обычные странные люди. Обычные тайны, которые пока еще остаются тайнами.

— Пап, как там Инга? — спросила Алиса. — Справляется?

— Справляется, — ответил Александр, не поднимая глаз. — Талантливая девочка. Я ей угол в подсобке выделил, рисовать будет.

— О, круто! — Алиса просияла. — Она так хорошо рисует, жалко, что у нее материалов нет. Я ей как-то свой старый набор карандашей подарила, она чуть не расплакалась.

Александр промолчал. За его молчанием стояла целая корзина из художественного магазина и мольберт, собранный в подсобке. Но он не сказал об этом. Как-то не хотелось объяснять.

Ольга улыбнулась:

— Хорошая девочка. Я рада, что ты ей помогаешь.

— Я всем помогаю, — буркнул Александр. — Иди тарелки мой.

— Сам мой, — беззлобно отозвалась Ольга.

Обычный вечер, обычный разговор. Никто ничего не знал. Каждый жил в своем коконе из тайн, фантазий, стыда и желаний. И каждый день эти коконы становились чуть тоньше.

— --

5 июня, 07:20. Дом

Утро началось душно и серо. За окнами моросил мелкий, противный дождь — первый за несколько недель. Капли барабанили по карнизу, создавая монотонный, усыпляющий ритм. Ольга уже ушла — в школе начинались консультации для выпускников, и она, как всегда, была пунктуальна. Диана еще спала — тренировка вечером вымотала ее до предела, она даже не слышала будильника.

Александр встал рано, по привычке, но сегодня не спешил на кухню. В голове снова и снова прокручивались образы последних дней. Сон. Папка «Рецепты. Июнь». Вчерашний разговор с Ингой о красках — светлый момент, который он пытался использовать как противовес всей той грязи, что оседала на душе. Не помогало.

Он решил принять душ. Может, холодная вода отрезвит.

Алиса проснулась почти одновременно с ним. Вчерашняя переписка, фотосессия, мастурбация — все это оставило ее в каком-то полувозбужденном, полусонном состоянии. Она лежала, глядя в потолок, и думала об отце. О том, как он смотрел на нее за ужином — коротко, украдкой, но она заметила. Заметила, как дрогнул его взгляд на ее груди под тонкой футболкой. Как он быстро отвел глаза.

— Может, сегодня, — прошептала она в подушку. — Может, сегодня что-то случится.

Случилось быстрее, чем она думала.

Она встала, потянулась, скинула пижамные шорты и майку. Голая, поеживаясь от утренней прохлады, она на цыпочках прошлепала в ванную. Дверь не стала запирать — все равно все еще спят. Душ был быстрым, освежающим. Она не мыла волосы — только ополоснулась и растерлась.

И только выйдя из ванной, поняла: халат остался в комнате. Она забыла его. Снова.

— Ну ё-моё, — пробормотала Алиса, оглядываясь.

Она поискала полотенце побольше. На вешалке висело только одно — банное, белое, не слишком большое, но достаточное, чтобы прикрыть грудь и бедра. Она кое-как завернулась, подвернула край под мышкой и вышла в коридор.

В коридоре было темно — дождь за окном гасил утренний свет. Алиса шла босиком по ковровой дорожке, придерживая полотенце рукой, и думала о том, какой кофе сегодня сварит папа. Вот бы с душистым перцем.

Она не услышала его шагов. Просто в полумраке коридора вдруг выросла фигура.

Александр шел из спальни в ванную — в одних пижамных штанах, босой, со сна еще не до конца проснувшийся. Они столкнулись ровно на полпути, там, где коридор сужался из-за старого дубового комода. Алиса вздрогнула от неожиданности, отступила на шаг, и...

Полотенце зацепилось за ручку комода.

Она не поняла, как это произошло. Только что она держала его — и вот уже ткань соскользнула с груди, с бедер, упала к ногам белой лужей. Алиса осталась абсолютно голой посреди коридора. В двух шагах от отца.

Время застыло.

Она видела его глаза — голубые, такие же, как у нее, — и в них происходило что-то страшное и прекрасное одновременно. Зрачки расширялись. Взгляд скользнул по ее лицу, потом вниз. По шее. По груди — задержался на сосках, которые от утренней прохлады и внезапности стали твердыми и сморщенными. По животу. По гладкому лобку — влажному, розовому, беззащитному. По бедрам.

Она должна была прикрыться. Должна была нагнуться за полотенцем немедленно, прижать его к груди, убежать. Но паника парализовала. И возбуждение. Она стояла перед ним, голая и дрожащая, и чувствовала, как между ног становится горячо и влажно.

— Пап... — выдохнула она.

И только тогда очнулась.

Нагнулась. Резко, неуклюже, хватая полотенце. И в этом движении — пока она сгибалась, подбирая ткань с пола, — ее попа оказалась прямо перед ним. Голая. Круглая. Влажная после душа, с капелькой воды, которая скатывалась по ложбинке между ягодиц. Самая эротичная поза, которую она могла бы принять, даже если бы специально старалась. Она выставила ему напоказ все свои интимные отверстия.

Она схватила полотенце, прижала к груди и, не оборачиваясь, бросилась в свою комнату. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.

В коридоре остался стоять Александр.

— --

07:25. Коридор

Он не мог пошевелиться.

Перед глазами стояла она. Не фотография с сайта — живая, настоящая, в двух шагах. Ее грудь — небольшая, упругая, с твердыми розовыми сосками, которые смотрели прямо на него. Ее живот — плоский, с тонкой полоской света от окна. Ее лобок — гладкий, без единого волоска, влажный после душа. Он никогда не видел ее такой. Даже в тех снимках она была менее... обнаженной.

А потом она нагнулась.

И эта картина — ее попа в самом откровенном ракурсе — врезалась в мозг, как раскаленный гвоздь. Он видел все. Каждую деталь. Каждую складку нежной кожи. Каждую каплю воды на внутренней поверхности бедер.

Пижамные штаны стали катастрофически тесными. От возбуждения было больно.

— Господи, — прошептал он одними губами.

Ноги понесли его в ванную — не в ту, которой уже воспользовалась Алиса, а в другую, маленькую, рядом со спальней. Он закрыл дверь, запер замок, врубил воду на полную мощность. Холодную.

Разделся. Встал под ледяные струи.

Не помогло.

— --

07:26. Комната Алисы

Алиса привалилась спиной к двери, тяжело дыша. Полотенце упало снова, но теперь ей было все равно. Она стояла голая, дрожа всем телом, и сердце колотилось где-то в горле.

Он видел ее. Видел ВСЮ.

— Бля-я-ядь, — протянула она в пустоту. — Какая же я дура...

Но внутри, под слоем паники и стыда, пульсировало возбуждение — дикое, неуправляемое, как никогда раньше. Он смотрел на нее. И в его глазах она увидела не только шок. Она увидела желание. То самое, о котором мечтала с восьми лет. То самое, которое грезилось ей во снах и фантазиях. Он хотел ее. На секунду, на долю секунды — но хотел.

— Он на меня смотрел, — прошептала она, и от этих слов между ног стало так влажно, что потекло по бедрам. — Он рассматривал меня.

Пальцы сами потянулись вниз. Она легла на кровать, раскинула ноги. Не было времени на долгую прелюдию — возбуждение требовало выхода немедленно.

Каким взглядом он смотрел. Сначала — шок. Потом — что-то хищное, голодное. Его глаза задержались на ее груди. Потом скользнули ниже. Она видела, как дрогнули его веки, когда он увидел ее лобок. Гладкий. Влажный. Он никогда не видел ее такой — даже в детстве, когда купал. Теперь она была женщиной. И он это понял.

— Папа... — прошептала она, и пальцы начали двигаться быстро, лихорадочно.

Он смотрел на ее соски. Они были твердыми — от холода, от стыда, от возбуждения. Интересно, он сравнивал их с мамиными? О чем он думал, когда смотрел на ее тело? Хотел ли он прикоснуться? Войти? Взять ее прямо там, в коридоре, пока все спят?

Она представила, что он не устоял. Что сделал шаг вперед. Положил руки ей на плечи, прижал к стене. Его губы на ее шее. Его тяжелое дыхание. Его эрекция, упирающаяся ей в живот сквозь пижамные штаны.

«Ты хотела этого, Алиса. Ты для этого забыла халат? »

«Да, папа. Для этого».

И он берет ее. Прямо в коридоре. Быстро, жадно, без нежности — так, как она мечтала. Он задирает ее на себя, прижимает к стене, входит резко, глубоко. Она вскрикивает, но он зажимает ей рот ладонью — маму разбудишь. И она стонет в его ладонь, пока он вбивается в нее снова и снова.

Алиса кончила с громким, протяжным стоном, который пришлось приглушить подушкой. Тело содрогалось, пальцы сжимались внутри, и перед глазами стояло его лицо. Папа. Александр. Ее первый. Ее единственный.

Она полежала немного, восстанавливая дыхание. Потом села, откинула липкие розовые пряди с лица.

В голову пришла новая мысль. Трезвая. Обидная.

— Я слишком быстро убежала, — прошептала она. — Надо было задержаться. Поговорить. Подойти. Показать ему еще.

Ее лицо. Ее руки. Ее ноги. Может, он хотел рассмотреть ее соски поближе. Может, он хотел увидеть ее киску — не мельком, а подробно. Может, если бы она не нагнулась так глупо, а просто стояла и дала ему насмотреться, — все было бы иначе. Может, он не выдержал бы. Может, сделал бы шаг.

— В следующий раз, — она улыбнулась. — В следующий раз я не убегу.

— --

07:30. Ванная рядом со спальней

Александр стоял под холодным душем, упершись лбом в кафель, и вода стекала по его плечам, по спине, по бедрам. Холодная. Ледяная. Бесполезная.

Эрекция не проходила. Член стоял так, что было больно.

— Она же твоя дочь, — прошептал он сквозь зубы. — Твоя дочь. Шестнадцать лет. Что с тобой, твою мать?

Но внутренний голос отвечал: ты уже все знаешь. Ты знаешь, что с тобой. Ты извращенец. Ты хочешь свою дочь.

Он закрыл глаза и тут же увидел ее. Снова. Как она стоит в коридоре — голая, растерянная, прекрасная. Ее грудь — упругая, с розовыми сосками, такими же, как на тех фото, но вживую — совсем другое. Живая плоть. Живая кожа. Капельки воды на ключицах. Ее живот. Ее лобок — гладкий, беззащитный. Он никогда не видел ее такой, даже когда она была ребенком и он ее купал. Тогда это было просто детское тело. Теперь — нет. Теперь это было тело женщины. Юной, но женщины.

А потом — ее попа. Когда она нагнулась. Этот ракурс. Эти ягодицы — круглые, нежные, влажные. Капля воды, которая скатывалась по ложбинке. Он видел ее так близко. Он мог бы протянуть руку и коснуться.

— Прекрати, — прошипел он. — Прекрати думать об этом.

Но рука уже лежала на члене. Он не заметил, когда начал. Просто пальцы сжались вокруг ствола и двигались — медленно, в такт мыслям, против его воли.

Он вспомнил выражение ее лица. Растерянность. Испуг. Но было что-то еще. На самую долю секунды — что-то похожее на приглашение. Или ему показалось? Он не знал. Но это «показалось» разжигало его сильнее, чем что-либо.

Она стояла и смотрела на него. Не убегала. Не прикрывалась. Просто стояла. Давала ему смотреть. А потом нагнулась — и показала себя полностью. Словно говорила: «Вот. Смотри, папа. Это все для тебя».

— Нет, нет, нет, — он закачал головой, но рука двигалась быстрее.

Она просто растерялась. Она не хотела этого. Ты придумываешь.

Но ты же видел ее анкету. Она хочет. Она хочет мужчин постарше. Она хочет тебя.

Он представил, что не устоял. Что переступил через себя. Что подошел к ней, взял за плечи, прижал к стене. Почувствовал запах ее шампуня — что-то цветочное, сладкое. Увидел, как ее глаза расширяются от страха и желания. Услышал, как она выдыхает: «Папа... »

И он закрыл ей рот поцелуем.

Оргазм накрыл резко, почти болезненно. Александр сжал зубы, глуша стон, и сперма выплеснулась на кафельную стену — горячая, густая, смешиваясь с холодной водой. Ноги подогнулись. Он уперся рукой в стену, тяжело дыша, и стыд накатил следом — удушливый, горький, отвратительный.

Он кончил на собственную дочь. В мыслях. В фантазии. Кончил, представляя, как входит в нее.

— Я чудовище, — прошептал он в пустоту.

Но в паху все еще пульсировало от наслаждения. И это наслаждение было сильнее стыда.

— --

07:45. Кухня

Когда Александр вышел из ванной, Алиса уже сидела на кухне. В том самом халате, который забыла утром, — розовом, коротком, едва доходящем до середины бедра. Волосы она кое-как собрала в пучок, но несколько прядей выбились и липли к шее.

Она пила чай и смотрела в телефон. Спина прямая, лицо спокойное. Никто бы не догадался, что десять минут назад она мастурбировала, представляя своего отца.

— Пап, будешь кофе? — спросила она, не поднимая глаз. Голос ровный, чуть ленивый.

— Буду, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно.

Она встала, налила ему кружку из турки. Движения плавные, обычные. Только пальцы чуть дрожали — но она спрятала их за кружкой. Александр взял кофе, сел напротив. Молчал.

Молчание звенело.

— Я... извини за утро, — сказала Алиса наконец. — Полотенце упало. Я растерялась.

— Ерунда. Ничего не случилось.

— Ага. Ничего.

Они встретились взглядами. Всего на секунду. Но в эту секунду между ними проскочило нечто — невысказанное, жаркое, опасное. Оба знали, что случилось. Оба знали, что «ничего» — ложь.

Алиса отвела взгляд первой. Сделала глоток чая. Уголки губ дрогнули — то ли нервно, то ли довольно.

Александр смотрел в свою кружку. Черный кофе. Горячий. Как стыд. Как желание. Как то, что он больше не мог отрицать.

Он хотел свою дочь. И она, кажется, знала об этом.