Наброски

Мы с дедушкой сидели за столом, что-то такое отмечали, как и обычно, пили смородиновую наливку, как и всегда. Дедушка рассказывал что-то такое чрезвычайно интересное, какие-то необыкновенные случаи времен своей юности, когда еще дедушка был молодым фрезеровщиком на одном московском заводе, и изобрел что-то такое уникальное, какую-то новую технологию вытачивания деталей, которая экономила огромное количество металла, и после этого изобретения к нему, молодому фрезеровщику, прибегали из бухгалтерии и говорили, что дедушке положена такая огромная премия, котопуюкму булки выплачивать постепенно, с каждой получкой, поскольку таких больших денег, что дедушке причитаются за это изобретение, ЕС заводе нету. Я слушала дедушку, закрыв глаза. На душе было так хорошо, что лучше не бывает. Тусклый свет большой лампы под потолком рассеивался по столовой, неяркие, призрачные тени ложились на все предметы вокруг: на стол с закусками и кабачковой икрой в хрустальной вазочке, на стеклянный кувшин, полный смородиновой наливки, на фужеры с наливкой, на большой сероватый кирпич ржаного хлеба, от которого мы с дедушкой медленно отрезали ломтики, чтоб намазать их кабачковой икрой. За окном было темно, лишь папа огоньков были видны с соседней улицы, где жила вдова теть Вера, наша ближайшая соседка по поселку в зимние месяцы. Теть Вера держала кроликов, и после смерти бабушки тоже интересовалась моим дедулей, который в одночасье стал самым завидным женихом в округе. Но дедушка сказал, что у теть Веры слишком много кошек, и в супе, который она варит, постоянно плавают волоски кошачьей шерсти. Это не понравилось дедушке, так что романтические намерения теть Веры, соседки с улицы Вишневая, потерпели крах, и дедушка перенес свои романтические мечтания с сторону нашей ближайшей соседки, Евдокии Иванны, у которой недавно умер муж. И вот теперь эта прекрасная Евдоха сидела справа от меня за столом, подперев рукою щеку, и слушала дедушкины рассказы, поминутно вздыхая, произнося «Да неужели! », «Вот это да! » и «Ниче се! ». Все мы знали, конечно, что эта самая Евдоха давно бы уже вышла за деда замуж и переселилась к нам, но мое присутствие не давали ей этого сделать, оно напоминало красавице-Евдохе шестидесяти девяти лет от роду, что в дедушки есть четверо детей и шесть внучек, и поэтому ей не светит наш кирпичный двухэтажный домик, не светит от слова совсем. И вот я, как представительница всех этих многочисленных родственников и как любимая внучка своего дедушки, сидела теперь за столом рядом с Евдохой и недвусмысленно так напоминала ей, всем своим присутствием, что даже если она женит дедулю на себе, от дачи я не отступлюсь, никогда в жизни. Евдоха это понимала, косилась на меня настороженно. А у меня, тем временем, уже кружилась голова от смородиновой наливки, лай собак за окном то приближался, то удалялся, и наконец я положила свою голову на стол, рядом с фужером смородиновой настойки и задремала. Дедушка ушел ставить чайник в кухню, и мы с прекрасной Евдохой остались одни за столом.

Я повернулась на другой бок, положила руку под голову, намереваясь вздремнуть, как вдруг почувствовала на своих губах настойчивый поцелуй, чьи-тт губы накрыли мой рот, чьи-то руки схватили меня в охапку и держали меня так, пока я не открыла глаза. Я мигом пробудилась от своего сна, ласковые винные пары смородиновой наливки отпустили меня, я широко открыла глаза и увидела над собой главного волшебника Китежградссоц губернии, Светлоярского района, Изяслава Грэйхаммера.

-Мать! Да ты, никак, пьяная? - сказал он мне, и вдруг хлопнул меня по щеке своей белой холеной ладонью. От пощечины я живо пробудилась, пришла в себя, осмотрелась. Я лежала на розовой бархатной подушечке, на мягком пуховом матрасике, в полупрозрачном хрустальном гробу.

-А где Алеша? - спросила я у лорда Грэйхаммера, и тут же получила еще одну пощечину, которая пробудила меня окончательно.

-Какой такой Алеша?! - спросил у меня Изяслав, совершенно недобрым голосом.