Нужна мне

Она ощущала себя в коконе пустоты. Этому не было причины. Ощущение появилось внезапно и всецело завладело ее вниманием, заставляя ее предаться размышлениям о природе столь странного явления.

Пустота была не в ней, а вокруг нее. Соответственно, причиной этому не могли стать ее внутренние переживания. Небольшие миленькие кораблики, символизирующие каждую сферу ее жизни были на плаву и в превосходном состоянии. Но пустота подступала извне. И внезапно стала тем самым океаном, по которому поплыли кораблики ее непоколебимой гармонии.

Это вовсе не значило, что ей чего-то не хватало. Напротив, всего было в избытке. Трюмы кораблей были переполнены, а в паруса дул попутный ветер.

Пустота, которую она ощущала, тихо подползла к ней, а когда подобралась слишком близко, чтобы явить ей свою настоящую личину, была встречена ею с неким чувством облегчения и скуки. Она ждала чего-то менее очевидного, но то, что таилось в глубине этого кокона, не представляло собой никакой тайны: ни для нее, ни для человека, сидящего напротив.

Несомненно эта пустота исходила от него. Можно было без труда догадаться, какой из кораблей его душевного комфорта дал течь и ушел на дно. Но догадавшись, она не озвучила своего предположения, а лишь продолжила ждать того, что неминуемо должно было произойти дальше.

Океан пустоты поглотил все его корабли, но его напускное спокойствие все еще позволяло обмануть всех вокруг, но не ее. Его выкинуло на берег какого-то необитаемого острова, и там он и сидел, окруженный людьми, которые искренне верили в то, что с ним все хорошо и не предлагали перебраться на их корабль. Если быть откровенной, она тоже не собиралась этого делать. Было бы замечательно, если бы он построил плот и попытался бы покинуть остров. Ну или хотя бы подал сигнал бедствия. Но ни того, ни другого он не делал, а лишь смирившись со своей судьбой, смотрел вдаль, обманутый иллюзорной близостью “тех, кто рядом”.

Она была далеко, но его всеобъемлющая пустота добралась и до нее. На ее острове, где она частенько скрывалась, чтобы побыть в одиночестве, был маяк, который она редко, но все же приводила в действие.

И вот, подумав, что случай подходящий, она решилась вновь зажечь во мраке яркий свет, призванный указывать путь, заплутавшим путникам.

Он сразу заметил, что возвышается на  краю отвесной, изъеденной солеными ветрами скалы. Некогда белоснежная ливрея маяка теперь поблекла, покрывшись пятнами бурого лишайника и трещинами, сквозь которые проглядывает древний, потемневший от времени кирпич. Башня маяка, сужающаяся кверху, казалась хрупкой на фоне бушующей стихии, но это обманчивое впечатление: штормы лишь оттачивали его стойкость.

Узкие окна-бойницы смотрят на море с немым укором, а чугунная галерея под самым куполом проржавела, и ветер пел в ней свою тоскливую песню. Крыша фонарного сооружения — медный купол, покрытый толстым слоем патины, — отливала благородной зеленью, напоминая шлем сказочного рыцаря.

Но самое чудесное ожидало его впереди. Когда сумерки начали густеть, превращая море в чернильное пятно, старый маяк преобразился. Внутри, по винтовой лестнице, ступени которой отполированы тысячами шагов смотрителей, поднялся человек. Он не мог видеть его тени и слышать его шагов, но понимал, что старый маяк не может сам пробудиться. Ему нужно помочь и, увидев маленькое судно, находящееся в опасной близости от скал и подводных рифов, он осознал, кто это, хотя силуэт смотрителя маяка и скрывался во тьме.

С легким скрипом она открыла  тяжелую дверь фонарного отделения.   Ей в лицо ударил запах озона, горячего металла и старой смазки.

В старину смотритель зажигал керосиновую горелку, но теперь ее рука легла на медный выключатель. Раздается гул — это запустился механизм вращения.

Мощная галогенная лампа в центре вспыхнула  не сразу, а с теплым, нарастающим накалом. Взгляд упирается в «сердце» маяка — гигантскую линзу Френеля. Множество стеклянных призм, собранных в сложный узор, поглощают этот свет и собирают его в узкий, пронзительный пучок.

Маяк ожил. Механизм, работающий со звуком уставших, но надежных часов, начал медленное вращение.

Свет не просто светит — он режет тьму. Огромная линза, вращаясь вокруг лампы, преломляет свет, превращая его в мощный луч, который на десятки миль прорезает туман и дождь.

Маяк не горит постоянно. Он «дышит». Луч проходит мимо, погружая все вокруг во тьму, а через несколько секунд вновь ослепительно вспыхивает. Этот ритм — его «подпись», по которой капитаны узнают: «Это старый мыс, путь свободен».

Снизу, с корабля, кажется, что это не просто лампа, а вращающийся меч, рассекающий тьму, приносящий надежду и указывающий безопасный путь между острыми рифами.

Он знал, что теперь старый маяк будет работать до самого рассвета, не зная усталости, пока первый луч солнца не заставит его погасить свой искусственный огонь.

А бывать ли рассвету в тех местах, которые застилает туман его вечного одиночества. Но, не желая оставлять ее благородную попытку помочь ему без внимания, он поднялся на ноги, отряхнулся и, бегло оглядевшись по сторонам принялся искать то, что могло бы послужить материалом для плота.

Океан был на удивление спокоен. Ее маленький кораблик продолжал покачиваться на волнах, накатывающих на скалу, что говорило о том, что она намерена дождаться его появления на своем острове.

Яркий свет выдыхаемый маяком, создавал иллюзию близости острова, но даже, если бы, он находился на другом конце земли, это бы не остановило его от попытки добраться до нее.

Как оказалось, все необходимые инструменты и материалы были от него в шаговой доступности, он просто не обращал на них внимания, сконцентрировав его все на кораблях, кружащих вокруг острова. То уплывающих, то вновь появляющихся. Не обладая выдающимися познаниями в этом деле, он все же собрал небольшую лодочку, спустил ее на воду и отправился в путь на свет маяка.

Мир сузился до размеров деревянной лодки, мягко покачивающейся на бесконечной глади океана. Вода была подобна расплавленному стеклу — густая, темно-синяя, почти недвижимая, лишь изредка зеркальная поверхность покрывалась мелкой, ленивой рябью от легкого вздоха вечернего бриза.

Казалось, лодка не плывет, а парит в бездонном пространстве, где небо и вода слились в единое целое, стирая горизонт. Тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным, успокаивающим плеском весел, погружающихся в воду, и тихим скрипом уключин.

В этом звуке слышалась первобытная гармония. Он греб не спеша, наслаждаясь каждым движением, чувствуя, как ритм океана синхронизируется с биением его сердца. Впереди, прорезая сгущающиеся сумерки, высился маяк.

Он стоял на скалистом островке, словно молчаливый страж, одинокий, но непоколебимый.

Мощный, теплый луч света медленно и величественно описывал круг, разрезая темноту, словно маяк протягивал руку помощи, указывая путь через эту величественную пустыню. С каждым взмахом весел он становился ближе к этому свету, чувствуя, как суетные мысли покидают голову, оставляя лишь чистое, ясное спокойствие. Океан дышал глубоко и ровно, убаюкивая лодку, а маяк впереди обещал надежную гавань и уют. Путь к нему был не просто путешествием по воде, но возвращением к себе.

И вот, лодка причалила, он выбрался на берег и быстрым шагом, настолько быстрым, насколько позволял ему это сделать каменистый берег, он направился к тяжелой винтовой лестнице, которая, как ему показалось взмывает в самые небеса. Он знал, что она там. Все еще в фонарном отсеке и он стремился к ней. Бежал вверх по тяжелым каменным ступеням, чувствуя как его дыхание и биение сердца, эхом отдается от толстых стен и летит вверх, быстрее него желая добраться до той, что зажгла для него свет, озаривший бездну безмолвия.

Открыв тяжелую дверь, он замер на пороге, ее крохотная фигурка почти терялась в ярком свете огромной лампы. Она стояла у окна и продолжала смотреть вдаль, туда, куда продолжал указывать луч маяка.

Она видела, что он покинул остров, но не могла разглядеть, что произошло дальше. Ее глубокая задумчивость помешала ей услышать приближение его шагов и поэтому, когда он обратился к ней по имени, она слегка вздрогнула, но тут же придя в себя, вышла из света в окружающий его сумрак.

Он не обратил внимание на то, во что она была одета. Что-то белое и маленькое, как и она сама. Тонкое и хрупкое. Он не решался сделать шаг ей навстречу, но и назад не отступал.

Ее волосы горели огнем, впитывая и отражая ленты искусственного света. Белая кожа переливалась, как  ограненный алмаз, а движения ее были настолько легки, что он даже не слышал звука ее шагов.

Остановившись в шаге от него, она направила на него, подобно свету маяка, свой спокойный, ожидающий взгляд. Он знал, что от него хотят. Знал, что этот свет был для того, чтобы наконец он понял, каким желанным он может быть, несмотря на свое глупое и предсказуемое кораблекрушение.

Она была спокойной, стойкой, непоколебимой, как статуя. Ничто в ее чертах не выдавало того, как ее к нему тянет. Как сух и горяч воздух. Как ощутимо тяжело разделяющее их расстояние.

Но не ее движения, ни выражение лица, ни взгляд, не выдавали томления нарастающего в ее теле. Но ему не нужно было видеть, чтобы чувствовать, ведь он чувствовал тоже самое.

Сделать этот последний шаг и броситься в ее жаркие объятия. Это все, чего он хотел. Она ждала, но он продолжал неподвижно стоять на месте, вцепившись рукой в толщу дверного косяка.

Он знал, что дальше она не двинется. Дождется утра, погасит маяк и выгонит его с ее одинокого острова, чтобы вернуться в водоворот своей ярчайшей жизни, но без него. Он должен был принять решение. По сути, самое сложное он сделал, он добрался сюда. Осталось лишь выбрать между иллюзией и реальностью.

Он был далеко не глуп и прекрасно понимал, что она - это единственное, что было настоящим в его жизни, хотя она была от него и далека, недосягаемо далека. И теперь, когда она оказалась рядом. На жалкие двенадцать часов пока будет гореть лампа, но рядом. Его охватил страх. А что, если пока он покрывает поцелуями ее нежную кожу, корабли, курсирующие вокруг его острова, пропадут навсегда. А потом и ее корабль, оставив его во власти всепоглощающей пустоты одиночества.

Заметив легкое движение ее бедер, он понял, что она думала вовсе не о грозящем им одиночестве. И, видя свое отражение в ее расширенных зрачках, он хотел ее еще больше, если такое вообще возможно. Ее взгляд отозвался сильной болью в паху. Он все это время игнорировал это ощущение, думая о том, каким чудовищно одиноким она его оставит, но всему есть предел. Он настал и заставил его почувствовать то, что во сто крат сильнее страха одиночества. Она была нужна ему. Сейчас. Целиком и полностью.

Ее взгляд блуждал по его телу, останавливаясь на открытых участках кожи. Ее бедра снова сделали еле заметное движение. В фонарном отсеке было жарко. И ни он, ни она не спешили обвинять в этом огромную лампу, освещающую маленькое помещение без вентиляции.

Они могли бы спуститься ниже. В спальню смотрителя. Лечь на мягкую постель и предаться забытью, но почему-то им обоим хотелось остаться здесь.

Продолжая скрываться в сумраке, он казался ей неосязаемым. Подобным тени и она хотела поймать эту тень, но стоило ей протянуть руку, он исчезал, чтобы вновь появиться. Она не искала его, не бежала за ним, ощущая его нарастающее желание. Воздух звенел от напряжения, дрожал, его знобило от сильного жара, исходящего от их тел.

Прикусила нижнюю губу, отвела от него взгляд, устремив его в темноту за его спиной. Сжала подол платья.

Он так дышал, что казалось, что из его ноздрей вполне мог валить пар, как из пасти огнедышащего дракона. Они  могли извергать пламя. Настолько необузданно сильным было пожирающее их желание.

Не имея возможности больше игнорировать ломоту в мышцах, он отпустил дверной косяк и сделал шаг в ее сторону. Разделяющее их расстояние сократилось до пары сантиметров. Этого было достаточно, чтобы задохнуться.

В горле пересохло, она провела кончиком языка по высохшим губам, снова погрузила его в темную бездну своего рта.

“Нужна мне”. - Стучало у него в висках, заставляя его голову раскалываться от боли. Они были там, внизу, а она здесь, с ним. И никто не мог отговорить его. Никто не мог сказать: “ Остановись, ты делаешь ошибку “. Ведь то, что он собирался сделать, было единственным правильным.

Он закрыл дверь и, чтобы быть уверенным, что она никуда не денется, не растворится в этой гнетущей пустоте, положил руки ей на плечи и развернул спиной к двери.

И когда она, влекомая его напором, почувствовала спиной металлическую преграду, по ее телу побежало электричество.

Его руки продолжали легко сжимать ее плечи, пока не легли ладонями на ее лицо. Невольно она отступила назад, но дверь по-прежнему была закрыта.

Его нерешительность пропала в ту же секунду, когда она попыталась отступить. Его руки с силой легли по обе стороны от ее плеч, запирая, не оставляя пространства для побега. Невольно она вздрогнула, но даже, если какой-то звук и сорвался с ее губ, он утонул в его поцелуе — требовательном, горячем, сметающем все преграды. Это было похоже на столкновение двух стихий: он целовал ее так, словно задыхался, вкладывая в этот поцелуй всю голодную страсть, накопившуюся за долгое время, а она, позабыв обо всем, отвечала ему с такой же безумной силой.

Это был поцелуй-признание, в котором было больше отчаяния, чем нежности. Язык касался языка, словно двое пытались проникнуть в душу друг друга, стереть границы между своими телами.

А между ними была бездна и сейчас, покачиваясь над ней на хрупком подвесном мосту, они уже не боялись, что рухнут в пропасть.

Им это было нужно. Не важно зачем и почему. Она никогда не сможет ответить на эти вопросы, но ей хочется кинуться в это пекло и с силой, присущей только безудержной страсти, не замечая того, как крепко он держит ее, она тянула его к себе, желая чтобы они слились воедино.

Чувствовать его своим телом и знать, что все, что с ним происходит - это для нее. Ради нее. Быть уверенной, что никто другой не заставит его гореть так ярко. Факелом, который должен пылать лишь в ее слабеющей от желания, но все еще твердой руке.

И, ощутив его твердую плоть своими пальцами, она окончательно потерялась в этом водовороте.

Его рука скользнула по ее бедру, исчезла под юбкой. Поцелуй, жадный и требовательный, почти, что лишал их дыхания. Почувствовав жар от ее бедер, он зарычал в ее шею, глотая ее пульс, учащающийся от виртуозной игры его пальцев на инструменте ее наслаждения. Она подалась вперед, его рука скользнула под ее колено, ладонь легла на бедро. И факел зажегся в ней, осветив все тайники ее сгорающей от желания плоти.

Не контролируя себя, забыв о том, кто они есть, они одновременно упали куда-то вверх.

Страсть была почти что животной, более напоминающей борьбу, из которой никто никогда не выйдет проигравшим. Своим весом, он вдавливал ее в дверь, не прекращая своих резких, пронзающих ее движений.

Умоляя ее снова назвать его по имени, глотая эти звуки, слетающие с ее губ полустоном в жарком поцелуе. Называть ее имя и разрываться на миллиарды кричащих от удовольствия частичек себя. Продолжая чувствовать ее запах на своих пальцах и проваливаясь в бездну безумия, он только и мог, что держаться за это хрупкое тело, трепещущее в его руках.