Зелёная тетрадь N3. 2

Михаил крепко обнял Регину, прижался, замер на несколько мгновений и стал стягивать с неё трусики. Регина вцепилась мёртвой хваткой. Послышался треск. Она толкала его в грудь, била кулаками по спине.

— Перестань! — но он держал её, словно в тисках, не давая пошевелиться. Он порывисто разорвал трусики. Регина извивалась всем телом, но он был намного сильнее её, раздвинул ноги и... Её тело обмякло и застыло. Сердце бешено колотилось. Она покрылась холодным липким потом. Мир сузился до жёлтого пятна на потолке. Она перестала дышать, замерла, превратилась в камень. Темп нарастал. Шумный выдох. «Господи, а как же Сергей?! » — Регина накрылась с головой одеялом.

В звенящей тишине, пахнущей потом, пылью и чем-то чужим, резким, он произнёс это. Не прошептал, не попросил. Сказал. Твёрдо, отрывисто, с какой-то странной, деловой интонацией, как будто ставил печать на документе.

— Будь моей женой.

Слова упали в тишину, как камни в колодец. Они не имели ничего общего с вопросом, с предложением, с мольбой. Это был ультиматум. Констатация. Приговор, вынесенный ею же самой — своей наивностью, своей доверчивостью, тем, что она осталась ночевать в чужой комнате с мужчиной.

Регина медленно стянула одеяло с головы. В полумраке его лицо было неразличимо, лишь блестели глаза.

— Как женой? — выдавила она, и её собственный голос прозвучал чужим, хриплым от слёз, которые она проглотила. — Вот так сразу?

— А что ждать? — в его голосе послышалась раздражённая нотка, будто она задала неуместный, глупый вопрос. — Ты мне понравилась. И потом, я как настоящий мужчина должен на тебе жениться. Я соблазнил тебя...

В этих словах не было ни любви, ни раскаяния. Был лишь расчётливый, тяжёлый долг. Чувство собственности, оформленное в категории ложной чести. Он не спрашивал, чего хочет она. Он сообщал, как будет правильно. Как должно быть. «Настоящий мужчина» — не тот, кто любит, а тот, кто платит. Браком — за испорченную репутацию. Своим присутствием — за её невинность».

И она, лежащая разбитая, с застывшей душой и разорванным бельём, поняла, что у неё нет выбора. Она в ловушке. В ловушке собственной глупости, в ловушке

этой комнаты, в ловушке его извращённого чувства долга. Сказать «нет» — означало признать, что всё это было трагедией. Что её обесчестили. А сказав «да»... сказав «да», можно было попытаться превратить кошмар в ошибку, насилие — в досадное недоразумение, а себя — не в жертву, а в невесту.

Она молчала. Молчание стало её согласием.

Он расцеловал её в щёки, суетливо, по-собачьи, и этот поцелуй был страшнее, чем всё предыдущее. В нём не было страсти. В нём было торжество заключённой сделки.