Горячие игры холодных сердец. Глава 69 aka Ролевые игры лесбиянок

Глава шестьдесят девятая

На следующий день, Данилов как раз возвращался с утренней прогулки и уже входил в здание отеля, на ходу отряхивая одежду от снега, когда заметил стоявшего возле стойки мужчину в зелёном комбинезоне с перекинутым за спину рюкзаком – о чём-то увлечённо разговаривавшим с дежурным.

Желая быть незамеченным – Данилов ускорил шаг.

– Господин Данилов, задержитесь, пожалуйста, – раздался позади него голос дежурного.

Уже занеся ногу на ступеньку, он был вынужден остановиться.

– Да? – обернувшись к стойке, отозвался он.

– Для вас конверт, – сухо ответил дежурный, сделав короткий кивок в направлении стола. При слове «конверт» Данилов вздрогнул, почувствовав, как тело покрылось холодной испариной. С некоторых пор он боялся всего, что поступало ему: будь то сообщения в личку, письма, конверты или посылки. Вот и сейчас он уже заранее готовился к тому, что ничего хорошего этот так называемый конверт – ему не несёт. Но, тем не менее, он сделал над собой усилие и подошёл.

– Распишитесь в получении, – попросил мужчина в зелёном комбинезоне; как понял Данилов – это был курьер.

Расписавшись, Данилов осторожно, словно внутри находилось взрывчатое устройство – взял конверт и медленно двинулся к лестнице. Будучи в номере, прежде чем вскрыть конверт, он принялся внимательно изучать его. Прежде всего посмотрел на адрес откуда он был отправлен; посреди твёрдого, как картон листа, было указано: к о м у  он предназначался (Андрею Данилову) и  о т  к о г о  «прибыл» (Виктории Топоровой). Это имя заставило его испытать ещё большее волнение, и он тут же вскрыл этот злосчастный картон. Внутри лежала стопка тетрадных листов в клеточку исписанных размашистым женским почерком. Машинально, не отдавая отчёта своим действиям, он принялся пересчитывать листы – их оказалось четырнадцать. Что она писала, и для чего? – подумал он, теребя в руках листы; затем, скинув куртку и устроившись в кресле (любопытство взяло верх), он погрузился в чтение:

«Дорогой дневник… Буду «обращаться» к тебе именно так: как к воодушевлённому предмету, или, живому человеку, ибо то, в чём я намерена признаться, сомневаюсь, что у меня хватило бы духу рассказать знакомому, другу или – что ещё более бессмысленно –  подруге. Хотя, подруг у меня не так много; с некоторых пор я сторонюсь женщин, что иногда наводит на мысль, будто я закомплексованный, неуверенный в себе мужчина – не решающийся открыть своё сердце, свои чувства – женщине; боясь столкнуться с её безразличием, с её эгоизмом. Видимо поэтому некоторым мужчинам порой так сложно признаться женщине в любви – они бояться быть отвергнутыми. Потому, ты единственный, кто не осудит меня, не возведёт на холодный трон осмеяния и стерпит всё, что я намерена выложить на этих (пока ещё) белоснежных листах, а именно – всю свою боль, отчаяние, мысли и переживания, копившиеся во мне долгие годы. Прими их, как если бы это было твоим единственным предназначением – нести чужую боль, впитывать в себя чужие грехи – как возведённый на крест Назаретянин. Будь же терпелив, как священник на исповеди, вникая нашим признаниям, и храня их тайну (тайну исповеди) глубоко в подсознании, как в сточной канаве куда мы сбрасываем свою грязь в надежде очиститься… В чём только мы не признаёмся, чтобы снять с души этот груз, который (как нам думается) будет «списан» с нас и прощён, если мы честно, ничего не тая – покаемся. А ведь кто-то признаётся и в совершённом  преступлении: убийстве, изнасиловании, растрате чужих денег, мошенничестве и прочем – что не было пресечено законом и теперь тяжёлым камнем лежит на душе, с годами всё сильнее и сильнее откладываясь тяжёлым отпечатком на совести. Вот ты уже чувствуешь, что срок твоего пребывания на Земле близится к своему завершающему этапу и тебе, во что бы то ни стало необходимо очистить свою совесть, дабы предстать перед Ним чистым, как младенец. Возможно, мы ошибаемся, но надежда… Надежда – вот тот небольшой островок нашей длинной, беспощадной жизни к которому мы стремимся. Поэтому, ты – дорогой дневник – моя последняя надежда. Островок, затерявшийся в моей памяти… В преступлении я вряд ли тебе признаюсь, в моём случае будет всё до смешного банально. Я поведаю тебе о другом, о том, чем я жила последние годы своей (как мне думается) никчёмной жизни, прошедшие так нелепо, так глупо… Я расскажу тебе о своих родителях, о моих детях, о муже, и таких непростых с ним отношениях… Я расскажу о двоих мужчинах, которые были в моей жизни… И о том… другом… к которому сейчас стремится моё существо…

Наш брак с Алексеем давно распался – он охладел ко мне – я чувствую это. Больше нет той искры, которая бы теплилась в наших сердцах не давая угаснуть отношениям. Поначалу (так мне казалось) они были взаимными – по крайней мере, мне хотелось в это верить. Я познакомилась с Алексеем когда уже была беременна… От другого человека… Он мерзко предал меня и сбежал… К счастью срок был небольшим, и мой позор ещё не был заметен так явственно, как ему надлежало быть… Но это не могло продолжаться долго – рано или поздно  э т о  открылось бы и легло позором на мою семью…

Лист кончился. Данилов перевернул его и прочитал следующее:

... Моя семья… Моё детство и юность прошли под давлением тирана отца и невежеством матери – жалкого забитого существа, переполненного чужими амбициями и вынужденной до конца дней влачить своё существование рядом с чудовищем, каким был мой отец, а вместе с ней, это выпало и на мою долю. Как же я мечтала вырваться из той тюрьмы (холодной темницы) которую я вынуждена была называть своим домом… С детства я воспитывалась в строгости пуританских обычаев. Отец владел кожевенной фабрикой и был вхож в дома сильных мира сего. Бизнесмены, банкиры и даже известные политики – были частыми гостями в нашем доме. Разумеется, я должна была соответствовать статусу отца, а потому, до двадцати пяти лет я не знала ни одного мужчины – отец и близко не подпускал меня к ним – опасаясь за мою, а больше за свою – репутацию, так как в ближайшее время собирался баллотироваться в депутаты от нашего округа. Как я уже сказала он был тираном – деспотом – что в дальнейшем сильно отразилось на моей психике, а если учесть, что в подростковом возрасте я слыла синим чулком, да к тому же одевалась не по моде (за этим так же следили мои родители) – то вполне можно было понять и моё отношение к мужчинам – я буквально сторонилась их, не подпускала к себе, решая, что они просто хотят посмеяться над уродиной, какой я себе представлялась. Мы жили в большом, богато обставленном доме, вдали от людей, которых отец с маниакальной одержимостью сторонился, хотя наш дом, как я уже сказала, и посещали посторонние люди, но это были  те, с кем отец был вынужден поддерживать связь в силу своей деятельности. То были  хорошо обеспеченные люди, имевшие вес в обществе – в том кругу, в котором они вращались. Бедных  отец сторонился – они были для него всё равно что грязь, как проказа на здоровом теле, которую он любыми средствами старался изгнать, не гнушаясь ничем; если бы ему пришлось убить – он и тогда не остановился бы… До семи лет я прожила в своей тюрьме не имея ни друзей, ни подруг. Когда мне исполнилось семь, отец отправил меня в закрытую школу для девочек, в которой я и получила образование в начальных классах. Можете себе представить: до шестнадцати лет пребывать в замкнутой атмосфере, где царствует так называемый матриархат, – разлагаться в обществе старых матрон и молоденьких девочек и при этом не стать лесбиянкой, как многие мои товарки. Но, как говорится: нет худа без добра – там, я наконец обрела подруг. Помню одну девочку, ставшую моей лучшей подругой. Её звали Валерия, но мы звали её просто – Лера. Она была самой красивой девочкой в нашей школе, многие поглядывали на неё с интересом, я бы сказала – с вожделением. Мне она  тоже нравилась, но в ином свете: с ней было интересно разговаривать, мечтать, правда она была чересчур взбалмошная, своенравная и даже дикая. Часто она ссорилась не только с нами, но и с воспитателями, за что и получала взыскания… Помню, как мы по вечерам сидели на крыльце и мечтали поскорее выбраться из этих глухих, холодных стен «в тот мир» – мир свободы и независимости, – страстно влюбиться и никогда не расставаться с  н и м – с кем, мы ещё не знали, но были уверены, что  о н  ждёт нас у наглухо запертых ворот школы с одним единственным желанием – увести подальше от этого сумрачного, уничтожающего нас изнутри мира – в тот –  волшебный, где мы наконец обретём счастье и любовь… Любовь… Но наша мечта так и не стала реальностью. Когда мне исполнилось шестнадцать, отец потребовал меня назад, и я снова оказалась запертой в его тюрьме… Казалось бы, для чего мне образование, если я навсегда обречена быть заложницей в доме тирана. Но у него были свои корыстные планы: он не хотел, чтобы его единственная дочь слыла…

На этом месте он прервал чтение, осилив первый лист. Наполнив бокал и закурив сигарету, он приступил ко второму листу.

…необразованной простушкой; он стремился сделать из меня леди – покорную, как рабыня. Он хотел выдать меня замуж за преуспевающего нувориша, «голубым тунцом» барахтавшегося в их золотом пруду. Я смирилась со своей судьбой и только ждала, когда он «переведёт» меня из одной золотой клетки – в другую. Но он пока не торопился, и у меня была возможность сделать свой выбор. К тому времени мне уже перевалило за двадцать, а я не знала ещё ни одного мужчины, я не имею в виду близость, нет, скорее – элементарное общение с представителем противоположного пола. Не с теми старыми сластолюбцами сажавшими меня в детстве себе на колени и «восхищавшимися» моими контурами – а более молодого – моих лет… И так как мой переходный возраст (так называемое – половое созревание) протекало в закрытой атмосфере среди представительниц моего пола – это невольно отразилось и на моей психике; я сторонилась мужчин, и не только в силу своей уродливой (как мне казалось) внешности, но ещё и из-за тех жестоких слов, коими меня потчевал мой отец. Не стану говорить каким образом он делал это – ибо это очень больно вспоминать, скажу лишь одно: к двадцати годам я стала впадать в депрессии, различного рода стрессы; окружающий мир казался мне жестоким и несправедливым и я не видела себя в будущем, кроме как запертой в своей тюрьме наедине с моим жестоким тюремщиком. Я чувствовала головные боли, слабость, мне не хотелось жить, даже книги, которые стали единственными моими друзьями и спасали от одиночества – теперь были мне омерзительны, как мужчины. Да, я много читала, ибо это было единственным развлечением и времяпрепровождением для меня. Много раз меня посещала мысль покончить с собой, что стало бы для меня как освобождение от той жизни, в которой я не видела для себя ничего нового, ничего интересного, ради чего стоило жить… Иногда, выйдя на прогулку, я видела молодых девушек своих ровесниц, которые шли под руку с молодыми людьми и на их лицах сияли радостные улыбки, я видела детей, гуляющих с родителями, их беспечность и свободу, чего не испытывала я, будучи в их возрасте; они разговаривали со своими родителями и были счастливы; сидя в одиночестве в сквере парка, отложив книгу, я с интересом (и даже с завистью) наблюдала за ними, и когда ко мне подсаживались парочки, я быстро вскакивала и убегала. Временами в голову закрадывалась такая мысль: если бы ко мне подсел молодой человек, как бы я себя повела?.. А если бы он заговорил со мной? А если бы я влюбилась? Эти мысли, бушевавшие в моей голове и отравлявшие разум однажды, и заставили меня обратиться к психологу. Так, в один из пасмурных дней, я переступила порог клиники, выбрав недорогую и находившуюся почти на окраине города, чтобы ни в коем случае это не дошло до моего отца…

Строчки запрыгали перед уставшими глазами, и он прервал чтение. Прочитанное, не зародило в его голове ни одной мысли, которая заставила бы задуматься. Всё это представлялось ему ничем иным, как исповедью одинокой женщины, вспоминавшей свою никчёмную, как ей казалось, жизнь. И теперь она даёт ей своеобразный анализ. Правда, слово «психолог» зародило в сознании кое-какую мысль. Он вспомнил: Вера как-то призналась ему, будто прибегала к «услугам» психолога, или – психиатра – он уже не помнил. Закурив ещё одну сигарету и продолжая цедить из бокала, он решил продолжить – всё-таки любопытство брало верх.

... Психиатр, к которому я обратилась, оказался мужчиной. Ему было около пятидесяти, ну, может чуть меньше; а потому, я с уверенностью сказала себе, что вряд ли он позволит себе  т о,   что обычно позволяют мужчины в отношении представительниц нашего пола. Но я была глупа и наивна и плохо знала мужчин… Наши сеансы строились на том доверительном общении, которое бывает только между незнакомыми людьми; я могла рассказывать всё, что лежало у меня на душе, нисколько не опасаясь, что это выйдет за пределы этой маленькой комнаты, атмосфера которой была отнюдь не той, какая царит в дорогих клиниках больших городов; уютная, где-то даже «домашняя» обстановка помогала расслабиться и чувствовать себя спокойно и непринуждённо. Да и сам доктор казался, скорее добрым другом, нежели тем, кем он был на самом деле. Он не задавал вопросов, предпочитая слушать, давая возможность высказаться, излить душу, как бы очистить своё сознание от того негатива, что копилось в тебе долгие годы. Он показался мне добрым и чутким человеком, и уже на третьем сеансе я чувствовала себя легко в его обществе и не ощущала того барьера, который связывает доктора с его пациентом. Нет, он стал для меня всё равно что товарищем (не скажу наставником, хотя это определение больше подходит), на какое-то время, заменив мне друга, которого мне так не хватало в жизни. Друга, с которым я могла бы разговаривать обо всём, что лежало на душе, нисколько не боясь, что он осудит меня, или начнёт давать глупые советы, которые хороши только тогда, когда ты даёшь их другим, но при этом не придерживаешься их сам. Он мог слушать меня часами, ни разу не перебив. Иногда мне казалось, что он спит, тогда я поднимала голову с кушетки, на которой лежала и поворачивалась к нему – замечая его открытый взгляд и застенчивую улыбку, как у ребёнка. «Вы устали? – спрашивал он меня не переставая улыбаться. – Тогда, может, продолжим в другой раз? » Мне не хотелось покидать уют его кабинета, и я оставалась, хотя знала, что дома меня дожидается отец, которому я перед тем как уйти, говорила, будто иду к подруге. Я врала отцу, но не чувствовала стыда, потому что знала – это вынужденная ложь. Как бы мы ни старались быть честными, но иногда нам приходится обманывать, потому что, есть люди, которым не всегда можно говорить правду – мой отец был одним из них. Хотя  э т а  ложь была далеко не той, какая мне ещё предстоит в будущем.

Дорогой дневник, надеюсь, моя горькая исповедь не давит на тебя тем грузом, от которого я намерена избавиться, и эти белые листы с моим торопливым почерком не в обиде за мою откровенность, а чернила, не покажутся тебе горьким ядом отравляющим тебя, как до этого они (мои слова) травили меня. Увы, ничего хорошего я не могу тебе поведать, кроме этих горьких слов и моих слёз, которые время от времени орошают тебя, ибо я не в состоянии удержать их… Впрочем, нет, несмотря на мою горькую судьбу, у меня всё-таки были и светлые моменты. Один из них связан с этим доктором.

Естественно, наши отношения, начавшиеся так тепло, с полным пониманием друг друга, не могли закончиться «без последствий». Вскоре, мы стали смотреть друг на друга иначе… Что это было, я не могла понять, но меня просто тянуло к нему, и теперь я шла на встречу с ним ни как его пациентка, а как… давняя знакомая. Не знаю, но мне так казалось… В общем, мы стали встречаться. В тайне ото всех, а в первую очередь – от моего отца. Он снял номер в гостинице (благо его клиника находилась на окраине города в «бедном районе» и я могла, не беспокоится, что меня узнают «друзья» отца), куда я время от времени приходила. Отцу я говорила, что иду к подруге (к той самой, с которой познакомилась в закрытой школе для девочек; на моё счастье, она оказалось из того же города), заранее условившись с ней, что если отец позвонит, она должна будет подтвердить мои слова. В отличие от меня, Лера уже давно жила отдельно от родителей, имея свою квартиру, что было очень удобно для моей лжи.

Так мы встречались полгода (со времени моего первого посещения прошёл ровно год) потом он предложил переехать в его квартиру, но я отказалась. А зря. Возможно, если бы я ушла с ним сразу…

Лист кончился, и он взял следующий – это был уже третий.

…можно было бы избежать того, что произошло потом. Два года мы встречались в тайне ото всех, и я бы сохранила эту тайну до конца, если бы…

Я забеременела, но ничего ему не сказала. Я боялась, что он оставит меня. К тому времени наши отношения вошли в иное русло – мы уже не могли существовать друг без друга – во всяком случае, мне так казалось. И, тем не менее, я чувствовала, что и я притягиваю его так же, как он меня. Наверное, во мне взыграло женское чутьё. Он предложил мне уехать с ним в другой город, подальше от моих родителей, которые только подавляют мою и без того надломленную психику – будучи психиатром, он понимал это. Он уверял, что ему предложили хорошее место, где бы он мог открыть свою клинику и иметь неплохой заработок – больше того, что он имел, практикуя в той нищенской клинике. Он не назвал город, куда собирался перебраться, но мне было всё равно, я готова была отправиться с ним хоть на край света. Как осуждённая я собиралась совершить побег из тюрьмы, и нисколько не раскаивалась. Мы уже назначили день. Но жестокая судьба и в этот раз сыграла со мной злую шутку. Этот человек обманул меня. Я прождала его несколько часов на том месте, где мы условились встретиться. Они показались мне целой вечностью. Когда я поняла, что он не придёт (не мог же он так надолго задержаться) я не знала как мне быть дальше. Я не хотела верить, что этот человек жестоко обманул меня, использовал и бросил. Домой я вернуться так же не могла – ведь скоро у меня должен был появиться ребёнок. Страшно представить, что бы было, узнай об этом отец… У меня был единственный выход – умереть. Да, именно умереть. Сейчас же, сию минуту. Я бродила в одиночестве по вечернему городу, в голове стучала одна единственная мысль: умереть. Так блуждая наугад по незнакомым улицам, я набрела на городской канал. Вот он выход – подумала я. Недолго думая, я зашла за ограждение, и, хотела броситься вниз, но судьба предотвратила преступление, на которое толкнуло меня отчаяние, ведь я собиралась убить и ребёнка, чья жизнь уже начала зарождаться во мне. Бог не дал совершить мне грех ещё более тяжкий. Ко мне подбежал мужчина, и схватил за руку в тот момент, когда я уже собиралась прыгнуть. По иронии судьбы, он каждый вечер совершал пробежку мимо того канала. В юности он принимал участие в марафонских забегах, а после армии посвятил себя военному делу – пойдя по стопам отца – тоже военного. А выйдя на пенсию, возобновил свою спортивную карьеру.

Не помню, как я оказалась в его доме, я словно пребывала в беспамятстве всё время, пока он вёл меня в ту неизвестность, в которой мне предстояло осесть, как илу на дне океана. Его дом находился где-то за городом. Помню, как я неуверенно, едва волоча ноги, переступила порог небольшой, но довольно уютной гостиной; вспыхнул яркий свет, я огляделась, глаза слипались, и мне хотелось закрыть их; на вопрос: не голодна ли я – я отрицательно мотнула головой, и он повёл меня куда-то наверх, я помню, как скрипела лестница, этот скрип отзывался у меня в ушах, потом я оказалась в коридоре и поняла, что он ведёт меня в спальню. Я испугалась, но страх быстро прошёл – я была слишком слаба, чтобы забивать голову такими мелочами, какие в тот момент пронзали моё сознание. Он привёл меня в небольшую, хорошо протопленную комнату, помог раздеться и уложил в кровать. Какое-то время он стоял над кроватью и смотрел на меня. Я снова испытала страх, но когда увидела его улыбку и понимающий взгляд – успокоилась и, провалилась в сон. Я проспала почти двое суток, временами просыпаясь и снова проваливаясь в сон – тяжёлый, без сновидений.

Утром он пришёл в мою спальню (к тому времени я уже проснулась, и ждала – ждала неизбежного). В руках он держал огромный поднос, я тогда удивилась насколько он сильный, хотя на вид ему можно было дать не меньше шестидесяти лет, но выглядел неплохо: за моложавой внешностью проглядывали глубокие морщинки, но они нисколько не портили его. Он спросил: как я спала; вместо ответа я выдавила из себя застенчивую улыбку, и он больше ни о чём не спрашивал; аккуратно разложив на столике еду, он сел в кресло и смотрел на меня. Я тут же набросилась на еду, нисколько не стесняясь его – его улыбка и добрый взгляд – придали мне уверенности и я вдруг почувствовала себя защищённой, чего никогда не чувствовала в доме моих родителей. Этот человек словно был послан мне Небесами, чтобы защитить и дать возможность взглянуть на мир другими глазами и увидеть его не таким, каким он мне представлялся.

После завтрака, я заставила себя встать и немного размяться. Я чувствовала слабость, как после тяжёлой болезни. Он помог мне спуститься вниз и показал дом, при этом всё время что-то рассказывал, ни на миг не прерывая себя. Он признался, что живёт один. После смерти жены в этом доме не было ни одной женщины – я была первой. Он не обманывал – это действительно было так – я сразу обратила внимание, что в этом доме не хватало женщины, судя по тому, как он был запущен и одинок – как и сам хозяин. Я боялась, что он начнёт задавать вопросы, на которые я не хотела отвечать. Боялась, или не могла решиться. Или и то и другое – вместе. Я ощущала себя затравленным зверьком, на которого устроили охоту, но, нашёлся один добрый человек, который вырвал из жестоких рук охотников и дал пристанище.

Этот день и все последующие я провела в его доме. Я не боялась что меня хватятся и станут искать, и не потому, что дом, где я пребывала теперь был далеко (слишком далеко) от того места где я жила, нет, – это было что-то иное – на какой-то миг я ощутила покой и защищённость, но понимала, что долго так продолжаться не может. Когда-нибудь я должна буду рассказать своему спасителю (так я мысленно называла его) о себе, и поведать о той страшной тайне, которую в прямом смысле носила в себе. Как он отнесётся к этому? Осудит, прогонит, или… поймёт? Признаться – мне было странно, что он не задаёт вопросы. Он будто понимал мою нерешительность и ждал, когда я сама решусь рассказать о себе. Думал ли он, что я преступница, скрывавшаяся от правосудия, или мошенница, втиравшаяся в доверие к одиноким мужчинам, а потом грабившая их, впрочем, его дом не был богат настолько, чтобы появилось желание ограбить его.

Мне потребовалось две недели, по истечении которых, я наконец решилась и рассказала ему всё. Я открыла ему всю себя – всю свою боль, всё то, что мне довелось испытать в семье и за её пределами. Он слушал внимательно, не перебивал. Он сидел в кресле, хмуро глядел в пол и почти не шевелился, только его тяжёлое дыхание и сжатые кулаки говорили о том, что он слышит меня… Когда мой рассказ подходил к концу и я, решая ничего не утаивать – рассказала и о моём психиатре, о наших с ним отношениях и о том, что я жду от него ребёнка – тогда Алексей вдруг оживился, но был по-прежнему хмур. Только теперь он нарушил молчание вопросом: «Ты хочешь родить, или избавишься от ребёнка? » Я не знала, что ответить, до сих пор я надеялась, что он сам предложит решение, которому я последую, каким бы оно не было – ведь до сих пор он был мне всё равно, что наставник, отец, старший брат, лучший друг, товарищ… Называйте как хотите, но именно таким я открыла его для себя. На мгновение мне представился тот человек, тот предатель – иначе я назвать его не могу. Нет, они не были похожи – Алексей был более мудр и рассудителен, рядом с ним чувствовалась уверенность и защищённость, он был внимателен и тактичен, не задавал…

Данилов отложил лист и, прежде чем взять следующий – посмотрел на часы – было четверть третьего. Как быстро пролетело время – подумал он и взял четвёртый лист.

…вопросов и не старался навязать своего мнения. Он ждал, ждал, когда я сама приду к тому или иному решению, тогда и он вступал в игру и мы оба – советуясь друг с другом –  приходили к общему для нас решению. Я часто думала: как бы сложилась моя жизнь, если бы Герман не сбежал, и я родила его ребёнка, живя с ним. Часто по ночам я задавала себе этот вопрос, но так и не находила ответ. Хотя это не должно меня волновать – я благодарна Судьбе, а в первую очередь Алексею, за то, что всё случилось именно так.

Кстати, недавно мне всё-таки удалось снова встретиться с Германом. Он живёт в отеле. Когда он делал укол тому мальчику, я узнала его. Правда, он сильно изменился, мне даже показалось – помолодел – что весьма странно, ведь сейчас ему должно быть за шестьдесят. Но, тем не менее, я узнала его. Голос, манеры, движения – я не могла их забыть, ведь он был первый мужчина, которого познала моя плоть, моя душа. К тому же два года, что я провела с ним, оставили отпечаток на моей памяти. Думаю, он не узнало меня. Оно и понятно – вряд ли он стал бы помнить зажатую, затюканную простушку, раскрывшую ему свою душу и подарившую Любовь, казавшуюся мне тогда целым Миром… Космосом… Океаном…

Данилов дёрнулся; последние слова заставили его прервать чтение; мысли завертелись в безумном круговороте, и их уже было не остановить; прорываясь из недр сознания, как потоки воды, они неслись со скоростью ветра, смывая всё на своём пути. В голове вспыхивали и бились стремительные, обрывочные фразы, таинственные, явившиеся из неизвестности и ушедшие в неизвестность всплески мыслей. Голос Веры – зазвучавший в ушах – оглушал; фразы лились рекой, он пытался ловить их и расставлять в один ряд с другими, чтобы потом «отшлифованный материал» сложить воедино, как мозаику. Когда спустя несколько минут, он отыскал главное – отложив это в голове, как ценную, необходимую вещь, он сделал резкий поворот в кресле и метнул взгляд на каминную полку – в таком положении и замер. В голове – как бы отодвинув все мысли – теперь зазвучал голос доктора: «Я был влюблён в одну молодую женщину… Она посещала мои сеансы… Рассказывала о своих непростых отношениях с родителями и горестях, что преследовали её в жизни... » Сейчас он жалел, что в тот день, когда доктор рассказывал ему «о той женщине» – он, пленённый своим безрассудством, слушал его невнимательно, доктор пытался ему ещё что-то поведать «о той женщине», но он никак не хотел его выслушать и всё откладывал разговор. Возможно, выслушай он его более внимательно, сейчас он не пребывал бы в плену неизвестности. Что-то подсказывало, что эта женщина, чей дневник он сейчас читал, ни кто иная как… Вера. Был один способ проверить  догадку, и он тут же решил воспользоваться им; раскрыв ящик стола он принялся с остервенением рыться в нём, пока не нашёл то, что искал – это была записка, что принесла ему Ирина Смольянинова – написанная якобы Верой. Записка, как и листы, что лежали перед ним – была написана от руки; можно было сравнить почерк и…

Не теряя времени даром, он положил только что найденный лист рядом с теми – другими. В следующую минуту, лицо его исказилось, как если бы он почувствовал боль; из горла вырвался невольный, разорвавший ему всё изнутри крик; там, где ещё недавно был текст, теперь… было пусто; и, сколько бы он не вертел лист, нигде не было ни малейшего знака, кроме нескольких строф его стихотворения, которые он записал на обороте. Он отбросил лист и подбежал к двери. Воровато оглянувшись, он вернулся назад мелкими, крадущимися шагами. Ничего не изменилось, бумага по-прежнему оставалась нетронуто чистой. «Исчезающие чернила», – пронеслось у него в голове, и он с отвращением отбросил лист. Затем, он снова подошёл к камину; поднял фоторамку – снимок был тот же; вернув рамку на место, он кинулся к двери и выбежал в коридор; сделав три широких шага, он замер; резко обернулся и вернулся назад; закрыв дверь номера на ключ, он поспешил дальше.

Преодолев коридор, Данилов выбежал на лестничный марш и быстро сбежал по ступенькам на первый этаж. Заметив, что дежурный отсутствует, он чертыхнулся и подошёл к дверям, что вели в столовую. Встал на пороге. Огляделся. Администратор сидел за столиком в дальнем конце зала и что-то цедил из маленькой чашечки, которую держал двумя пальцами, оттопырив мизинец; глаза, сокрытые под очками с толстыми линзами были обращены в газету, что лежала перед ним на столе.

– Саша, простите, что прерываю вашу трапезу, но вы мне очень нужны, – взволнованно, на весь зал прокричал Данилов, подходя к столику.

– Я слушаю вас, – отозвался дежурный, тоном английского аристократа, при этом чашечка, которую он уже подносил к губам – застыла в воздухе.

– Тот доктор, что делал мне уколы, всё ещё живёт здесь? – спросил Данилов, решая сразу перейти к делу.

– Вы заболели? – невозмутимо произнёс дежурный, держа чашечку на уровне подбородка.

– Да, нет, – махнул рукой Данилов. – Мне надо поговорить с ним.

Дежурный не торопясь пригубил из чашечки, аккуратно поставил её на стол, только после этого заговорил:

– Сожалею, но доктор больше не проживает в отеле.

– Где его можно найти? – спросил Данилов. – Вы знаете его адрес?

– Что-нибудь случилось? – по-прежнему спокойно, спросил дежурный, снимая очки и пряча их в карман пиджака.

– Да нет же, – снова отмахнулся Данилов. – Мне надо кое-что узнать у него.

– Где он живёт, я не знаю, но… – участливо проговорил дежурный и, прервав себя на полуслове, коротко добавил: – Пойдёмте.

Встав из-за стола, он свернул газету, сунул её в карман, и двинулся к выходу. Данилов – оглядываясь по сторонам – последовал за ним.

– Я могу дать вам адрес его клиники, – говорил дежурный, когда они подошли к стойке. – Вас устроит адрес клиники?

– Да, да, конечно, – не скрывая волнения, отозвался Данилов, и принялся наблюдать, как дежурный положил перед собой увесистую книгу, надел очки и, развернув её, принялся перелистывать страницы; наконец, найдя нужную, он ткнул пальцем в перечень имён и медленно опускал его вниз.

– Тааак, доктор Зекцер, – протянул дежурный, не отрываясь от страницы. – Клиника «Надежда»…

– Зекцер? Он что, еврей? – спросил Данилов.

– А вы что-то имеете против евреев? – спросил дежурный, подняв голову, и, теперь смотрел на Данилова поверх очков.

– Против евреев я ничего не имею, – успокоил Данилов, повернув голову в сторону двери – той самой, – из которой он три месяца назад «не смог выйти». Дверь была сокрыта под плотной портьерой тёмного цвета и выглядела зловеще.

Наконец, дежурный продиктовал номер телефона клиники, который Данилов записал на обороте чека и, бросился к лестнице, не забыв бросить: «Спасибо», но сделал это уже на ходу.

Влетев в номер, он подбежал к столу, схватил трубку и набрал номер. Спустя полминуты, напряжённого ожидания, он услышал глухой щелчок, а затем усталый голос – принадлежавший женщине – произнёс:

– Клиника «Надежда».

– Добрый день, – поздоровался Данилов и, путая фамилию доктора, спросил: – Доктор Зельцер принимает сегодня?

– У вас назначено? – спросили на другом конце.

– Нет, я… – Данилов замялся, не зная, что ответить. – Мне необходимо срочно переговорить с ним… Скажите – это Данилов… из отеля, – это прозвучало так, словно он произнёс пароль. Видимо на женщину это подействовало и она, выдержав паузу, произнесла: – Подождите минуту.

Стоя над столом с прижатой к уху трубкой, Данилов услышал скрип, а после – стук каблуков – женщина пошла искать доктора. В ожидании, он вытянул из пачки сигарету, прикурил и, сделав три глубокие затяжки, принялся нервно барабанить пальцами по столу. Спустя три минуты Данилов услышал возню, а затем послышался голос доктора:

– Я вас слушаю.

– Доктор, здравствуйте, это Данилов. Помните меня? вы делали мне уколы. Зимой.

– Допустим, – сухо отозвался доктор. – Что вы хотите?

Переведя дух, Данилов сказал:

– Вы как-то рассказывали мне об одной женщине – она проходила курс лечения в вашей клинике, помните? – он замолчал, пытаясь справиться с волнением.

– Почему вас это так вдруг заинтересовало? – твёрдым голосом спросил доктор.

– Мне кажется, я знаю эту женщину, – признался Данилов.

– Знаете?

– Вспомните, как её звали? – спросил Данилов, обратившись в слух. Но доктор не торопился отвечать. Данилов слышал его ровное дыхание и какие-то посторонние звуки – как если бы доктор был не один.

– Доктор, вы меня слышите? – в голосе Данилова прозвучало нетерпение.

– Да, я слушаю вас, – отозвались на другом конце.

– Как её звали? – повторил Данилов, сжимая трубку, и пытаясь найти пепельницу, чтобы потушить окурок.

– Вы думаете, я помню? – ответил доктор с раздражением в голосе. – Вы знаете, сколько женщин обращается ко мне? К тому же прошло столько лет…

– Попытайтесь вспомнить, мне необходимо узнать её имя, – говорил Данилов, умоляющим тоном.

Доктор молчал.

– Вера… Её звали Вера, я угадал? – вырвалось у Данилова само собой.

Доктор продолжал молчать.

– Доктор, не тяните. Помню, вы мне ещё что-то хотели сообщить об этой женщине, – напомнил Данилов, прикуривая вторую сигарету. – Тогда я был занят и не мог уделить вам время. Да скажите же что-нибудь, чёрт возьми.

– Да, её звали Вера, – ответил доктор «будничным» тоном.

Данилов дёрнулся и как подкошенный упал в кресло. Заметив на полу шарф, он поднял его и, облокотившись на спинку кресла, обтёр вспотевший от волнения лоб.

– Расскажите мне всё, что вы знаете о ней, – справившись с волнением, попросил Данилов.

– Это не телефонный разговор, молодой человек! – ответил доктор, снова придав голосу твёрдость. – Вы можете, приехать ко мне… скажем так – через час?

– Да, конечно, – Данилов вскочил, будто взрывная волна выбросила его из кресла.

– Приезжайте в клинику. Запишите адрес.

Данилов схватил первый, попавшийся под руку лист, и дрожащей рукой вывел на нём продиктованный доктором адрес.

– Сейчас без четверти три, – сказал доктор после.

– Сколько времени добираться до вашей клиники? – перебил Данилов.

– На такси – это займёт минут двадцать, – ответил доктор. – Итак, жду вас через час, – это были последние слова, которые доктор сказал ему, прежде чем прервать разговор.