Настя

АНАТОЛИЙ НОВОСЁЛОВ

(AnSer Rock-Bard)

НАСТЯ

Мистический рассказ

Не рекомендуется лицам,

не достигшим 18-летнего возраста

1. ЧЕРНИЛА И СТАЛЬ

Морозный воздух, густой и хрустальный, обволакивал дачный поселок «Содема» под Вологдой, превращая каждую ветку яблонь в саду Людмилы в хрупкое кружево инея. Внутри же небольшого, но основательного дома, прогретого до духоты угольным котлом, царило плотное, почти осязаемое тепло. Александр, его лицо раскраснелось от усилия и пара, только что внес в сени охапку антрацита, угольная пыль темными звездочками осела на его темном свитере и брюках с пивным животом, отчетливо видным под тканью. Его тяжелое дыхание смешивалось с густым ароматом щей, плывущим из кухни, где Людмила, полноватая и уютная в клетчатом фартуке и очках, слегка заправленных в седеющие волосы, помешивала кастрюлю и напевала под нос незатейливый, собственного сочинения мотивчик:

— Мой кораблик, мой лихой, уплывает за горой...

Мой кормилец, мой родной, Александр, будь со мной... — ее голос, чуть фальшивя, вибрировал теплом и каким-то домашним, бесхитростным счастьем, но в последней строчке проскользнула откровенная нотка вожделения, заставившая Сашу на мгновение задержаться в дверях кухни и бросить на нее взгляд, в котором смешались усталость, привычка и тлеющая искра похоти.

Выше, под самой крышей, в мансардной комнате, царил иной мир. Уютный, но пронизанный напряжением. Анастасия сидела за компьютерным столом, подаренным когда-то отцом, спиной к единственному мансардному окну, из которого открывался вид на заснеженный пустырь и зловещий остов ржавого автобуса — немой свидетель прошлого кошмара. Полки вокруг нее ломились от книг: Лукьяненко, Беляев, Лавкрафт, Кинг, Кунц — целый пантеон отцовских подарков, мир иных реальностей, который теперь казался не убежищем, а зловещим предупреждением. Воздух пах старой бумагой, пылью и едва уловимым запахом ее собственного страха. Настя, двадцатилетняя, кареглазая, с черными волосами, стриженными чуть ниже ушей, казалась еще меньше своих и без того невысоких ста шестидесяти сантиметров, сжавшись в кресле. Тихий стук клавиатуры под ее тонкими пальцами был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину комнаты. Она пыталась писать. Не просто записывать видения, мучившие ее с новой силой после истории с автобусом, а контролировать их. Создать новый рассказ. В соцсети. Как карантин. Как попытку оградить себя от навязчивых картин железного чудовища. «Про поезд», — решила она, чувствуя, как холодная волна поднимается от копчика к затылку. Пальцы замерли над клавишами, затем рванулись вперед, будто сами по себе:

«Тепловоз ЧМЭ3-001. Станция Сухона. Бесплатно до Вологды... »

Слова выплескивались на экран, холодные и безличные. Настя не писала — она транслировала. В глазах ее, обычно таких живых и умных, появилось остекленение. Зрачки расширились, потеряв фокус, устремились куда-то внутрь, за пределы реальной комнаты с ее книжными полками, трюмо и аккуратно заправленной кроватью. Весь мир сузился до мерцающего экрана и того жуткого ощущения, когда граница между вымыслом и реальностью истончается до предела, готовая порваться. Она не услышала, как рядом на столе тихо погас экран ее смартфона, будто высосанный внезапной тьмой. Не почувствовала, как холодный сквознячок, несмотря на жар от батарей, лизнул ее щеку.

Именно в этот момент Александр, смахнув угольную пыль с рук, поднялся на мансарду. Его шаги, обычно такие уверенные и тяжелые, на верхней площадке лестницы замедлились, насторожились. Он толкнул дверь. И замер. Настя сидела, отвернувшись к окну, абсолютно неподвижная. Спина прямая, неестественно жесткая. Руки замерли над клавиатурой, пальцы лишь слегка дрожали в воздухе, как у медиума, контактирующего с потусторонним. Лицо ее в профиль было бледным, как снег за окном, рот чуть приоткрыт, дыхание поверхностное и частое. Но самое страшное были глаза. Они смотрели не на экран, а сквозь него, в самую глубь мансардного окна. И в этих глазах отражалось не отражение комнаты, не снежный пустырь с ржавым автобусом. Александр, медленно, стараясь не скрипеть половицами, шагнул ближе, сердце колотилось где-то в горле, сжимаясь ледяным комом воспоминаний о прошлом кошмаре. Он подошел вплотную к креслу, заглянул в лицо племянницы. Полное отсутствие. Транс. Стеклянная, пугающая пустота во взгляде. Он рванулся к окну, инстинктивно пытаясь понять, что она видит.

За стеклом, в сумеречном свете зимнего дня, на пустыре, где еще минуту назад лежал лишь снег и ржавые ребра автобуса, стоял Поезд. Новый. Неестественно новый. Тепловоз классического, темно-синего цвета, с белыми полосами и четкой надписью «ЧМЭ3-001». За ним цеплялись два старых, но явно отреставрированных вагона – один плацкартный, другой с купе. Деревянные рамы окон блестели темным лаком. На боковине тепловоза, как насмешка, красовалась аккуратная табличка: «Сокол — Вологда». Он стоял безмолвно, без дыма, без признаков жизни, как макет, внезапно материализовавшийся из морозного воздуха. Совершенно не принадлежащий этому месту, этому времени. Александр отшатнулся от окна, кровь отхлынула от лица. Тревога, знакомая и всесокрушающая, накрыла его с новой силой. Это было не видение Насти. Он видел его сам. Чернила ее страха, ее дара, материализовались в сталь. И это было только начало.

— Насть! — его голос, обычно такой уверенный, прозвучал хрипло и сдавленно. Он схватил ее за плечо, тряхнул. Тело девушки было напряжено, как струна, холодное даже сквозь свитер. Глаза не моргнули, оставаясь прикованными к тому, что было за стеклом, или к тому, что творилось у нее внутри. — Настя, очнись! Что с тобой?!

Тихий стук клавиш на мгновение возобновился под ее замершими пальцами, будто эхо последней команды мозга, затем окончательно стих. Но взгляд оставался остекленевшим, устремленным в никуда, в тот холодный, синий мир поезда, что встал на пустыре под Вологдой. Началось. Снова.

2. РЕЙС В НИКУДА

Холодный, колючий воздух станции Сухона впивался в лица семерых пассажиров, сгрудившихся у невысокой платформы, затерянной среди бескрайних заснеженных лесов Вологодчины. Поезд, к которому их невесть как доставил потрепанный автобус, стоял, тихо шипя паром, воплощая собой неожиданный контраст унылому пейзажу. Он выглядел не просто отреставрированным, а выношенным временем с достоинством. Тепловоз ЧМЭ3-001, классического темно-синего цвета с четкими белыми полосами и блестящими латунными деталями, дышал спокойной мощью. За ним цеплялись два вагона – плацкартный и купейный, их деревянные оконные рамы, выкрашенные в темно-зеленый, блестели лаком, стекла были чистыми, без следов дорожной грязи. На боковине тепловоза и у дверей вагонов красовались аккуратные, почти нарядные таблички: «До Вологды - бесплатно! ». Иррациональное предложение, вызывающее одновременно легкое недоумение и подсознательное облегчение в условиях глухой зимы. Семь человек, каждый со своей тихой тревогой или усталостью, потянулись к ближайшей двери плацкартного вагона.

Внутри пахло стариной, но добротной: сухим деревом обшивки, маслом, сладковатой пылью и чем-то неуловимо железнодорожным. Вагон был освещен неяркими плафонами, отбрасывавшими теплые круги света на полированные деревянные стены и синие, слегка потертые, но чистые матрасы на боковых полках-диванах. Воздух был теплым, почти домашним после мороза. Пассажиры рассредоточились, сбрасывая верхнюю одежду, стряхивая снег с сапог. Владислав, худощавый седой мужчина лет шестидесяти с обветренным лицом и грубоватыми, рабочими руками, сразу привлек внимание к тепловозу. Он стоял у окна, глядя на синий лоб машины, и в его глазах светилось нечто большее, чем простое любопытство.

— ЧМЭ3-001… — пробормотал он, и его голос, хрипловатый от мороза или привычки, заставил обернуться Игоря, худощавого парня лет двадцати двух в очках с тонкой оправой. Тот подошел ближе, явно заинтересованный техникой.

— Знакомая машина? — спросил Игорь, поправляя очки.

— Знакомая? — Владислав фыркнул, но в его интонации не было злобы, скорее профессиональная снисходительность. — Это же легенда, парень! Первенец. Завод ЧКД-Соколово, Прага, 1963 год. Шестиосный красавец, конструкционная скорость — девяносто пять километров. Первая партия, депо Люблино в Москве получило. Альтернатива нашим ТЭМ1, только мощнее, маневреннее. Штука надежная, как автомат Калашникова. Построили их тысячи, но первый… первый всегда особенный. — Он провел ладонью по холодному стеклу окна, будто гладя живого коня. — Интересно, как он сюда попал? И почему так… ухоженно? Не похоже на музейный экспонат.

Их разговор привлек внимание других. Екатерина, высокая блондинка лет тридцати пяти с собранными в тугой узел длинными волосами и строгим взглядом учительницы истории, слушала с вежливым, но отстраненным интересом. Ольга, полноватая женщина лет сорока с короткими каштановыми волосами и очень пышной грудью, заметно выпиравшей даже под теплым свитером, нервно теребила сумку. Алина, стройная темноволосая студентка лет двадцати с умными, аналитическими глазами, и Ксения, ее рыжеволосая подруга такого же возраста, миниатюрная, но с невероятно соблазнительным изгибом груди под тонкой кофточкой, переглянулись. Рядом стояла Вика, спортивного телосложения блондинка, также лет двадцати, ее взгляд оценивающе скользнул по тепловозу, ища рациональное объяснение. Плавно, почти бесшумно, поезд тронулся. Не было привычного рывка, скрежета, лишь мягкое, неестественно плавное ускорение, заставляющее пассажиров инстинктивно схватиться за поручни. Вагон покачивался с нежной ритмичностью колыбели. За окном замелькали заснеженные ели, станция Сухона уплыла назад.

Неожиданность была подобна удару током. Резкий, металлический скрежет, не имеющий ничего общего с работой двигателя, заполнил вагон, заставив всех вздрогнуть. И тут же из старых, почти музейных динамиков под потолком полился голос. Женский. Низкий, властный, пронизанный ледяным презрением и каким-то извращенным сладострастием.

— Добро пожаловать в мой дом, гнилые людишки! — Голос, назвавшийся Валентиной, вибрировал в воздухе, обволакивая, проникая в кости. — Здесь вы — гости. Мои гости. И правила устанавливаю я. Абсолютное подчинение. Малейшее неповиновение… — пауза повисла, густая и угрожающая, — …будет караться мгновенно и жестоко. Забудьте о своих жалких планах. Отныне ваши жизни принадлежат мне.

Паника, мгновенная и всепоглощающая, вспыхнула в вагоне. Ольга вскрикнула, схватившись за голову, ее большая грудь колыхнулась под свитером от учащенного дыхания. Ксения вжалась в спинку дивана, широко раскрыв глаза, полные ужаса, яркие рыжие локоны рассыпались по плечам. Екатерина выпрямилась, ее лицо застыло в маске возмущения и неверия. Владислав стиснул кулаки, его седые брови грозно нахмурились. Игорь быстро огляделся, его аналитический ум лихорадочно искал источник звука, лазейку. Алина и Вика инстинктивно прижались друг к другу, их молодые тела напряглись, готовые к бегству, которого не было. Голос Валентины, наслаждаясь произведенным эффектом, продолжил, и в нем зазвучала откровенная, садистская игривость:

— Для разминки… Первый эксперимент. Номер один и номер три — к центру! — В вагоне повисла мертвая тишина, прерываемая только сдавленными всхлипами Ольги. — Алина и Ксения. Да-да, рыжая мышка и чернушка. Снять с себя все. Сейчас же. И показать нам, как две девочки умеют любить друг друга. Жарко. Страстно. Довести друг друга до оргазма. Три раза каждая. Я люблю число три. Оно… совершенное.

— Нет! — вырвалось у Ксении, ее голос сорвался на визг. Она вжалась еще сильнее, как будто хотела провалиться сквозь сиденье, ее большая грудь вздымалась под тонкой тканью блузки от учащенного дыхания. — Я не буду! Это безумие!

— Отказ? — Голос Валентины стал тише, но от этого только страшнее. — Ты предпочитаешь мгновенную смерть, рыбка? Или, может, твоя подружка? Выбирай. Быстро.

Ледяной ужас сковал Ксению. Она посмотрела на Алину. Та стояла бледная как полотно, ее темные глаза метались, умоляя, анализируя безвыходность. Страх смерти, иррациональный, животный, перевесил стыд. Девушки, дрожащими руками, под пристальными, полными ужаса и отвращения взглядами остальных пассажиров, начали раздеваться. Свитера, блузки, джинсы, нижнее белье падали на чистый пол вагона, образуя жалкие кучки ткани. Их обнаженные тела, внезапно выставленные на всеобщее обозрение в этом абсурдном кошмаре, были прекрасны и уязвимы одновременно. Ксения, миниатюрная, с осиной талией и пышными, высокими грудями с упругими, розовыми сосками, сейчас напряженными от холода и страха. Алина, более стройная, спортивная, с аккуратными, чуть меньшими грудями, темные соски также затвердели. Кожа их покрылась мурашками не только от холода в вагоне, но и от леденящего стыда.

— Ближе, — прошептала Алина, ее голос дрожал, но в нем пробивалась решимость выжить. Она протянула руку к Ксении. Та, всхлипывая, шагнула навстречу. Их тела соприкоснулись – холодная, дрожащая плоть. Первое прикосновение было неловким, отталкивающим. Они были подругами, но не любовницами. Им пришлось имитировать страсть под дулом невидимого пистолета. Алина первой попыталась поцеловать Ксению, но губы их встретились холодными и недвижными. Ксения вздрогнула, слезы потекли по ее щекам, смешиваясь со слюной на губах Алины. Но выбора не было. Руки Алины скользнули по тонкой талии Ксении, коснулись дрожащих ягодиц, затем поднялись к ее огромной, упругой груди. Пальцы нежно сжали нежную плоть, коснулись соска. Ксения ахнула – не от удовольствия, а от шока, от унижения. Но под воздействием адреналина, льющегося в кровь смертельным потоком, ее тело начало предательски реагировать. Внизу живота, сквозь страх и отвращение, пробежала теплая, стыдная волна. Она сама, сквозь слезы, потянулась к груди Алины, ее пальцы неуверенно сжимали упругую округлость, скользили к плоскому животу.

Они пали на колени прямо на пол вагона, на грубый ворс синего коврового покрытия, колючий против голой кожи. Алина прижалась лицом к огромной груди Ксении, ее губы и язык обхватили напряженный сосок. Ксения вскрикнула, запрокинув голову, ее рыжие волосы рассыпались по спине. Это был не крик наслаждения, а вопль стыда и неожиданного, дикого возбуждения, спровоцированного адреналином и страхом смерти. Ее руки впились в темные волосы Алины, прижимая ее лицо к своей груди, в то время как ее собственные бедра начали инстинктивно двигаться, искать трения. Алина, подчиняясь приказу и инстинкту самосохранения, опустилась ниже, ее губы и язык заскользили по напряженному животу Ксении, к треугольнику рыжих кудрявых волос. Ксения застонала глухо, ее тело выгнулось дугой, когда влажный язык коснулся ее клитора. Это было насилие, но ее плоть, охваченная огнем адреналина, отзывалась предательскими судорогами наслаждения. Она сама, почти в безумии, раздвинула ноги шире, подставляясь под ласки подруги. Первый оргазм накатил на Ксению волной болезненного, неконтролируемого спазма. Она закричала, ее тело затряслось, пальцы впились в плечи Алины. Валентина издала довольный, похотливый вздох в динамиках.

— Один… — прозвучал счет.

Теперь Ксения, все еще дрожа от пережитого, но охваченная странной, животной решимостью, почти повалила Алину на спину. Ее пальцы, неуверенные, но жадные, скользнули между ног подруги, нащупывая влажную щель. Алина застонала, закрыв глаза, ее стройные ноги инстинктивно раздвинулись. Она ненавидела каждое прикосновение, ненавидела себя за предательскую влагу между ног, за то, что ее тело откликалось на унижение. Но выжить было сильнее. Она подняла бедра навстречу пальцам Ксении, которые теперь двигались быстрее, натирая клитор. Второй оргазм Алины был тихим, сдавленным стоном, вырвавшимся из пересохшего горла, ее тело напряглось в струну, затем обмякло. Третий раз они заставили друг друга кончить почти синхронно, в спутанном клубке тел, пота, слез и предательских соков, под мертвыми, полными ужаса или отвращения взглядами остальных пассажиров. Их груди, влажные от пота и слюны, прилипали друг к другу, соски были набухшими и ярко-розовыми. Запах страха смешивался с резким, животным запахом секса.

— Три… Прекрасно, мои куколки, — прозвучал голос Валентины, насыщенный удовлетворением, будто она сама только что пережила эти три кульминации. — Отдохните. Вам понадобятся силы. Игра только начинается.

В вагоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами Ксении и тяжелым дыханием Алины, которые лежали на полу, прикрывая наготу руками, не в силах подняться. Ольга рыдала в ладони. Екатерина смотрела на них с немым ужасом и гневом. Владислав мрачно сжал кулаки. Игорь старался не смотреть, его лицо было бледным. Вика кусала губу до крови. И в этот момент все почувствовали странный толчок. Не резкий, но ощутимый. Плавный ход поезда сменился непривычной вибрацией. За окном, вместо уходящих вдаль, убегающих параллельных линий рельс, замелькали стволы деревьев, близко-близко. Снег летел из-под колес не на насыпь, а на замерзшую землю, покрытую хворостом и сугробами. Поезд, с глухим скрежетом и протестом металла, плавно, неумолимо, словно по невидимым рельсам, съехал с полотна железной дороги и покатил по заснеженной лесной просеке, углубляясь в темное, безмолвное чрево зимнего леса. Стальные объятия Валентины сомкнулись вокруг них окончательно, унося в никуда.

3. ТРАНС И ЗВОНОК В МОСКВУ

Тепло дачного дома в СНТ «Содема», пропитанное запахом тлеющего угля в котле и щей, доваривающихся на кухне, казалось теперь не уютным, а удушающим, ловушкой из привычного быта. В мансарде, под скошенным потолком, царила ледяная тишина, разорванная лишь бешеным, нервирующим стуком клавиш нового ноутбука – отцовского подарка, ставшего вдруг орудием кошмара. Анастасия сидела перед экраном, но ее не было здесь. Тело ее, замершее в кресле, казалось восковой куклой: поза неестественно прямая, руки, вытянутые к клавиатуре, двигались с механической, пугающей скоростью. Пальцы мелькали, будто управляемые не мозгом, а невидимым дирижером, отбивающим ритм ада. Глаза, широко раскрытые, были лишены блеска, остекленевшие, устремленные в какую-то точку за экраном, в параллельную реальность поезда. Зрачки расширены до черных бездн, отражавших мерцание монитора, но не видящих его. Воздух в комнате, несмотря на жар от батарей, звенел от напряжения. Рядом, на столе, лежали открытые блокноты с набросками – прежние, «безопасные» страхи Лавкрафта и Кинга, – теперь казавшиеся детскими страшилками.

На экране ноутбука, в окне социальной сети, строчка за строчкой, с леденящей душу подробностью, возникал текст, описывающий ужас, творящийся в синем поезде:

«…пальцы Алины впиваются в рыжие кудри Ксении, прижимая ее лицо к влажной, дрожащей груди… Рыжая закидывает голову, стонет – не от удовольствия, нет, это стон разрываемого стыда и предательского огня внизу живота… Язык скользит по напряженному животу, ниже, к огненному треугольнику… Ксения вскрикивает, ее тело выгибается, бедра сами ищут трения, предательски отзываясь на ласки подруги… Запах страха смешивается с резкой, животной сладостью возбуждения…»

Именно в этот момент на пороге мансарды замер Максим. Он только что вернулся от научного руководителя, его долговязая фигура в потертой университетской толстовке и очках, сползших на кончик носа, несла с собой холод улицы и усталость. Увидев сестру, он сначала хмыкнул – опять пишет свои страшилки, заигралась. Но странная неподвижность ее спины, неестественный стук клавиш заставили его шагнуть ближе. Он заглянул через плечо. И замер. Не от текста, хотя мелькнувшие слова «влажная грудь», «предательский огонь» и «животная сладость» ударили по сознанию шоком. Его скептический ум, отточенный на экологических формулах, содрогнулся от откровенности и жестокости описания. Но страшнее был вид Насти. Это была не писательская сосредоточенность. Это был глубокий, кататонический транс. Лицо – маска из бледного воска. Дыхание – поверхностное, частое, как у загнанного зверька. И глаза… Пустые. Стеклянные. Смотрящие сквозь время и пространство.

— Насть? — его голос, обычно спокойный, чуть ироничный, прозвучал хрипло и неуверенно. Он коснулся ее плеча. Мышцы под тонкой кофточкой были твердыми, как камень, холодными. Никакой реакции. Только пальцы продолжали свой безумный танец по клавиатуре, выплескивая на экран новые порции кошмара: «…второй оргазм сотрясает стройное тело Алины, она сдавленно стонет, ноги судорожно сжимают голову Ксении…» — Мам! — крикнул Максим вниз, не отрывая испуганного взгляда от сестры, его рука сжала ее плечо сильнее, пытаясь растормошить. — Мама, иди сюда! С Настей что-то не так! Страшное!

Топот тяжелых шагов по лестнице. Людмила, в клетчатом фартуке, с покрасневшим от пара лицом, ворвалась в комнату, вытирая руки о полотенце.

— Что случилось? Макс, не пугай… — Она увидела дочь. Полотенце выпало из ее рук. — Настенька? Доченька? — Она бросилась к креслу, схватила Настю за лицо, повернула к себе. Пустые, стеклянные глаза смотрели сквозь нее. Людмила затрясла дочь, ее голос сорвался на визг: — Очнись! Милая, что с тобой? Глянь на маму!

И тогда, сквозь бешеный стук клавиш, пробился тихий, безжизненный шепот Насти, словно идущий из самой глубины транса, эхо голоса из другого мира:

— Валентина… говорит… Она… наслаждается… — шептали ее бледные губы, а пальцы тем временем выводили на экран: «…третий раз они кончают почти вместе, в клубке пота, слез и срамных соков, их груди слипаются, соски набухшие, яркие… Валентина ликует…»

Люда отшатнулась, как от удара, ее полное лицо исказил чистый, животный ужас. Она закрыла рот ладонью, сдерживая вопль. Максим, бледный, сжал кулаки, его скепсис разбился вдребезги о ледяную реальность происходящего. В этот момент на пороге возник Александр. Он только что закончил колоть уголь для котла, его руки и темный свитер были в черной пыли, на лбу выступил пот. Он взглянул на Настю, застывшую в трансе с бешено стучащими пальцами, на бледные, перекошенные лица Люды и Максима, на мерцающий экран ноутбука с откровенным, пугающим текстом. В его глазах, обычно таких уверенных, а иногда и похотливых, мелькнуло нечто, что заставило Людмилу всхлипнуть громче, – холодное, беспощадное узнавание. Так было и тогда, с автобусом. Тень прошлого кошмара накрыла его с новой силой.

— Хватит, — его голос прозвучал неожиданно тихо, но с такой стальной твердостью, что Люда и Максим замолчали, уставившись на него. — Трясти бесполезно. Это… оно. Снова. — Он шагнул к столу, грубо отодвинул блокноты с набросками, схватил свой смартфон. Его движения были резкими, решительными. Лицо, под слоем угольной пыли, стало каменным, подозрительным, лишенным привычной бытовой усталости. Он пролистал контакты, нашел нужный номер – московский, бывшего однокурсника, теперь кого-то важного в закрытой научной структуре. Палец ткнул в экран. Гул гудков в динамике казался громовым в мертвой тишине мансарды, где только стучали клавиши и прерывисто дышала Настя. Людмила бессильно опустилась на край кровати, ее пальцы судорожно теребили фартук. Максим стоял, скрестив руки, наблюдая за дядей с новым, острым интересом.

— Серега? — голос Саши, когда на том конце сняли трубку, был низким, лишенным всяких приветствий, только суровая деловитость. — Это Александр. Вологда. Тот самый случай… да, с племянницей. Автобус. Повторилось. Сильнее. Сейчас она в трансе, пишет… черт знает что, в реальном времени. Видения материальные. Нужны твои люди. Те, о которых ты говорил. Немедленно. — Он слушал, кивая, его взгляд скользнул по остекленевшему лицу Насти, по экрану ноутбука, где текст продолжал появляться, описывая теперь съезд поезда с рельс в лес. — Шмидт? Картер? Да, передай контакты. Я позвоню. Срочно. Лаборатория? Понял. Деньги? Не вопрос. Лишь бы помочь ребенку. — Он записал что-то в блокнот, рука твердая, без дрожи. — Жду звонка. Быстро, Серега. Это… хуже, чем тогда. — Он положил трубку. Тишина снова сгустилась, нарушаемая только стуком клавиш и теперь – тихим, нервным напевом Людмилы, сидевшей на кровати. Она качалась из стороны в сторону, гладя рукой по колену, и ее голос, срываясь, выводил новый, импровизированный стишок на старый, однотипный мотивчик:

Стальной конек, стальной конек, куда везешь ты нас?..

В дремучий лес, на страшный суд, без спроса, без прикрас…

Ой, конек, ой, злодей, отпусти ты деточку мою… — ее голос дрожал, в нем не было ни оптимизма, ни игривости, только леденящая тоска и мольба, обращенная в пустоту.

Александр, игнорируя это нервное бормотание, уже набирал новый номер, поданный Серегой. Его лицо в тусклом свете мансарды было сосредоточенным, жестоким. Он смотрел не на Настю, а куда-то внутрь себя, в прошлый ужас, который теперь требовал действий, а не паники. Гудки в трубке звучали как отсчет времени перед боем. Он готовился впустить в их затворенный мир новых игроков – ученых из Москвы, которые, возможно, знали, как бороться с тем, что захватило его племянницу и, возможно, угрожало им всем. Тепло дачного дома, пахнущее щами и углем, больше не было защитой. Оно было лишь хрупкой оболочкой над бездной.

4. БУНТ И КРОВАВОЕ СТЕКЛО

За окном вагона мелькали бесконечные серые стволы деревьев, окутанные плотной пеленой снегопада, превращавшего лес в размытое, монохромное полотно. Снежинки с шипением таяли на нагретых трением стеклах, оставляя мутные дорожки. Внутри плацкартного вагона царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь монотонным стуком колес по неровностям лесной дороги, по которой, вопреки всем законам, мчался состав. Тусклый свет плафонов, затянутых слоем пыли, отбрасывал неровные тени, делая лица оставшихся пассажиров – Алины, Ксении, Вики, Игоря, Ольги, Владислава и Екатерины – еще более изможденными и испуганными. Воздух был густ от запаха страха, пота и старого дерева, пропитанного маслом. Они сидели, сжавшись, избегая взглядов, каждый переваривал унижение и ужас первого «эксперимента», когда Валентина заставила Алину и Ксению совершить немыслимое под угрозой немедленной смерти. Тела девушек, вынужденно отдавшихся друг другу в страстном, стыдливом и отчаянном танце под садистские комментарии невидимого голоса, все еще горели памятью о позоре и неожиданных, предательских вспышках физиологии, вызванных адреналином и чистым инстинктом выживания. Екатерина сидела, выпрямив спину, сжав кулаки на коленях, ее высокие скулы были резко очерчены, а взгляд, устремленный в заснеженную мглу за окном, горел холодным, непримиримым гневом. Она была учительницей истории, человеком принципа, и то, что она увидела и пережила, переполнило чашу ее терпения.

Внезапно знакомый, леденящий душу женский голос, властный и насмешливый, заполнил вагон, льющейся из старых, дребезжащих динамиков под потолком. — Мои милые крысы! Отдохнули? Пора продолжать наше увлекательное путешествие в глубины вашей ничтожности! — Валентина тянула слова, словно смакуя предвкушение. — Второй эксперимент будет для… тебя, Екатерина. Подойди к центру вагона. Сними всю одежду. И начинай танцевать для нас. Медленно. Соблазнительно. Я хочу насладиться твоей… сдержанностью.

Тишина в вагоне стала звенящей. Все взгляды устремились на Екатерину. Она медленно подняла голову. Глаза ее, обычно ясные и умные, сейчас были темными озерами ярости. Она не шевельнулась.

— Ты глухая, сука? — Голос Валентины резко потерял игривость, став металлическим и опасным. — Я сказала: сними одежду и танцуй! Сейчас же!

Екатерина встала. Ее движение было не резким, а исполненным ледяного достоинства. Она повернулась лицом к динамику, откуда лился голос их мучительницы. — Нет, — произнесла она четко, громко, так, чтобы слышали все. Голос ее, обычно ровный преподавательский, слегка дрожал, но не от страха, а от гнева. — Я не ваша игрушка. Я не буду этого делать. Никогда.

— Что?! — Голос Валентины взвизгнул от неожиданности и бешенства. — Ты отказываешься?! Ты, жалкая человеческая тварь, смеешь отказывать МНЕ?!

— Да, — ответила Екатерина просто, ее взгляд скользнул по огнетушителю, висевшему в стальном держателе у двери, ведущей в тамбур. Красный баллон казался единственным твердым предметом в этом кошмаре. — Я не ваша. И я не буду участвовать в ваших извращенных играх.

Истерический, нечеловеческий вопль Валентины разорвал воздух. — АААРГХ! Знаешь, какую боль ты мне причиняешь, стерва?! Как ты СМЕЕШЬ?! Кто ты такая, чтобы говорить мне НЕТ?!

Екатерина не слушала. Ее тело, напряженное как тетива, метнулось к двери. Длинные русые волосы развевались за ней. Она схватила тяжелый огнетушитель обеими руками, с трудом вырвав его из креплений. Ее пальцы впились в холодный металл.

— Останови ее! — завопил Владислав, вскочив, но было поздно.

Екатерина, сжав зубы, занесла огнетушитель над головой и со всей силы обрушила его на ближайшее окно вагона. Громкий, резкий удар эхом отозвался в деревянных стенах. Стекло дрогнуло, покрылось паутиной трещин, но выдержало.

— НЕТ! — завизжала Валентина. — Прекрати! Ты РАНИШЬ меня!

Екатерина замахнулась снова. Мускулы на ее руках напряглись под тонкой тканью блузки. — Вот тебе за Алину и Ксению! — крикнула она хрипло и ударила снова. Трещины углубились, побежали дальше. — Вот тебе за все! За наш страх! За наше унижение! — Третий удар. Четвертый. Она била с ожесточением, с отчаянием человека, которому нечего терять. Плач Ольги, испуганный вскрик Ксении, ругань Владислава – все смешалось в какофонии звуков.

И вдруг, прямо рядом с Екатериной, материализовалась фигура. Это была она сама. Но не живая, гордая учительница. Это была ее зомби-версия. Обнаженная. Тело – соблазнительное, с высокой грудью, узкой талией, округлыми бедрами, безупречное, как мраморная статуя, лишенное даже намека на тление. Но лицо… Лицо было чудовищной маской: кожа стянута в жуткой гримасе, обнажая слишком много зубов, глаза выпучены, полны безумия и ненависти, а пальцы венчали длинные, острые, как бритвы, когти цвета старой кости. От этой пародии на себя, от этого холодного, мертвого совершенства плоти, сочетавшегося с абсолютным уродством лица, веяло леденящим душу кошмаром. Зомби-Екатерина просто стояла, наблюдая, ее грудь мерно вздымалась, но в глазах не было ничего человеческого.

Екатерина на мгновение замерла, увидев это жуткое отражение. Страх сковал ее, но лишь на миг. Ярость пересилила. — Убирайся! — прохрипела она, отшатнувшись, и снова, изо всех сил, ударила огнетушителем по треснувшему стеклу. — УБИРАЙСЯ ОТ МЕНЯ!

Раздался громкий, звонкий хруст. Стекло наконец поддалось, рассыпавшись внутрь вагона сотнями острых, сверкающих осколков. Порыв ледяного ветра, смешанного со снегом, ворвался в вагон, завывая в проломе. Екатерина, потеряв равновесие от удара, сделала шаг вперед, к зияющей дыре.

— ДА! — прошипела Валентина, и в ее голосе было дикое торжество. — Вот и конец твоему бунту, глупая девчонка!

И тогда случилось нечто невообразимое. Осколки стекла, разлетевшиеся по полу и сиденьям, вдруг завибрировали. Они задрожали, как живые, и с нечеловеческой, пугающей скоростью понеслись обратно к разбитому окну. Не просто назад – они сливались, срастались, формируя обратно монолит, как будто пленка с разбитым стеклом прокручивалась задом наперед. Но Екатерина уже была в зоне этого жуткого восстановления. Она вскрикнула, попыталась отпрыгнуть, но было поздно. Острые, движущиеся с огромной скоростью осколки стекла, как бритвенно острые лезвия, пронеслись сквозь ее тело на уровне талии.

Разрезающая боль была мгновенной и чудовищной. Екатерина замерла, ее глаза расширились от непонимания и ужаса. Она взглянула вниз. Верхняя часть ее тела начала медленно, почти грациозно, съезжать вниз по невидимой наклонной плоскости, обнажая страшный, ровный разрез, из которого хлынула алая, горячая кровь, брызгая на деревянный пол, на обивку сидений, на ее собственную зомби-копию, стоящую рядом. Нижняя часть осталась стоять у окна на секунду, прежде чем рухнуть. Зомби-Екатерина наблюдала с той же жуткой, застывшей улыбкой. Тело живой Екатерины, разрезанное пополам, бесформенной массой сползло на пол, заливая его кровью, а затем… просто исчезло. Растворилось в воздухе, как будто его и не было. Вместе с ним исчезла и зомби-версия. В вагоне остался только резкий запах железа, зияющая дыра в окне, мгновенно затянувшаяся новым, целым стеклом, и оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием оставшихся в живых и воем ветра, который теперь казался приглушенным, будто стекло было всегда целым.

Владислав, железнодорожник, видавший виды, человек, цинично не веривший в мистику до этого дня, наблюдал за казнью Екатерины с окаменевшим лицом. Когда тело исчезло, что-то в нем сломалось. Его седые волосы всклокочены, глаза налиты кровью. — Твою мать! — заревел он хрипло, срываясь с места. Голос его, всегда грубоватый, теперь был чистым воплем безумия и ярости. — Да я тебя… Сука! Тварь! — Он не видел смысла, не видел выхода, видел только кровь Екатерины и жуткую несправедливость. Он ринулся вперед, не разбирая дороги. Его тяжелый сапог со всей силы пнул откидной столик у бокового дивана – дерево хрустнуло, столик отлетел, ударившись о стену. Он пинал следующий, снося все на своем пути, как бешеный бык. — Я тебя найду! Я тебя разнесу в щепки! — Он рванулся к двери в тамбур, ведущей в следующий вагон. Дверь была заперта. Он начал бить в нее плечом, кулаками, отчаянно, с бессмысленной яростью. — Открой! Открой, тварь! Я тебе покажу! — Его удары были тяжелыми, но дверь, казалось, была частью самого поезда, непоколебимой.

Он отчаянно рванул ручку, и вдруг дверь поддалась, распахнувшись. Не раздумывая, обезумевший от ужаса и гнева Владислав ворвался в соседний купейный вагон. Здесь было темнее, тише. Запах пыли и старого дерева смешивался с едва уловимым ароматом чего-то сладковато-гнилостного. Он остановился, тяжело дыша, озираясь. И тут он увидел Ее. Она стояла в проходе между купе, загораживая путь. Зомби-Екатерина. Та самая, что наблюдала за гибелью живой женщины. Совершенно обнаженная, с упругими, соблазнительными грудями, тонкой талией, изгибами бедер, которые в иной ситуации могли бы свести с ума. Но лицо… То же жуткое, искаженное безумием лицо с оскаленными зубами и выпученными, невидящими глазами. И длинные, острые когти на пальцах, которые сейчас медленно поднимались к его горлу. Она улыбалась. Широко. Нечеловечески широко.

— Н-нет… — успел прохрипеть Владислав, отшатываясь. Но зомби была быстрее. Холодные, невероятно сильные руки обвились вокруг его шеи. Он почувствовал невероятную мягкость и упругость ее груди, прижавшейся к его спине – жуткий контраст с леденящей хваткой и остротой когтей, впивающихся в кожу. Он попытался крикнуть, отбиться, но ее хватка была как стальной обруч. Когти глубоко вонзились в шею. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел. Его глаза вылезли из орбит, лицо начало багроветь. Он бил локтями назад, но они встречали только податливую, холодную плоть, которая, казалось, не чувствовала ударов. Из динамиков в купейном вагоне заиграла какая-то странная, визгливая электронная музыка, заглушая его предсмертные хрипы. Его тело дергалось в последних судорогах, ноги беспомощно били по полу. Зомби-Екатерина, не переставая улыбаться своей жуткой улыбкой, смотрела куда-то поверх его головы, наслаждаясь процессом удушения, передавая ощущения своей госпоже. Наконец, тело Владислава обмякло. Зомби отпустила его, и он рухнул на пол купейного вагона как тряпичная кукла. Через секунду его тело, как и тело Екатерины, растворилось в воздухе без следа. Зомби-двойник тоже исчез. Музыка стихла.

В плацкартном вагоне, где остались Алина, Ксения, Вика, Игорь и Ольга, царила мертвая тишина. Они слышали яростные крики Владислава, его удары, хлопок распахнувшейся двери… и потом только ту самую странную музыку. Игорь встал, шагнул к двери в тамбур, но та была снова заперта. Он приложил ухо к дереву. Ничего, кроме тишины. Он обернулся к остальным. Его лицо было пепельно-серым. — Его нет, — просто сказал он.

Ольга, сидевшая на своем месте, вся дрожала. Полноватое тело ее сотрясали рыдания, но не только от страха. Когда Екатерину разрезало стеклом, когда хлестала кровь, Ольгу охватило странное, мучительное, неконтролируемое возбуждение. Жар разлился по ее телу, между ног стало влажно и горячо, а на огромной, пышной груди выступили капельки пота, проступившие сквозь ткань блузки. Этот контраст – ужас смерти и предательское тепло внизу живота – был невыносим. Она сжала бедра, пытаясь подавить позорную волну, но тело не слушалось. Теперь, после исчезновения Владислава, это чувство не уходило, а лишь усиливалось, смешиваясь с животным страхом. Она сидела, уставившись в одну точку, ее дыхание было частым, поверхностным, а пальцы судорожно сжимали край сиденья. Она не слышала тихих слов Алины, пытавшейся успокоить рыдающую Ксению, не видела аналитического взгляда Игоря, сканировавшего вагон в поисках слабых мест. Она чувствовала только всепоглощающий страх и странное, липкое, стыдное тепло, разливавшееся по ее телу откуда-то из глубин, зараженное присутствием Валентины. Их осталось пятеро. И поезд, неслышно скользящий по заснеженному лесу, вновь погрузился в зловещую тишину, готовясь к следующему акту насилия.

5. УЧЁНЫЕ У ПОРОГА

Мансардная комната Насти, еще недавно казавшаяся уютным убежищем с книжными полками, заставленными томами Лукьяненко, Беляева и Кинга, и мягким светом настольной лампы на компьютерном столе, теперь висела в воздухе тяжелым предчувствием. За окном, затянутым морозными узорами, властвовала вологодская зима – белые сугробы поглотили пустырь, превратив его в безжизненное лоскутное одеяло, а голые ветви деревьев стучали по стене дома, словно костяные пальцы. Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахом страха и долгого сидения за компьютером, от которого Настя, бледная как снег за окном, с тенью глубоких синяков под карими глазами, оторвалась лишь ненадолго. Она сидела на краю кровати, кутаясь в толстый вязаный плед, подаренный Людой, ее пальцы нервно перебирали бахрому. После транса, во время которого ее пальцы выплясывали на клавиатуре описание унизительного лесбийского шоу Алины и Ксении, а затем – кровавой расправы над Екатериной, она чувствовала себя выжатой и хрупкой, как старое стекло.

Каждое воспоминание о голосе Валентины, о жуткой зомби-копии учительницы, о хлещущей крови и исчезнувших телах, вызывало тошнотворную волну в желудке. Она слышала, как внизу, на кухне, Людмила, пытаясь заглушить тревогу, напевала под нос очередной незамысловатый стишок – на этот раз о «стальном коне», что мчится сквозь метель, явно навеянный ужасом дочери и тревожными разговорами. Голос матери, обычно теплый и жизнерадостный, звучал натянуто, фальшивя на высоких нотах. Где-то снаружи, у котельной, доносился глухой стук и металлический скрежет – Александр колол уголь для котла водяного отопления, который он с такой гордостью когда-то установил. Каждый удар топора по полену отдавался в тишине дома, как удары сердца гиганта.

Дверь в комнату осторожно приоткрылась, пропуская Максима. Сводный брат вошел, снимая очки, чтобы протереть запотевшие линзы краем свитера. Его долговязая фигура казалась особенно угловатой в дверном проеме. Лицо, обычно спокойное и слегка отрешенное за очками, сейчас выражало смесь беспокойства и научного любопытства, которое не могло полностью заглушить страх.

— Ты как? — спросил он тихо, подходя ближе и садясь на стул у компьютерного стола. Его взгляд скользнул по открытому на экране ноутбука документу, где застыли последние строки, описывающие бунт Екатерины. — Мама говорит, ты почти ничего не ела. Саша… — он кивнул в сторону окна, за которым снова раздался удар топора, — …он звонил в Москву. К тому самому контакту. Говорил долго, очень серьезно. Кажется, что-то сдвинулось.

Настя лишь кивнула, втянув голову в плечи, как испуганная птица. Голос ее, когда она заговорила, был тихим и хриплым, словно пересохшим от долгого молчания или крика:

— Макс… она была такая сильная. Екатерина. Отказалась. Пыталась… — Настя сглотнула ком в горле, — …сломать окно. А потом… это… оно появилось. Как она. Но голое. И лицо… лицо было ужасное. И когти. А стекло… оно ее… разрезало. Пополам. И кровь… а потом ничего не осталось. Как будто и не было. — Она закрыла глаза, пытаясь вытереть жуткую картинку, но она врезалась в память с болезненной четкостью. — Владислав… он тоже… я слышала, как он кричал… а потом музыка… и тишина.

Максим помрачнел. Его скептицизм, столкнувшись с реальными, пусть и записанными, но такими подробными и эмоционально заряженными свидетельствами сестры, дал трещину. Он не видел доказательств, но видел Настю, ее подлинный, изматывающий ужас.

— Саша сказал, что они едут, — проговорил он, глядя на нее. — Ученые. Из Москвы. Немка и американец. Специалисты по… ну, по странным штукам. Прибудут сегодня же. Договорились.

Приезд черного внедорожника, резко остановившегося у занесенного снегом дачного дома в СНТ "Содема", стал событием, всколыхнувшим тихое замерзающее существование обитателей. Из машины вышла женщина – доктор Клара Шмидт. Она была подтянута, одета в практичный темный утепленный костюм, не скрывавший стройной фигуры. Короткие, почти мужские светлые волосы были аккуратно уложены, а острый взгляд из-под прямых челки скользил по дому, участку, впитывая детали с холодной аналитичностью. Ее лицо, с резко очерченными скулами и тонкими губами, не выражало ничего, кроме сосредоточенной деловитости. В руках она несла прочный алюминиевый кейс и нечто, напоминающее портативный сканер с антенной.

Следом выбрался мужчина – профессор Джон Картер. Его вид контрастировал с безупречной собранностью Шмидт: бородатый, в круглых очках в тонкой металлической оправе, одетый в несколько помятый пуховик поверх свитера и джинс, он выглядел рассеянным ученым, но его глаза за толстыми линзами горели острым, заинтригованным любопытством. Он нес чемоданчик с приборами и нетерпеливо озирался, будто ожидая увидеть что-то необычное прямо здесь, на заснеженном дачном участке. Александр встретил их у крыльца, его лицо было напряжено, пивной живот подтянут под тяжелым свитером невольной стойкой готовности. Обменявшись короткими, сухими приветствиями (Шмидт – на безупречном, но холодном русском, Картер – на ломаном, но эмоциональном), гостей провели в дом, где запах свежеиспеченных Людой пирожков со смородиной не мог перебить витавшей в воздухе тревоги.

Кабинет Саши, он же гостевая комната, был небольшим, заставленным стеллажами с технической литературой, старыми журналами и сувенирами. Здесь, за столом, покрытым скатертью с вышитыми петухами (работа Людмилы), и развернулось действие. Настя сидела напротив ученых, все еще кутаясь в плед, чувствуя себя лабораторной мышью под их пристальными взглядами. Людмила, пытаясь быть гостеприимной, но не в силах скрыть дрожь в руках, разливала чай по кружкам, ее стихи смолкли, сменившись нервным молчанием. Максим стоял у двери, наблюдая. Александр, опершись о стеллаж, излагал историю с автобусом – таинственное исчезновение рассказа Насти из сети и с компьютера, ее видения, странное состояние после инцидента, все усилившееся с появлением истории про поезд. Его голос был низким, сдержанным, но в каждом слове чувствовалась тяжесть пережитого и отчаяние.

— Мы думали, кошмары пройдут, — говорил он, глядя мимо ученых куда-то в пространство, — но стало только хуже. Этот… голос. Валентина. Поезд. То, что она заставляет их делать… И то, как Настя это пишет. Как будто она там. Видит все. В реальном времени. А потом… как сегодня… впадает в этот стеклянный транс. Словно кукла.

Клара Шмидт слушала, не прерывая, ее пальцы быстро и точно настраивали прибор из кейса – плоский планшет с сенсорным экраном, подключенный к нескольким датчикам на гибких проводах. Ее взгляд, холодный и проницательный, неотрывно изучал Настю.

— Расскажите подробнее о видениях, фрау Анастасия, — обратилась она к девушке, ее русский был безупречен, но лишен тепла. — Что именно вы видите? Слышите? Чувствуете физически, когда пишете? И когда… находитесь в трансе?

Настя вздрогнула от прямого обращения. Она заговорила тихо, запинаясь, описывая тёмно-синий поезд на пустыре, голос Валентины – властный, садистский, наслаждающийся чужой болью и унижением. Она рассказала про зомби – идеальные, соблазнительные женские тела, лишенные запаха тления, но с ужасающе искаженными лицами и длинными когтями. Про то, как Валентина, казалось, чувствовала через них прикосновения, боль, наслаждение. Про принуждение Алины и Ксении к сексу, про отказ Екатерины, про ее зомби-двойника и страшную смерть от стекла. Про ярость Владислава и его исчезновение. Говорила о страхе, который сковывал пассажиров, о стыде и неожиданных, предательских вспышках возбуждения под давлением смертельной угрозы. Во время рассказа о зомби-Екатерине и ее жуткой улыбке, Настя невольно поежилась, а когда упомянула голос Валентины, требующий подчинения, ее пальцы судорожно сжали край пледа.

— Она… она получает удовольствие, — прошептала Настя, глядя в стол. — От их страха. От их боли. От… того, что они вынуждены делать. Через этих… зомби. Она чувствует это. Будто это ее собственное тело.

Картер в это время возился со своим оборудованием – компактным спектрометром и прибором, напоминавшим ЭЭГ, но более миниатюрным и сложным. Его бородатое лицо выражало живой интерес, смешанный со скепсисом, который по мере рассказа Насти постепенно таял.

— Физические ощущения? — переспросил он, поправляя очки. — Тошнота? Головокружение? Ощущение присутствия? Изменение температуры?

— Холод, — ответила Настя. — Сильный холод, когда вижу поезд или слышу ее голос. И… и слабость после. Как будто меня выжали. В трансе… я ничего не чувствую. Совсем. Только пишу. Вижу картинки. Слышу слова. Но мое тело… оно как будто не мое.

— Позвольте, — сказала Шмидт, закончив настройку. Она поднялась и подошла к Насте. — Я наложу датчики. Это не больно. Мы зафиксируем ваши физиологические реакции. Пожалуйста, попробуйте сконцентрироваться на образе поезда. На голосе Валентины. Не сопротивляйтесь видению, если оно придет. Нам нужны данные.

Ее движения были точными, профессиональными. Холодные присоски датчиков прикрепились к вискам Насти, к запястьям, один плоский сенсор был закреплен на груди, под свитером. Шмидт включила свой сканер, тонкий луч света задвигался по телу девушки, а на экране планшета забегали графики и цифры. Картер подключил свои приборы, его экран также ожил.

Настя закрыла глаза, пытаясь сделать то, о чем просила Шмидт. Она вспомнила тёмно-синий блеск тепловоза на пустыре, жуткие таблички "До Вологды - бесплатно!", окна вагонов, за которыми маячили неясные тени. И голос… тот самый, леденящий, властный голос: "Добро пожаловать в мой дом, гнилые людишки!".

— Валентина… — прошептала Настя непроизвольно.

И тут же приборы взбесились. График на планшете Шмидт рванул вверх, зашкаливая, цифры замелькали с бешеной скоростью. Сканер издал тревожный высокий писк. Прибор Картера замигал красными лампочками, спектр на экране его устройства показал резкий всплеск в диапазоне, явно не характерном для нормальной мозговой активности. Сама Настя вздрогнула всем телом, ее лицо исказила гримаса боли и страха, пальцы вцепились в плед так, что костяшки побелели. Она резко открыла глаза, но взгляд ее был невидящим, устремленным куда-то вглубь комнаты, за пределы реальных стен.

— Она говорит… — вырвалось у Насти хриплым шепотом. — Опять… эксперимент… Вика… Игорь… Нет… Не хотят… Она злится… Очень злится…

Картер и Шмидт переглянулись. В главе немки мелькнуло нечто, похожее на азарт первооткрывателя, смешанный с глубокой настороженностью. Картер присвистнул сквозь зубы.

— Господи… Посмотри на этот всплеск, Клара! Это же… это не эпилепсия. Не психоз. Энергия… Чистая энергия!

— Паттерн… — Шмидт не отрывала глаз от экрана, ее пальцы быстро листали вкладки с данными, — …не соответствует ни одному известному человеческому нейрофизиологическому профилю. Это внешнее воздействие. Мощное. Резонирующее с ее… специфической нейронной структурой. — Она посмотрела на Александра и Людмилу, чьи лица были искажены ужасом. — У вашей дочери уникальный мозг, фрау Людмила. Аномально восприимчивый. Но источник сигнала… он не здесь. Он там. В этом поезде. Или в том, что его представляет.

Внезапно Настя вскочила. Датчики, прикрепленные к ней, натянулись, один сорвался. Она не обращала внимания. Ее взгляд был прикован к мансардному окну. Она подбежала к нему, отодвинув занавеску с такой силой, что кольца звякнули. Запотевшее стекло было покрыто морозными узорами, но Настя, казалось, смотрела сквозь них.

— Смотрите! — ее голос был полон леденящего ужаса. — Он здесь! На пустыре!

Все бросились к окну. Александр, Максим, Людмила, Картер. Шмидт осталась у приборов, но ее взгляд тоже был устремлен в ту сторону. За окном, на заснеженном пустыре, среди сугробов и торчащих из-под снега засохших сорняков, четко виден был темно-синий силуэт. Тепловоз ЧМЭ3 и два старых вагона. Совершенно реальных, материальных. Табличка "Сокол — Вологда" висела криво. Ни пара, ни движения – просто стоял, как мрачный памятник. В этот момент смартфон Насти, лежавший на столе рядом с ее кружкой чая, резко погас. Батарея, только что заряженная почти до сотни, показывала ноль. Картер сунул руку в карман своего пуховика и достал свой телефон – экран был черным, мертвым.

— Holy shit… — прошептал он, не сводя глаз с призрачного состава.

— Это невозможно, — пробормотал Максим, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

— Этого просто не может быть…

Люда ахнула и прикрыла рот рукой, ее глаза наполнились слезами. Александр стоял, сжав кулаки, его лицо было каменным, но в глазах горела решимость.

Клара Шмидт аккуратно отсоединила последний датчик от Насти, которая все еще смотрела на поезд, дрожа всем телом.

— Фрау Анастасия, — ее голос звучал теперь с неумолимой ясностью, — господин Картер. Наши предварительные данные… они тревожны. Очень. Нам необходимы глубокие исследования. Специальное оборудование. Наша лаборатория в Подмосковье оборудована всем необходимым для изучения подобных… аномалий. — Она посмотрела на Александра и Людмилу. — Мы настоятельно рекомендуем немедленно доставить Анастасию туда. Каждая минута промедления может быть критичной. И опасной. Для нее. И, возможно, для окружающих. Этот феномен… он активен. И он связан с ней напрямую.

Настя медленно обернулась от окна. Поезд на пустыре начал таять, расплываясь, как мираж на жаре, и через несколько секунд исчез, оставив только пустынный снежный покров. Но выражение ужаса на ее лице не исчезло. Оно сменилось новой, леденящей душу мыслью: лаборатория. Клетка. Исследования. Что они там найдут? Что она там найдет в себе? Александр перевел тяжелый взгляд с исчезнувшего призрака поезда на бледное лицо дочери, затем на строгие лица ученых. Он глубоко вздохнул, и в его глазах читалось только одно: другого выбора нет.

— Собирайтесь, — глухо сказал он Людмиле. — Едем. Сейчас же.

6. СТАЛЬНЫЕ ОБЪЯТИЯ И КРОВАВЫЙ ДУШ

Поезд, этот синий призрак, ревущий в ночи, давно покинул иллюзию рельсов и теперь продирался сквозь глухую, заснеженную чащу. Снег, густой и неумолимый, хлестал по мутным окнам вагона плацкарта, за которыми мелькали лишь черные силуэты елей, похожие на застывших великанов. Внутри пахло сырым деревом, металлом и чем-то еще – страхом, впитавшимся в обивку сидений. Тусклый свет оставшихся ламп отбрасывал зыбкие тени, делая знакомые очертания вагона чужими и угрожающими. Напряжение висело в воздухе густым, удушливым туманом. Пятеро выживших – Алина, Ксения, Вика, Игорь и Ольга – сидели, сжавшись, каждый в своем углу молчания, избегая взглядов, словно боясь спровоцировать невидимого палача. Влажный холод пробирал до костей, смешиваясь с холодом внутренним.

Внезапно знакомый, леденящий душу голос, на этот раз звучавший почти игриво, заполнил пространство, вырываясь из невидимых динамиков: — Ах, мои милые крысы! Запачканные страхом и… другими выделениями. Непорядок! Пора освежиться! — Почти одновременно с этими словами в потолке вагона, прямо над проходом, с шипящим звуком открылись несколько круглых отверстий. Оттуда хлынули струи теплой воды, образуя импровизированный душ. Пар поднялся кверху, создавая призрачную завесу между рядами сидений. — Раздевайтесь! И помойтесь! Все до единой, до единого! Чистота – залог… дальнейших экспериментов! — приказала Валентина, и в ее голосе явственно слышалось сладострастное предвкушение унижения.

Паника, мгновенная и всепоглощающая, охватила Вику. Спортивная, с пышной грудью, подчеркнутой мокрой от страха и пота футболкой, она вскочила, отпрянув от падающей воды. Ее лицо, обычно решительное, исказил ужас. — Нет! — вырвалось у нее хрипло. — Я не буду! Ни раздеваться, ни мыться тут! Это безумие! — Она озиралась, ища выход, рациональное решение, которое всегда находила раньше. Но здесь, в этом стальном кошмаре, рациональности не было места. Только власть безумия.

Голос Валентины мгновенно потерял всякую игривость, став ледяным, как сталь: — Гадкая девчонка! Непослушная! Ты портишь мою чистоту! — В тот же миг пол под ногами Вики, казавшийся прочным металлом, с жутким скрежетом разверзся. Из зияющей черноты, как клыки адского зверя, молниеносно выстрелили несколько толстых, заостренных металлических штырей. Они вонзились в Вику снизу – в бедра, живот, грудь – с чудовищной силой, подбрасывая ее легкое тело вверх, как марионетку на жутких прутьях. Крик, короткий, раздирающий, обрывистый, замер в воздухе. Глаза Вики, широко распахнутые от непонимания и невероятной боли, на миг встретились с потрясенным взглядом Игоря. Алая кровь, теплая и живая, фонтаном хлынула из ран, смешиваясь с падающей сверху теплой водой душа, окрашивая ее в розовый цвет и стекая ручьями по стальным штырям на черный провал в полу. Тело дернулось в последней судороге и… растворилось, исчезло, как будто его и не было. Зияющая дыра в полу с грохотом сомкнулась, оставив лишь лужицу быстро растекающейся розовой воды и запах железа, перебивающий все остальные. Тишина воцарилась гробовая, нарушаемая только шипением воды и тихими всхлипываниями Ксении. Выживших осталось четверо. Смерть Вики, столь быстрая и нелепая, повисла в воздухе тяжелым, кровавым уроком.

— Теперь… — голос Валентины вернулся, снова обретя сладострастные нотки, но теперь в нем явственно звучала угроза. — Остальные. Разделись. Помойтесь. И пусть это будет… тщательно. А потом… — Пауза, наполненная леденящим предвкушением. — Потом ты, мальчик-очкарик, — голос обратился к Игорю, который сидел бледный, сжав кулаки, его аналитический ум впервые полностью парализован ужасом, — и ты, рыжая пышка, — это было обращено к Ксении, которая всхлипывала, прижимая руки к своей очень большой груди, как будто пытаясь спрятаться, — займетесь любовью. Прямо здесь. На глазах у подружек. — Игорь вздрогнул, как от удара. Ксения вскрикнула, прижав ладонь ко рту. — Если откажетесь, или не доставите мне должного удовольствия… — Голос стал шепотом, от которого кровь стыла в жилах, — следующей будет Ольга. Или Алина. Выбирайте. —

Угроза, висящая над Ольгой и Алиной, сломила последние проблески сопротивления. Дрожащими руками, под струями теплой воды, которая теперь казалась ледяной, они начали снимать с себя мокрую, грязную одежду. Ольга, полноватая, с короткими каштановыми волосами и очень большой грудью, делала это с опущенной головой, ее тело сотрясали судорожные всхлипы, груди колыхались при каждом движении. Алина, стройная, с длинными темными волосами, стиснув зубы, старалась делать все быстро, механически, ее взгляд был устремлен в пустоту, пытаясь отключиться от унижения. Ксения, рыжая, низкорослая, с не менее пышной грудью, плакала открыто, крупные слезы смешивались с водой душа, стекая по ее щекам и телу. Игорь, худощавый, очкастый, раздевался последним, его движения были скованными, а взгляд избегал смотреть на обнажающихся девушек. Вода струилась по их телам, омывая грязь и следы пережитого кошмара, но не смывая страха и стыда. Ольга и Алина, промокшие и дрожащие, отвернулись, уткнувшись лицами в холодную металлическую стенку вагона, когда Игорь и Ксения остались наедине под шипящими струями воды.

Ксения стояла, обхватив себя руками, пытаясь прикрыть наготу, ее рыжие волосы, темные от воды, прилипли к лицу и плечам. Глаза, красные от слез, смотрели на Игоря с немым ужасом и мольбой. Игорь подошел, его лицо было маской отрешенности.

— Прости… — прошептал он хрипло, сам не зная, кого просит – Ксению, Вику, себя.

Он коснулся ее плеча. Девушка вздрогнула всем телом, как от удара током, но не отпрянула. Страх за Ольгу и Алину был сильнее личного отвращения. Игорь осторожно, почти не глядя, отвел ее дрожащие руки в стороны, обнажая ее полную, упругую грудь с темно-розовыми, напряженными сосками. Его собственное тело отказывалось слушаться, разум протестовал, но где-то в глубине, под давлением смертельной угрозы и дикого адреналина, пробуждалась чуждая, животная реакция. Валентина где-то захохотала – низко, влажно, наслаждаясь их мукой через невидимые нити контроля.

Он притянул Ксению к себе. Их мокрые тела слиплись. Первое прикосновение было холодным и чужим. Ксения зажмурилась, слезы продолжали течь. Игорь наклонился, его губы нашли ее шею, затем сползли к груди. Он взял сосок в рот, ощущая его упругость и солоноватый привкус слез и воды. Ксения вскрикнула – не от удовольствия, а от шока, от невыносимости происходящего. Но ее тело, преданное гормонами стресса, отозвалось предательским теплом, разлившимся по животу. Игорь чувствовал это, чувствовал, как ее грудь тяжелеет в его руке, как сосок твердеет на его языке, и это лишь усиливало его внутренний разлад. Отвращение боролось с примитивной физиологией выживания. Его руки скользнули вниз, по ее мокрой спине, ягодицам, нащупали влажную щель между ног. Ксения задрожала, ее ноги подкосились.

— Нет… пожалуйста… — простонала она, но руки ее бессильно обвисли.

Он подхватил ее, прижал спиной к мокрой, холодной стенке вагона. Его пальцы нашли ее клитор, скользкий и набухший от принудительного возбуждения. Ксения застонала, запрокинув голову, ее тело выгнулось в противоестественной смеси страха и внезапного, неконтролируемого спазма удовольствия. Валентина заурчала одобрительно где-то в динамиках. Игорь вошел в нее резко, чувствуя, как ее влагалище сжимается вокруг него в судорожном спазме. Ксения вскрикнула от боли и неожиданного, глубокого проникновения. Началось механическое движение. Стук его бедер о ее мокрую плоть сливался со стуком колес о неровности лесной дороги. Ксения, прижатая к стене, металась между болью, стыдом и вспышками чисто физиологического экстаза, который вырывался из нее непроизвольными стонами и конвульсивными сжатиями внутренних мышц. Ее груди колыхались в такт толчкам, вода стекала по ним ручьями. Игорь, стиснув зубы, сосредоточился на ритме, на необходимости достичь того, чего требовала Валентина – трех оргазмов. Он видел, как лицо Ксении искажается то от муки, то от вспышки наслаждения, и это сводило его с ума. Его собственное возбуждение, подстегнутое адреналином и жуткой обстановкой, нарастало волнами. Первый оргазм Ксении накатил внезапно – ее тело затряслось в судорогах, она закричала, вцепившись ногтями ему в спину. Вслед за ней, почти сразу, конвульсивно выплеснул накопленное напряжение и Игорь, сдавленно застонав, чувствуя, как его разрывает на части стыд и физиологическое облегчение. Вода лилась на них, смывая пот и сперму, но не смывая грязи происходящего. Валентина ликовала.

Отдышавшись, Игорь отступил. Ксения сползла по стене на пол, свернувшись калачиком, ее тело все еще мелко дрожало от пережитого шока и остаточных спазмов. Игорь отвернулся, чувствуя тошноту. Но приказ был точен: три оргазма. И он, сжав кулаки, снова подошел к дрожащей девушке, поднимая ее. Второй раунд был еще более механическим, отстраненным. Ксения почти не сопротивлялась, ее стоны стали тише, глубже, почти бессознательными. Ее тело, наученное первым разрядом, быстрее откликалось на стимуляцию. Игорь, отключив разум, действовал как автомат, сосредоточившись только на движениях и реакции ее тела. Второй оргазм Ксении был тихим, глубоким стоном, волной пробежавшей по ее животу и бедрам. Игорь сдержал свой, оттягивая его. Третий раз был адом. Ксения плакала беззвучно, ее тело отвечало на прикосновения с болезненной чувствительностью. Когда третий, сильнейший оргазм наконец вырвал у нее пронзительный, сдавленный крик, за ним последовал и Игорь, извергаясь в нее с чувством глубочайшего падения. Он отшатнулся, едва удерживаясь на ногах, его очки запотели, дыхание сбилось. Ксения лежала на мокром полу, без сил, всхлипывая, вода из душа лилась ей прямо на лицо. Три. Цифра была выполнена.

За перегородкой сидений, прижавшись спиной к холодному металлу, сидела Ольга. Она слышала все: резкие вскрики Ксении, тяжелое дыхание Игоря, хриплые стоны, стук тел, шипение воды. Сначала это вызывало лишь новый прилив страха и отвращения. Но постепенно, исподволь, как яд, в ее сознание начало просачиваться что-то иное. Воспоминания о собственном унижении под душем, о жутком взгляде невидимого надзирателя, о том, как ее большая грудь колыхалась на виду… И странное тепло начало разливаться у нее внизу живота. Оно было нежеланным, постыдным, но… неодолимым. Образы, которые она старалась выкинуть из головы – голые, соблазнительные тела зомби Валентины, звуки, доносящиеся из-за перегородки, – смешались в ее воспаленном воображении. Страх трансформировался в извращенное возбуждение. Ее рука, дрожа, медленно опустилась между собственных полных бедер. Пальцы нашли влажную щель под курчавыми каштановыми волосами. Она закусила губу, пытаясь подавить стон, когда прикоснулась к чувствительному бугорку клитора. Глаза ее были закрыты, но в темноте за веками мелькали жуткие улыбки секс-зомби и слышался влажный хохот Валентины. Ольга, забыв обо всем – о страхе, о смерти Вики, о плене, – начала тайно, отчаянно мастурбировать, подчиняясь темной искре, зажженной в ней самой Валентиной. Ее дыхание участилось, грудь тяжело вздымалась.

Поезд, насытившийся новой порцией страха, боли и извращенного экстаза, рванул вперед с удвоенной скоростью, рассекая снежную мглу. Огни ночной Вологды уже мерцали где-то впереди, на горизонте, как огни другого, не менее страшного мира. Валентина, впитывая ощущения через тела своих жертв и разгоряченное сознание Ольги, сладострастно вздохнула в динамиках. Путь к финалу был открыт.

7. КЛЕТКА

Мансардная комната с видом на заснеженный пустырь, запахом книжной пыли и материнских пирогов, осталась далеко позади, словно сон. Вместо нее – стерильный кошмар. Глубоко под землей, куда их привезли на бронированном фургоне с затемненными стеклами после нервной, почти безмолвной дороги, раскинулась лаборатория, похожая на декорации к фантастическому фильму, от которого веяло ледяным ужасом реальности. Повсюду сиял холодный металл, белый пластик и стекло, отражавшее тусклый свет люминесцентных ламп. Воздух гудел низким гудением мощных генераторов и был пропитан запахом озона, антисептика и чего-то еще – неосязаемого, но тревожного, как статическое электричество перед грозой. По коридорам с бесшумной быстротой перемещались люди в белых халатах, их лица были сосредоточены и бесстрастны. Александр, Людмила и Максим шли за Кларой Шмидт и Джоном Картером, чувствуя себя чужаками в этом царстве холодного разума, подавленные масштабом и бездушной технологичностью. Люда бессознательно сжимала руку Саши, ее привычные стишки замерли на губах, уступив место немому страху. Максим, обычно скептичный и рассудительный, молчал, впитывая каждую деталь, его взгляд за стеклами очков был острым и встревоженным. Саша шагал тяжело, его лицо было каменной маской решимости, но в глазах читалась та же животная тревога, что и во время истории с автобусом. Они шли к клетке для дочери.

Целью был Изолятор. Камера, расположенная за серией шлюзов с мигающими красными огнями и герметичными дверьми, открывавшимися с шипящим звуком сжатого воздуха. Когда последняя дверь отъехала в сторону, взору открылось помещение, похожее на сцену абстрактного театра. Центр его занимала прозрачная цилиндрическая капсула из толстого, слегка матового стекла или пластика, опоясанная кольцами мерцающих медных катушек и испещренная датчиками. Внутри капсулы – только простое кресло, похожее на стоматологическое, и Настя. Она сидела, пристегнутая мягкими ремнями за запястья и лодыжки, бледная, как снег за окном ее мансарды. На ней была простая серая одежда без застежек. Ее огромные карие глаза, обычно такие живые и немного мечтательные, теперь были широко распахнуты, полые, лишенные фокуса, устремленные в какую-то внутреннюю бездну. Она казалась уменьшенной, хрупкой, как сломанная кукла, помещенная под колпак музея ужасов. Вокруг капсулы, за пультами с мерцающими экранами и графиками, стояли Клара и Джон. Клара Шмидт, с ее короткими светлыми волосами и безупречно прямым халатом, излучала холодную концентрацию хищника. Ее пальцы летали над сенсорными панелями портативного сканера, похожего на причудливый пистолет. Джон Картер, бородатый, в круглых очках, наблюдал за основным экраном, где прыгали линии энцефалограммы и какие-то сложные энергетические спектрограммы, его выражение лица колебалось между скептическим интересом и нарастающим изумлением.

— Начинаем базовое сканирование в условиях подавления внешних полей, — отчетливо прозвучал голос Клары, лишенный эмоций, как чтение протокола. Она навела сканер на Настю через прозрачную стену капсулы. Прибор зажужжал тонким звуком. — Энцефалограмма показывает гиперактивность височных долей и гиппокампа… нехарактерные паттерны синхронизации. Сверхнизкочастотные колебания… — Она взглянула на экран Джона. — Джон? Энергетический фон?

— Зашкаливает, Клара, — ответил американец, поправляя очки. Его голос дрогнул от волнения. — Мы фиксируем мощный когерентный выброс… не электромагнитный, не гравитационный… что-то совершенно иное. Смотри! — Он ткнул пальцем в экран, где среди хаоса линий начала вырисовываться контрастная, темная, почти черная фигура. Она была нечеткой, колеблющейся, как тень под водой, но явно антропоморфной и невероятно плотной на фоне остальных показаний. Она словно висела в пространстве капсулы, частично перекрывая сидящую Настю. — Это… это оно? То, что связано с поездом?

— Не только, — Клара подошла ближе к экрану, ее строгое лицо озарилось холодным светом монитора. — Паттерн этой энергии… Он перекликается с данными сканирования самой Насти. Есть родственные черты. И… что-то еще. Чужеродное, но связанное. Источник?

— Отец, — хрипло выдохнул Александр, стоявший с семьей за стеклянной перегородкой, отделявшей операторскую от самой камеры изолятора. Его кулаки были сжаты. — Эдуард. Он говорил о связи… о даре…

Именно в этот момент Настя в капсуле вздрогнула, словно от удара током. Ее остекленевший взгляд на миг прояснился, наполнившись животным ужасом. Она резко выгнулась в ремнях, ее рот открылся в беззвучном крике.

— Выходит… — прошептала она, и голос ее был чужим, полным ледяного ветра. — Оно… выходит… Холодно…

Клара мгновенно среагировала:

— Фиксируем резонансный скачок! Энергия концентрируется! Джон, усиль экранирование!

Но было поздно. Из Насти, точнее, из пространства вокруг нее в капсуле, начало выходить нечто. Невидимое глазу, но четко видимое на экранах приборов. Темная фигура на мониторе Джона сгустилась, стала резче, приобретя более четкие, почти человеческие очертания, но лишенные всякой человечности – это была тень страха, воплощенного кошмара. В воздухе операторской запахло озоном еще сильнее, а в самой капсуле иней мгновенно заплел прозрачные стены изнутри. Настя судорожно билась в ремнях, ее дыхание стало прерывистым, хриплым, на лбу выступила испарина, мгновенно замерзающая в ледяные кристаллики. — Мама… пахнет папой… ледяным… — вырвалось у нее в промежутке между судорогами.

— Боже мой… — Людмила прижала ладони ко рту, ее глаза наполнились слезами ужаса. Максим молча обхватил ее за плечи, его собственное лицо было мертвенно-бледным.

— Анализ ДНК готов! — прокричал один из лаборантов у бокового терминала. — Профессор Шмидт, доктор Картер! Вы не поверите! Маркеры в локусах 7q31 и 12p13… они… они нечеловеческие! Совершенно неизвестные последовательности!

— Подтверждаю, — Клара даже не обернулась, ее взгляд был прикован к сканеру и темной фигуре на экране. — Генетическая аномалия. Не объяснима естественными мутациями. Джон, смотри! Энергетический паттерн этой сущности… он имеет вкрапления, идентичные этим нечеловеческим маркерам ДНК Насти! И… второй компонент. Более древний, деструктивный.

— Отец… — повторил Саша, и в его голосе звучало не только понимание, но и горечь. — Он передал ей это… эту… силу. И эту… тварь.

— Не просто передал, — Джон указал на экран, где темная фигура теперь явно разделялась на два переплетенных, но различимых потока: один – чуть светлее, пульсирующий в такт энцефалограмме Насти, другой – абсолютно черный, холодный, инопланетный. — Часть этой энергии… она есть он. Прямая проекция или фрагмент. А другая часть… это производное дара Насти, ее собственный кошмар, материализованный и усиленный этой связью. Они связаны!

И тогда Сущность – этот сгусток аномальной энергии, часть Эдуарда и часть порожденного Настей ужаса – словно осознала свое заточение. Темная фигура на экране дернулась, сжалась, а затем рванулась к стенке капсулы с невероятной силой. В реальном пространстве ничего не было видно, но толстые, ультрапрочные стенки изолятора вдруг зазвенели, как тонкое стекло под ударом. По матовой поверхности побежала паутина микротрещин. Лампы в самой капсуле и в операторской мигнули раз, другой, а затем погасли, погрузив все на долгую, леденящую душу секунду в кромешную тьму, нарушаемую только бешеным писком тревоги приборов и сдавленным вскриком Людмилы. Когда аварийное освещение залило помещение тусклым красным светом, стало видно, как Сущность внутри капсулы бешено металась, бросаясь из стороны в сторону, каждый удар отдавался глухим гулом в металле основания и заставлял мигать красные аварийные лампы по периметру. Иней на стенках капсулы превратился в толстый слой льда. Настя закатила глаза, ее тело обмякло в ремнях, только судорожные подергивания выдавали запредельную нагрузку.

— Она пытается вернуться! — закричала Клара, впервые потеряв ледяное самообладание. — К источнику! К Насте! Усильте экранирование на максимум!

— Мы на пределе! — ответил Джон, его пальцы летали по клавиатуре. — Энергопотребление зашкаливает! Система может не выдержать!

— Не дайте ей вырваться! — рявкнул Александр, делая шаг вперед, к стеклу, за которым бушевала невидимая буря, угрожающая его дочери. Его лицо в красном свете было похоже на лик древнего воина, столкнувшегося с нездешним злом. Людмила плакала беззвучно, прижимаясь к Максиму. Максим же смотрел не на бьющуюся сущность, а на сестру в капсуле, и в его глазах, помимо ужаса, впервые горел огонь не скепсиса, а яростного, бессильного желания понять и помочь. Лаборатория, это царство разума и технологий, трещала по швам под натиском того, что лежало за гранью понимания, а клетка для дара грозила стать общей могилой. Мигающие красные огни отсчитывали секунды до возможной катастрофы.

8. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Холодный мрак леса расступился, уступив место призрачному сиянию ночного города. За мутными, заляпанными грязью и следами недавнего душа окнами вагона плацкарта замелькали редкие уличные фонари, затем – расплывчатые очертания промзон, складов, и наконец, ярко освещенные перроны и узнаваемый силуэт вокзала Вологда-1. Огни, теплые и манящие в иной жизни, сейчас казались лишь декорациями к новому акту кошмара. Поезд, этот синий призрак, беззвучно скользил по подъездным путям, его движение стало плавным, почти торжественным, как шествие к эшафоту. Внутри вагона царил хаос, пахнущий потом, страхом, сексом и металлической остротой крови, не до конца смытой водой.

Оставшаяся одежда была скомкана, брошена под сиденья. Алина, стройная, с бледным лицом и темными прядями мокрых волос, прилипших к шее, сидела, обхватив колени, ее взгляд был пуст, устремлен в никуда. Ксения, рыжая, низкорослая, с огромной грудью, на которой еще виднелись красные следы от грубых пальцев Игоря, дрожала мелкой дрожью, тихо всхлипывая, прижимаясь к холодной стенке. Игорь, худощавый, в разбитых очках, стоял у окна, его лицо под слоем грязи и усталости было каменной маской отчаяния. Ольга же, полноватая, с короткими каштановыми волосами и все еще пышной грудью, колыхавшейся при каждом неровном вздохе, металась между ними, ее глаза бегали, полные остаточного возбуждения от подглядывания за их мукой и нового, нарастающего ужаса. Она пыталась привести в порядок свой мятой свитер, но руки дрожали слишком сильно. Воздух был густ от немого вопроса: что дальше?

Ответ пришел немедленно, обрушившись на них, как удар хлыста. Голос Валентины, на этот раз звучавший с ледяной, нечеловеческой торжественностью, заполнил вагон, заглушая даже стук колес: — Мои дорогие… мы прибываем. Но перед финальным аккордом… перед вашим… освобождением… — Пауза, натянутая, как струна. — Требуется завершить Триаду. Последний эксперимент. Финальный. — В ее голосе зазвучала сладострастная нотка, от которой кровь стыла в жилах. — Оргия. Здесь и сейчас. Участвуют: Алина, Ксения, Игорь… и мои верные слуги. Встречайте!

Пространство вагона как будто сжалось, а затем разорвалось. Из воздуха, из теней под сиденьями, прямо посреди прохода, материализовались три фигуры. Секс-зомби. Образы Екатерины, Вики и… Ольги. Тела их были соблазнительны до неприличия: высокие груди с налитыми, темными сосками, тонкие талии, округлые бедра, гладкая кожа, лишенная малейшего изъяна. Но лица… Лица были жуткими пародиями на оригиналы. Кожа натянута до синевы, рты растянуты в вечных, беззубых оскалах, глаза – пустые, светящиеся слабым зеленоватым светом впадины. А пальцы рук венчали длинные, острые, как бритвы, когти, поблескивавшие в тусклом свете. Они стояли совершенно неподвижно, бездыханные куклы с телами богинь и лицами демонов, от них веяло холодом могилы и странной, одурманивающей сладостью тления, смешанной с запахом озона. Особенно кошмарно выглядела зомби-Ольга – точная копия ее пышного тела, но с искаженным, злобным ликом.

— Нет! — крик Ольги, настоящей, живой, разорвал гнетущую тишину. Она отпрянула, вжавшись спиной в стену вагона, ее глаза, широкие от ужаса, метались между жуткой пародией на себя и пустыми глазницами зомби-Екатерины. — Это… это кошмар! Я не… я не буду этого! Не троньте меня! — Ее голос сорвался на визг. Все ее недавнее, постыдное возбуждение испарилось, оставив только чистый, животный страх перед этим извращенным зеркалом и тем, что требовали.

Голос Валентины прогремел, полный ярости и разочарования, как гром среди ясного неба: — Предательница! Ты осмелилась вкусить моего огня и теперь отрекаешься?! МЕРЗКАЯ ТВАРЬ! —

Не успела Ольга вдохнуть для нового крика, как сиденья вагона по обе стороны от нее ожили. Прочные, обитые дерматином спинки и сиденья внезапно согнулись с жутким металлическим скрежетом, как пасть гигантского зверя. Они сомкнулись на Ольге с чудовищной силой. — ААААРГХ! — хриплый, обрывающийся вопль вырвался из ее сдавливаемой груди. Послышался отвратительный хруст ломающихся ребер, костей таза. Ее полное тело, ее большая грудь были сжаты, искажены, раздавлены в тисках деформированного металла и пластика. Фонтан алой крови брызнул из ее рта и разорванной плоти, забрызгав ближайшие сиденья, пол и неподвижные ноги зомби-Екатерины. Секунда невыносимого напряжения – и сиденья с грохотом разжались. Там, где только что была Ольга, осталась лишь кровавая, бесформенная масса, которая тут же начала быстро растворяться, исчезать, как и тела предыдущих жертв, оставляя после себя только густой медный запах крови и маслянистый холодок смерти. Выживших осталось трое. Три. Число было достигнуто.

— Начинайте, — прошипела Валентина в динамиках, и в этом шипении не было уже ничего человеческого, только голод и власть. — И помните… три. Для каждого. Или следующая смерть будет… изощреннее.

Трое оставшихся, сломленные окончательно смертью Ольги, стояли как вкопанные. Алина медленно подняла голову, ее пустые глаза встретились с горящими впадинами зомби-Вики. Ксения всхлипнула, ее тело затряслось в новой волне истерики. Игорь стиснул зубы, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Сопротивление было немыслимо. Первой двинулась зомби-Екатерина. Ее соблазнительное тело, холодное на ощупь, как мрамор зимой, приблизилось к Игорю. Длинные, острые когти скользнули по его груди, не оставляя царапин, но вызывая мурашки отвращения. Пустые глазницы смотрели в упор. Она прижалась к нему, ее большая, неестественно упругая грудь вдавилась в его торс. Запах тления и озона усилился. Одновременно зомби-Вика, со спортивным телом и жутким лицом, обхватила сзади Алину, ее ледяные руки скользнули по животу девушки к груди, сжав упругие, пока еще теплые груди. Алина замерла, стиснув зубы, ее тело напряглось до предела. Зомби-Ольга, новая, только что материализовавшаяся копия раздавленной, двинулась к Ксении, ее пугающе знакомые пышные формы нависли над рыжей девушкой.

И началось. Не любовь, не страсть. Механический, вынужденный акт отчаяния под дулом незримого пистолета. Игорь, стиснув зубы, отвел зомби-Екатерину к ближайшему сиденью. Его руки, дрожа, скользнули по ее ледяным бедрам, по упругой плоти живота. Зомби была пассивна, лишь ее пустое лицо было повернуто к нему с вечной улыбкой. Когда он вошел в нее, холодное, неестественно узкое влагалище сжалось вокруг него с нечеловеческой силой, вызывая смесь боли и странного, извращенного возбуждения от контраста температур и полного отсутствия отклика на лице партнерши. Ее грудь колыхалась при его толчках, холодные соски терлись о его кожу.

Рядом зомби-Вика, стоя, прижала Алину лицом к холодному окну. Ледяные пальцы с когтями впивались в ее ягодицы, раздвигая их. Алина застонала от боли и унижения, когда зомби-Вика вошла в нее сзади, холодный искусственный член (или нечто его заменяющее, выросшее из плоти) пронзил ее насквозь. Стройное тело Алины выгнулось, ее длинные темные волосы прилипли к запотевшему стеклу, за которым мелькали огни приближающегося перрона. Она видела свое отражение – искаженное страданием лицо и жуткую рожу зомби за спиной. Ее собственные руки бессильно скользили по стеклу.

Ксения, рыдая, отступала от зомби-Ольги, но та настигла ее, повалив на пол между сиденьями. Знакомые, но ледяные и слишком большие груди зомби нависли над ее лицом. Острые когти впились в ее бедра, раздвигая их. Ксения вскрикнула, когда холодное, чуждое существо начало тереться о ее лоно, затем вошло в нее. Она билась в истерике, ее огромная грудь колыхалась, соски набухли от принудительной стимуляции и адреналина, слезы текли ручьями, смешиваясь со слюной на полу. Зомби-Ольга двигалась с мертвенной, неумолимой ритмичностью.

Валентина дирижировала этим адским оркестром. Голос ее звучал в динамиках – повелительный, садистски детализированный, комментирующий каждое движение, каждую гримасу боли или вырвавшегося неконтролируемого стона. Она заставляла их менять позы, партнеров, требуя все новых и новых вариаций. Алину заставили ласкать холодные груди зомби-Екатерины, пока зомби-Вика продолжала ее трахать сзади. Игоря приставили к Ксении, пока зомби-Ольга стимулировала его сзади своими ледяными руками и ртом. Это была не оргия, а конвейер унижения, где живые были лишь марионетками, а мертвые – орудиями пытки и наслаждения для незримой хозяйки.

Оргазмы, которые требовала Валентина, были не взрывами страсти, а мучительными спазмами истощенной нервной системы, выбиваемыми насильно, через боль, страх и неконтролируемые физиологические реакции. Первый у Алины вырвался пронзительным, надрывным криком, когда зомби-Вика укусила ее за плечо ледяными губами. Игорь кончил в Ксению, стиснув зубы, с чувством глубочайшего падения, когда зомби-Ольга провела когтями по его ягодицам. Ксения выдавила из себя тихий, сдавленный стон, ее тело выгнулось дугой под холодным телом зомби, когда пальцы Игоря нашли ее клитор. Второй и третий разы слились в адскую карусель, где тела перемешивались, холод сменялся жаром стыда, а стоны – хриплыми рыданиями. Валентина требовала три – и они, сломленные, выполнили. Алина кончила в третий раз, беззвучно, ее тело билось в судорогах на полу, когда зомби-Екатерина и зомби-Вика одновременно терзали ее груди и клитор. Игорь извергся в холодную, безжизненную киску зомби-Ольги, чувствуя, как его собственное сознание гаснет. Ксения, под телом Игоря и руками зомби-Вики, просто потеряла сознание после третьего, слишком сильного спазма.

Ровно в тот момент, когда последняя судорога сладострастия, навязанного страхом, откатила от измученных тел, поезд плавно остановился. Глухой скрежет тормозов – и тишина. Тишина после ада. Голос Валентины прозвучал в последний раз, нежно, как шелест погребального савана:

— Мои хорошие… вы свободны. Сойдите на перрон. Добро пожаловать в Вологду. — Пауза, наполненная леденящей душу значимостью. — Но помните… вы мои навсегда. Часть Триады. Я всегда найду вас. Всегда.

Шипящий звук – и двери вагона распахнулись, впуская внутрь морозный, пахнущий снегом и углем ночной воздух вокзала.

Алина, Игорь и пришедшая в себя Ксения, окровавленные, в синяках, покрытые следами спермы, пота и слез, не глядя друг на друга, поползли, потом встали и, спотыкаясь, бросились к выходу, к этому глотку морозной свободы. Они вывалились на перрон, падая на холодные, скользкие плитки. Задыхаясь, они подняли головы, инстинктивно оглядываясь на вагон, этот синий гроб на колесах.

В окнах вагона плацкарта, ярко освещенных теперь изнутри, появились три фигуры. Секс-зомби Екатерина, Вика и Ольга. Они стояли, их соблазнительные, идеальные тела были хорошо видны, жуткие лица уродливо улыбались. Ольга-зомби, точная копия только что раздавленной, помахала им на прощание длинными когтями. Екатерина прижала палец с когтем к беззубому рту в жесте "тише". Вика просто скалилась. Они стояли неподвижно, как куклы в витрине ада, смотрящие на вырвавшихся, но не отпущенных. Затем свет в вагоне погас. Когда Алина, Игорь и Ксения моргнули, поезда уже не было. Только пустые рельсы, уходящие в ночную мглу, да леденящий душу шепот в памяти: "Мои навсегда..." Они остались одни на холодном перроне, трое связанных общим кошмаром, с телом, полным боли и стыда, и душой, навсегда отмеченной Валентиной. Огни вокзала горели холодно и равнодушно.

9. ИСТОЧНИК ЗЛА

Лаборатория, еще недавно царство холодного разума и безупречных технологий, трещала по швам. Красное аварийное освещение, мигая, бросало кровавые блики на искрящие щитки управления, перекошенные мониторы и клубы едкого дыма, выползавшие из перегретых блоков. Воздух гудел, как раненый зверь, пропитанный запахом гари, озона и паленой изоляции. В центре этого хаоса, за треснувшим, инеем покрытым стеклом капсулы, бушевала невидимая буря. Сущность – темный сплав части Эдуарда и порождения дара Насти – яростно билась о подавляющие поля, ее энергетические удары сотрясали сам фундамент бункера. Настя, освобожденная от ремней, лежала на полу операторской, накрытая чьим-то халатом, дрожа в полуобморочном состоянии, ее лицо было восковым, дыхание – поверхностным. Людмила, рыдая, прижимала к себе дочь, ее привычный оптимизм раздавлен горем и ужасом. Максим, бледный, но собранный, прижимал ладонь к сестриной щеке, пытаясь что-то сказать. Александр стоял над ними, как скала, но трепет его сжатых кулаков выдавал внутренний ураган. Его взгляд, полный ярости и беспомощности, был прикован к Кларе и Джону.

Немецкая нейробиолог, лицо которой было испачкано сажей, а светлые волосы выбились из строгой прически, лихорадочно вводила данные в уцелевший терминал. Джон Картер, с обгоревшей бородой, пытался стабилизировать энерго-поток, переключая уцелевшие рубильники с трясущимися руками.

— Данные… последние координаты резонанса… — Клара говорила сквозь зубы, ее голос хрипел от напряжения. — Фильтрация помех…

Эпицентр аномалии, связанной с отцовской сигнатурой…

Экран моргнул, выдавая карту Вологодской области. Красная точка пульсировала в глуши, далеко от города.

— Вот! — Джон ткнул пальцем. — Глухая деревня… нет, даже не деревня. Заброшенный хутор. Координаты точные.

— Это он, — хрипло выдохнул Саша, не отрывая взгляда от точки. — Туда ушел. После того как… после всего.

— Мы должны ехать. Сейчас же! — Клара выпрямилась, ее глаза горели холодным научным фанатизмом, смешанным с пониманием смертельной опасности. — Источник этой энергии… Сущность реагирует на него! Она пытается прорваться к нему! Если они соединятся… — Она не договорила, но все поняли. Лампы над их головами снова мигнули, погасли, зажглись вновь, а Сущность в капсуле завыла – низко, пронзительно, словно зовя.

— Собираемся, — рявкнул Александр. — Все, что может пригодиться. Оружие, приборы. Люда, Макс, помогайте Насте. — Он бросил взгляд на дочь, лежащую без сил. — Она поедет с нами. Без нее… мы можем не найти. Или не понять.

Дорога была адом. Бронированный вездеход, предоставленный московскими кураторами проекта, ревел мотором, раскачиваясь на разбитой лесной дороге, уходящей в непроглядную тьму. За окном мелькали лишь черные силуэты елей да белые поля, освещенные фарами. Внутри царило гнетущее молчание, нарушаемое только рычанием двигателя, шипением приборов Клары и Джона, и прерывистым дыханием Насти. Она пришла в себя, но была как восковая кукла – бледная, молчаливая, ее карие глаза смотрели в одну точку, полные невысказанного ужаса и боли от только что обретенного знания о своем отце и себе самой. Людмила держала ее руку, сама не плакала больше, но лицо ее было опустошенным, старым. Максим изучал данные на планшете, пытаясь отвлечься. Саша сидел на переднем сиденье рядом с водителем-охранником, его взгляд был прикован к дороге, челюсть сжата. Клара и Джон непрерывно сверяли показания портативных сканеров, следя за дикой пляской энергетического следа Сущности, которая, казалось, рвалась из лаборатории прямо к ним, чувствуя приближение к цели. Приборы пищали тревожно.

Хутор, вернее, то, что от него осталось, предстал перед ними как видение апокалипсиса. Несколько покосившихся, почерневших от времени и непогоды изб, крыши провалились, окна зияли черными дырами. Скелеты сараев, занесенные снегом. Посреди этого запустения выделялся один дом – чуть покрепче остальных, двухэтажный, с обвалившейся частью крыши, но еще державшийся. Именно к нему вели самые свежие следы на снегу – не человеческие, а будто оставленные чем-то тяжелым, волочащимся. Воздух здесь был мертвенно-тих, не слышно было даже ветра. Запах прелой соломы, гниющего дерева и… чего-то сладковато-тяжелого, неестественного, витал в морозной тишине. Охранники с автоматами заняли позиции, их лица напряжены. Клара и Джон подняли сканеры – экраны залило помехами, затем вырисовался мощный, пульсирующий источник прямо внутри дома.

— Там, — тихо сказала Клара, указывая на зияющий дверной проем, откуда веяло могильным холодом.

— Настя, — Саша обернулся к дочери. Она стояла, опираясь на Максима, ее лицо в свете фар было мертвенно-бледным, но глаза горели странным, болезненным пониманием. — Ты чувствуешь?

Она кивнула, едва заметно.

— Папа… — прошептала она. — Он… страдает. И ждет.

Саша первым шагнул в черный провал двери, за ним – Клара и Джон со сканерами, их приборы бросали на обвалившуюся штукатурку стен, груды мусора и сломанной мебели, узкие пучки света. Пахло плесенью, пылью и все усиливающейся сладковатой гнилью. Настя, поддерживаемая Максимом и Людой, шла следом. Ее дыхание участилось.

Они нашли его на втором этаже, в комнате, где когда-то, возможно, была спальня. Он сидел на краю сгнившей кровати, спиной к ним, глядя в разбитое окно на заснеженный пустырь. Фигура была мужской, одета в потрепанный, но некогда добротный пальто. Седые волосы, знакомый абрис плеч… Но что-то было не так. Неправильно. Он казался не совсем реальным, как смазанная фотография или призрак, не до конца материализовавшийся. Воздух вокруг него дрожал, как над раскаленным асфальтом.

— Эдуард? — Людмила вырвалось имя, голос дрожал, полный надежды и страха.

Фигура медленно повернулась.

Лицо было лицом ее мужа, отца Насти. Но… искаженным. Черты словно плыли, не находя четкости. Глаза – глубоко запавшие, темные, как угольные ямы – светились странным, неземным холодным светом. В них не было ни радости встречи, ни печали – только бесконечная усталость и глубокая, нечеловеческая боль. Улыбнуться он не смог – губы лишь дрогнули, но не сложились в улыбку. Он казался одновременно знакомым до боли и чужим до ужаса.

— Люда… Саша… Настенька… — Голос был его голосом, но звучал как эхо из глубокого колодца, с легким металлическим призвуком. — Максим… И… ученые. — Его взгляд скользнул по Кларе и Джону, их приборам. — Нашли. Значит… она вырвалась? Сущность?

— Кто ты?! — вырвалось у Саши, его рука непроизвольно легла на кобуру пистолета у пояса. — Что ты наделал с Настей?! Что ты за тварь?!

Эдуард (если это был он) медленно покачал головой, движение было неестественно плавным.

— Тварь… Да, пожалуй. — Он поднял руку, посмотрел на нее. Пальцы были почти прозрачными на кончиках. — Не совсем… человек. Никогда им не был. До конца. — Его взгляд упал на Настю. В ее глазах стояли слезы, но не детской обиды, а горького прозрения. — Прости, доченька… Дар… не дар. Проклятье. Мое наследие.

— Междумирье… — прошептала Настя. — Ты говорил маме… когда уходил…

— Междумирье, — кивнул Эдуард, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — Место… между. Тени, сущности… энергии. Я был… скитальцем. Пытался… стать человеком. Полюбил… — Он посмотрел на Людмилу, и в его нестабильных чертах на миг мелькнуло что-то теплое, человеческое. Люда вскрикнула, прижав руку ко рту. — Но суть… нельзя изменить. Часть меня… всегда там. И она… притягивала них.

— Валентину, — сказала Клара не вопросом, а утверждением. Ее сканер дико пищал, направленный на Эдуарда, фиксируя невероятные энергетические выбросы.

— Не имя, — ответил Эдуард. Голос его стал глуше, как будто удалялся. — Титул. Глава… древней Силы. Питается… страхом. Болью. И… — Он сделал паузу, и в дрожащем воздухе повисло тягостное слово: — Плотским экстазом. Насилием над волей. Голод… вечен. Автобус… поезд… брошенные сосуды. Техника. Металл… лучше держит Ее проявления, чем плоть. — Он снова посмотрел на Настю. — Твой дар… моя кровь… открыл Ей дверь. Сильнее, чем я когда-либо мог. Она чувствует тебя… как маяк.

— А Сущность в лаборатории?! — почти крикнул Джон, его прибор показывал запредельные значения. — Это же часть тебя и часть Настиного кошмара!

— Да, — подтвердил Эдуард просто. — И она рвется… ко мне. К источнику. Чтобы… стать сильнее. Чтобы… — Он вдруг резко вскинул голову, его нестабильная фигура дрогнула, стала еще более призрачной. Свет в его глазах вспыхнул ярче. — Близко! Она…!

Он не договорил. В ту же секунду портативные сканеры Клары и Джона взревели оглушительной сиреной, экраны ослепительно вспыхнули белым светом и погасли. Лампочки на приборах охранников лопнули с хлопками. Вездеход снаружи захлебнулся, заглох, его фары погасли. Но самое страшное происходило в лаборатории, за сотни километров. Клара в ужасе схватилась за наушник радиосвязи, в котором раздался нечеловеческий визг и крики.

— Лаборатория! Сущность! Она… она активизировалась! Вырывается! — закричала она, но ее голос потонул в нарастающем гудении.

Воздух вокруг самого Эдуарда заколебался с невероятной силой. Его фигура начала мерцать, расплываться, как изображение на плохом телевизоре. От него исходил холод, заставляя иней немедленно покрывать гниющие стены комнаты. Пол под ногами задрожал. Эдуард протянул руку в сторону Насти – нечеловечески длинную, почти прозрачную.

— Прощайте… — прошептал его голос, уже едва различимый в нарастающем гуле, похожем на рев реактивного двигателя. — Она свободна… Ищет новые… сосуды… —

И он исчез. Не растворился, не растаял – просто перестал существовать в этой точке пространства, как выключенный проектор. Оставив после себя лишь леденящий холод, запах озона и горечи, и гул, который медленно затихал, уносясь куда-то в бесконечность Междумирья. Настя вскрикнула, рухнув на колени. Людмила зарыдала. Александр выругался сквозь зубы. А Клара Шмидт, сжимая мертвый сканер, с ужасом смотрела на пустоту, где только что стоял источник всего кошмара, и слушала дикие крики, доносящиеся из радио-наушника – крики гибнущей лаборатории и двух вырвавшихся на свободу Сущностей. Огоньки приборов окончательно погасли, погрузив заброшенный дом в кромешную, леденящую тьму. Источник зла исчез, но порождение его было уже на свободе, и его голод только начинался.

10. ИСХОД

Лаборатория, еще минуту назад напоминавшая стерильный храм науки, превратилась в адское подземелье. Резкий запах озона и горелой изоляции висел в воздухе густым, едким облаком, смешиваясь с дымом, клубящимся из-под панелей искрящего оборудования. Свет аварийных ламп, мигающих кроваво-красным, выхватывал из полумрака хаотичные картины разрушения: оплавленные корпуса сканеров, экраны мониторов, погасшие навсегда или заполненные бешено мелькающим цифровым шумом, валяющиеся на полу инструменты и обрывки кабелей, похожие на кишки механического зверя. Искры, словно злобные светляки, сыпались с потолка, шипя на мокром от воды из лопнувшего трубопровода полу. Гул аварийных сирен, пронзительный и неумолимый, заглушал все остальные звуки, вдалбливая в сознание одну мысль: бежать.

Клара Шмидт, обычно безупречно собранная, прижимала портативный сканер к груди, ее лицо под короткой светлой челкой было мертвенно-бледным. Ее строгие глаза, лихорадочно бегающие по разрушенному залу, отражали не научный интерес, а первобытный ужас. Она видела то, что зафиксировали приборы в последний миг перед катастрофой: две сгустка чистой, искажающей реальность энергии, вырвавшиеся из камеры-изолятора Насти. Не просто излучение – разумные сущности, порожденные слиянием частицы потустороннего отца и неконтролируемого дара дочери. Одна – темная, холодная, как бездонная космическая пустота. Другая – пульсирующая нечеловеческой силой, сотканная из страхов и видений Насти. Они бились в невидимых стенах камеры, а потом, словно синхронизировавшись с приближением Эдуарда к его земному якорю – тому самому заброшенному дому под Вологдой, – рванули с невероятной силой.

— Mein Gott… — прошептала Клара, глядя, как один из вихрей, темный и неумолимый, пронесся мимо группы перепуганных техников. Он не просто прошел сквозь них – он выжал жизнь. Молодой парень в белом халате вскрикнул, схватился за грудь, его лицо мгновенно посерело, стало восковым, глаза остекленели еще до того, как безжизненное тело рухнуло на пол. Кровь выступила у него из носа и ушей, тонкими струйками. Вторая сущность, яркая и пульсирующая, метнулась к запасному выходу, оставляя за собой след искаженного воздуха и запах озона, усиленный до тошнотворности.

Профессор Картер, его круглая борода и очки заляпаны копотью, стоял, прислонившись к обгоревшей стойке, тяжело дыша. Его скепсис, его рациональный мир физических законов рассыпался в прах. Он видел цифры на экранах перед их гибелью – энергетические уровни, зашкаливающие за любые мыслимые пределы. Он видел их.

— Они уходят… — хрипло произнес он, глядя вслед темному вихрю, растворившемуся в бетонной стене без следа, как будто ее не существовало. — В город. Они ушли в Москву…

Люда, схватившая Настю за плечи, зарыдала, прижимая дочь к себе. Лицо Насти было пустым, отрешенным. Она чувствовала, как что-то огромное и чужое, жившее в ней годами, вырвалось наружу. Пустота, оставшаяся внутри, была ледяной и бездонной. Александр, его лицо искажено яростью и беспомощностью, пытался прикрыть их собой, озираясь на мертвого техника, на дым, на мигающий красный свет. Его рука сжимала увесистую монтировку, выглядящую жалкой игрушкой против только что увиденного.

— Где он? Где Эдуард?! — крикнул Саша поверх воя сирен, обращаясь к ученым. — Что он наделал?!

Максим, бледный как полотно, стоял рядом, не в силах оторвать взгляд от погасших экранов. Он, скептик, требовавший доказательств, получил их сполна. И теперь его мир трещал по швам. Он машинально достал свой смартфон, пытаясь что-то проверить, но экран был мертв.

— Настя… твой рассказ… «Поезд»… — начал он, но Настя уже поняла. Она вырвалась из объятий матери, шагнула к ближайшему рабочему столу, к раскрытому новенькому ноутбуку, подаренному отцом… который оказался не отцом. Экран был черным. Она лихорадочно ткнула пальцем в кнопку питания. Логотип производителя мелькнул на долю секунды, потом экран заполнился хаотичным мерцанием пикселей, и погас окончательно. Она рванула крышку своего рюкзака, стоявшего рядом, достала планшет. Та же картина: мертвый экран. Она открыла приложение соцсети на чудом ожившем телефоне Картера, который тот молча протянул ей. Страница Насти. Профиль. Посты. Рассказ «Поезд»… исчез. Нет ни следа. Как будто его никогда не существовало. Точь-в-точь как раньше пропал «Автобус». Только пустота. Настя опустила руки, телефон со звоном упал на пол. Ее карие глаза, огромные на побледневшем лице, были полы слез, но не горя – шока и окончательного понимания. Эдуард, ее загадочный отец, источник ее дара и ее кошмаров, исчез. Без слов, без прощаний. Он пришел, открыл страшную правду, и растворился, оставив после себя хаос и двух сбежавших чудовищ.

***

Ветер гнал по ночным улицам Москвы мокрый снег с дождем – «чичер», как с отвращением буркнул бы Владислав, если бы был жив. Огни рекламных билбордов и фонарей отражались в лужах, растягиваясь в дрожащие, болезненные блики. В съемной однокомнатной квартире на окраине, куда Алина, Ксения и Игорь добрались на такси, молчаливые и трясущиеся, царила гнетущая тишина, нарушаемая только шумом воды в крошечной душевой кабине. Запах дешевого геля для душа и влажной плитки не мог перебить ощущения, что запах крови, пота, страха и чего-то металлически-чужого въелся в них навсегда. Они стояли в тесном предбаннике, капая на линолеум, избегая смотреть друг другу в глаза. Одежда – та, что удалось наскоро надеть после побега с вокзала, – висела на них мокрыми, грязными тряпками. Алина, высокая, с длинными темными волосами, слипшимися на плечах, обхватила себя руками, пытаясь согреться, но дрожь шла изнутри. Ксения, низенькая, с ярко-рыжими прядями, выбивающимися из-под полотенца, накинутого на голову, всхлипывала, уткнувшись лицом в стенку шкафа. Ее тело, обычно такое пышное и привлекающее взгляды, сейчас казалось маленьким и беззащитным. Игорь, худощавый, в разбитых очках, которые он все время поправлял нервным жестом, молча смотрел на запотевшую дверцу душа. Его аналитический ум, пытавшийся понять механику кошмара в поезде, теперь был пуст. Осталось только тупое, животное переживание произошедшего.

— Я… я не могу это смыть, — прошептала наконец Ксения, ее голос сорвался на рыдании. — Их лица… эти когти… они трогали меня… а я… — Она не договорила, содрогаясь всем телом. Воспоминание о вынужденном сексе с Игорем под угрозой смерти, о холодных прикосновениях зомби, о жутких улыбках в окнах вагона – все это накатило волной тошноты.

— Никто не может, — хрипло ответила Алина. Она отвернулась, глядя в темное окно, за которым моргал неон вывески. — Она сказала. Мы ее. Навсегда. — В ее голосе не было страха, только ледяная, опустошающая констатация факта. Принципиальность и стремление к анализу были сломаны, как огнетушитель в руках Екатерины. Осталась только голая, вывернутая наизнанку правда Валентины.

Игорь резко снял очки, протер мокрые стекла краем мокрой же футболки, снова надел. Его руки дрожали.

— Надо… надо попробовать согреться, — пробормотал он, не глядя на девушек. — Холодно. И… грязь.

Он первым шагнул к душевой, отдернул занавеску. Пар вырвался наружу. Он вошел под струи горячей воды, не раздеваясь, просто встал, опустив голову, позволяя воде литься на него. Алина взглянула на Ксению. Рыжая девушка, всхлипывая, кивнула. Они молча сбросили с себя мокрую, грязную одежду, сковывающую движения и напоминающую о поезде, и шагнули в тесную кабину к Игорю. Горячая вода обжигала кожу, смывая грязь, копоть вокзала, но не смывая внутренней скверны. Они стояли втроем под шумящими струями, их тела – Алины стройное и высокое, Ксении миниатюрное с пышной грудью, Игоря худощавое – соприкасались в тесноте, вода стекала по изгибам, по синякам и царапинам, оставшимся от приключения в стальных объятиях Валентины. Никто не говорил. Только шум воды и прерывистое дыхание Ксении.

Потом Алина резко повернулась к Игорю. Ее глаза, обычно упрямые и аналитичные, горели странным, чужим огнем – отблеском того экстаза боли и унижения, который навязывала Валентина. Она не сказала ни слова. Она схватила его за голову и притянула к себе, грубо прижав свои губы к его губам. В этом поцелуе не было нежности, только ярость, отчаяние и та самая искра принудительного возбуждения, что тлела в них с поезда. Игорь застонал, не в силах сопротивляться нахлынувшей волне. Его руки сами нашли полные, тяжелые груди Ксении, сжимая их, ощущая под пальцами упругость плоти и твердость сосков, выступивших не от желания, а от холода и адреналина. Ксения вскрикнула, но не оттолкнула его. Ее тело ответило предательски знакомым трепетом. Видения зомби с их холодными руками смешались с реальностью горячей воды и мужских прикосновений. Она прижалась спиной к мокрой плитке, ее рыжие волосы прилипли к лицу и шее, а Игорь, оторвавшись от губ Алины, опустился перед ней на колени в луже воды, его губы и язык жадно искали и нашли ее клитор, скрытый в рыжих завитках лобка. Алина, стоя за его спиной, прижималась к нему мокрым животом, ее руки скользили по его груди вниз, ниже, ниже, нащупывая и сжимая его возбужденный член, ее пальцы работали с жестокой, почти механической эффективностью, выжимая из него ответ на ту жестокую физиологию, что требовала Валентина. Ксения закинула голову назад, упираясь ладонями в холодную плитку, ее тело изгибалось в дуге, груди сотрясались от рыданий, смешанных с непроизвольными стонами. Игорь, стиснутый между ними, терял рассудок. Его язык яростно работал над клитором Ксении, его член пульсировал в руке Алины, его спина чувствовала давление ее груди и живот. Это был не секс. Это был ритуал выживших, сплав ярости, отчаяния и глубоко въевшегося яда Валентины. Они двигались в тесноте душа, скользкие от воды и геля, сталкиваясь бедрами, локтями, их стоны и хрипы заглушались шумом воды, сливаясь в один животный гул.

Алина, наконец, оттолкнула Игоря от Ксении, грубо развернула его к себе, накинула свои длинные ноги ему на бедра, направляя его член внутрь себя. Он вошел в нее резко, глубоко, заставив ее вскрикнуть – не от боли, а от того самого сокрушительного, запретного ощущения, что они познали в поезде под угрозой смерти. Она двигала бедрами, поднимая брызги воды, ее пальцы впивались в его плечи, ее темные волосы хлестали по лицу. Ксения, прижатая к стенке, смотрела на них расширенными от ужаса и пробуждающегося возбуждения глазами, ее рука непроизвольно скользнула вниз, к своему влажному лону, повторяя движения Ольги в соседнем купе поезда. Оргазм накатил волной, не принося облегчения, лишь выворачивая наизнанку, заставляя тело содрогаться в конвульсиях выплеснутого напряжения. Потом второй. Потом третий. Три, как любила Валентина.

Они рухнули на мокрый пол душевой кабины, задыхаясь, не в силах пошевелиться, слипшиеся тела дрожали в пост-коитальной истерике, смешанной с рыданиями. Вода лилась на них, смывая сперму и слезы, но не смывая клейма. Они были связаны теперь не только страхом, но и этой темной, животной связью, навязанной духом маневрового тепловоза.

***

В разгромленной лаборатории, среди дыма и треска коротких замыканий, Настя стояла у огромного, треснувшего витринного окна, встав на место, где раньше был монитор, показывавший Москву. Ученые, Картер и Шмидт, пытались что-то спасти из оборудования, их лица были напряжены и мрачны. Люда сидела на перевернутом ящике, тихо напевая какой-то бессвязный стишок, ее оптимизм был раздавлен. Александр курил у аварийного выхода, его взгляд был устремлен в темноту, куда ушли сущности. Максим пытался реанимировать ноутбук.

Настя смотрела не на ночной пейзаж Подмосковья за окном. Она смотрела сквозь него. Видение накатило внезапно, с леденящей ясностью. Перед ее внутренним взором возникли два силуэта: корявый остов ржавого автобуса ЛиАЗ, ставшего ее первым кошмаром, и темно-синий, отреставрированный призрак тепловоза ЧМЭ3-001. Они не просто стояли рядом. Они плавились, сливались воедино. Стальная рама автобуса вплеталась в решетки тепловоза, колеса деформировались, становясь чудовищно огромными, стекла растекались, как черная смола. Из этого сплава рождалось нечто новое, огромное, бесформенное и невероятно злобное – гибридная машина ужаса, воплощение Главы Силы, что питалась их страданием. И тогда в ее сознании, четко и ясно, прозвучал голос. Женский. Властный. Знакомый. Голос Валентины, доносящийся из самого нутра рождающегося чудовища:

— Это еще не конец, писательница… Мы вернемся. И для нас найдется… Пауза, наполненная обещанием невыразимых мук. — …три новых сосуда…

Видение исчезло. Настя вздрогнула, почувствовав на плече руку матери. Люда смотрела на нее с тревогой.

— Настенька? Ты как?

Настя медленно покачала головой, ее глаза были полны не слез, а леденящего предвидения. Она смотрела в ночь, туда, где растворились сущности, туда, где в Вологде трое выживших пытались смыть с себя кошмар, не понимая, что они уже часть его. Три сосуда. Число Три. Валентина не лгала. Это был только пролог.

Работа над рассказом – июль 2025 (Вологда)

===============================================

РЕСУРСЫ АВТОРА

===============================================