Наш отпуск на море. Тематика: Свингеры на море Часть 4

Мы просидели на террасе допоздна. Звёзды уже усыпали всё небо, когда Катя вдруг встрепенулась и повернулась к Руслану:

— Слушай, а помнишь, ты обещал показать тренажёрный зал? Чтобы я завтра с утра могла начать заниматься, а то совсем себя запущу.

Руслан, расслабленно развалившийся в плетёном кресле, лениво улыбнулся:

— Конечно. Пошли, покажу. Заодно проветритесь перед сном.

Мы поднялись, оставив Михаила с отцом допивать вино, и зашли в дом. Руслан провёл нас через просторный холл к лестнице, ведущей вниз. Ступеньки на минус первый этаж были крутыми, каменными, с коваными перилами. Внизу оказался длинный, тускло освещённый коридор с несколькими дверями. Руслан уверенно прошёл вперёд и толкнул одну из них — массивную, деревянную, с потемневшей от времени ручкой. Мы вошли внутрь. Комната оказалась просторной, с высоким потолком и небольшим окном под самым потолком, выходящим на уровень сада — оттуда пробивался слабый свет луны. Руслан щёлкнул выключателем, и помещение залил ровный, неяркий свет.

Это был действительно оборудованный домашний спортзал. Вдоль одной стены стояла беговая дорожка — современная, с панелью управления, рядом с ней велотренажёр и степпер. У противоположной стены разместилась скамья для жима с набором блинов и штангой, а над ней — зеркальная панель во всю стену. В углу аккуратно стояли коврики для йоги, несколько фитболов, гири, а на специальных стойках — десятки гантелей разного веса, от совсем лёгких до серьёзных.

— Ничего себе, — выдохнула Катя, оглядываясь. — Тут лучше, чем в некоторых фитнес-клубах. Даже душ есть?!

Катя прошлась по залу, потрогала дорожку, покрутила педали на велосипеде. Её глаза горели тем самым предвкушающим блеском, который я так хорошо знал — теперь уже не только по отношению к сексу, но и к новой игрушке для самосовершенствования.

— Спасибо, Руслан! — искренне поблагодарила она. — Я завтра же начну. А то совсем обленюсь.

Мы ещё немного постояли, обсудили, как пользоваться тренажёрами, и поднялись наверх. В комнате Катя быстро переоделась в лёгкую пижаму и, уже засыпая, прошептала:

— Завтра в семь утра. Ты со мной?

— Ага, — пробормотал я, проваливаясь в сон.

Утром меня разбудил её голос и легкое похлопывание по плечу.

— Пошли заниматься, соня! — Катя стояла надо мной, уже одетая в спортивные шорты и топик, с хвостиком на голове, свежая и бодрая.

Я с трудом разлепил глаза, посмотрел на часы — семь пятнадцать. Сон ещё держал меня в своих липких объятиях.

— М-м-м... иди, — пробормотал я, отворачиваясь к стене. — Я чуть позже присоединюсь.

Она вздохнула, но спорить не стала. Чмокнула меня в щёку и выпорхнула за дверь, оставив после себя лёгкий шлейф духов и утренней свежести.

Я продремал ещё минут тридцать, пока сон окончательно не отпустил. Поднялся, натянул спортивные шорты и футболку и, зевая, поплёлся вниз. Тишина в доме стояла неестественная, не слышно было ни голосов сверху, ни шагов. Я толкнул дверь в зал и вошёл. Катя уже вовсю бежала на дорожке. Её лицо раскраснелось, на лбу выступила лёгкая испарина, волосы растрепались и прилипли к вискам. Она была в своей стихии.

Заметив меня в зеркале, улыбнулась и помахала рукой, не сбавляя темпа.

— Слушай, — сказал я, подходя ближе. — Я никого не заметил наверху. Похоже, мы тут совсем одни. Руслан, Миша с отцом — все куда-то ушли.

Она сбавила скорость, переводя дыхание, и вопросительно посмотрела на меня. Я подошёл вплотную к дорожке, наклонился и шлепнул её по упругой, обтянутой тканью попе.

— Раз мы одни, — продолжил я с игривой улыбкой, — может, после тренировки устроим дополнительное «сжигание калорий»? Гораздо приятнее, чем бег.

Она кокетливо засмеялась — тем самым смехом, от которого у меня всегда ёкало сердце.

— Ой, ну ты и пошляк, — ответила она, но в глазах мелькнул интерес. — Я не против. Только дай мне закончить. Минут двадцать ещё.

Я довольно кивнул. Мне самому особо не хотелось заниматься. Я подошёл к скамье, покрутил гантели, пожал пару раз штангу — чисто для вида, чтобы не выглядеть совсем уж ленивым. Потом перебросился с ней парой слов, пока она бежала. Сделал ещё пару подходов и, изобразив полное изнеможение, развёл руками:

— Всё, на сегодня хватит. Я в комнату, в душ. Ты заканчивай и приходи.

Она кивнула, вытирая лицо полотенцем. Я вышел из зала, поднялся по лестнице и направился в нашу спальню. В голове уже рисовались приятные картины предстоящего утреннего секса — редкого в последнее время события. Я зашёл в комнату, скинул спортивную одежду и залез в душ, наслаждаясь тёплой водой и предвкушением.

Доделав свой план тренировки, Катя сошла с дорожки, тяжело дыша и вытирая лицо полотенцем. Пульс ещё учащённо стучал в висках, но приятная усталость разливалась по телу. Она посмотрела на себя в зеркало — раскрасневшаяся, мокрая, но довольная. Молодец, надо продолжать, — подумала она.

После кардио она решила сделать небольшую растяжку — мышцы после бега приятно ныли, прося расслабления. Отложив полотенце в сторону, она встала на резиновый коврик и медленно, с наслаждением потянулась вверх, выгибая спину. Топ, и без того едва державшийся, чуть сполз, открывая край загорелой груди, но она не обратила внимания. В зале было пусто, никто не видел. Она наклонилась вперёд, пытаясь достать ладонями до пола. Ноги прямые, ягодицы высоко подняты, топ окончательно съехал, открывая спину и бока. В этом положении она замерла на несколько секунд, чувствуя, как тянутся мышцы задней поверхности бедра.

Затем медленно, с кошачьей грацией, перешла в позу «собака мордой вниз» — копчик устремлён в потолок, грудь провисает между рук. В зеркале напротив отразилось её тело — идеальные линии, упругая попа, треугольник трусиков, едва прикрывающий самое сокровенное. Потом она опустилась на коврик и замерла в планке — локти упираются в пол, тело вытянуто в струну, ягодицы напряжены, спина прямая. Секунды тянулись, мышцы начинали дрожать от нагрузки, но она держалась, глядя прямо перед собой. В этой позе её фигура была особенно выразительной — каждый изгиб, каждая линия подчёркивала женственность и силу одновременно.

Выдохнув, она перевернулась на спину и подтянула колени к груди, обхватив их руками. Полежала так несколько секунд, расслабляясь, потом встала, подняла полотенце и направилась в душ.

— Далеко не пойду, — решила она вслух, обращаясь к пустому залу. — Воспользуюсь душем здесь.

Она скользнула в соседнюю комнату, где оказалась небольшая душевая кабинка с прозрачными стенками. Вода — тёплая, приятная — смыла пот и напряжение. Она мылилась душистым гелем, который стоял на полочке, напевала что-то себе под нос и чувствовала себя абсолютно счастливой. После душа, выключив воду, она обнаружила, что полотенце оставила в зале. Пришлось выйти в мокром теле, на цыпочках, оставляя влажные следы на плитке, схватить короткое махровое полотенце с вешалки и кое-как обмотаться. Оно было маленьким — едва прикрывало грудь и бёдра, оставляя большую часть ног и спину открытыми.

Ладно, дойду так. В доме же никого, — подумала она. — Мужу сюрприз будет.

Она поднялась по каменным ступенькам и вышла в просторный холл первого этажа. Здесь было тихо, солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, рисуя на полу золотые дорожки. Катя, чувствуя себя в полной безопасности, сняла с себя полотенце и бросила его на кресло у входа. Абсолютно голая, с влажными волосами, рассыпанными по плечам, она медленно пошла к лестнице на второй этаж, вытирая голову маленьким сухим полотенцем, которое прихватила из душа. Её кожа, ещё влажная после душа, блестела на солнце. Капли воды стекали по спине, по ягодицам, по стройным ногам. Она чувствовала себя богиней — свободной, прекрасной, желанной. В голове уже рисовалась картинка: она входит в спальню, а я открываю глаза и вижу это великолепие. Утренний секс обещал быть незабываемым.

И вдруг тишину разорвал мужской голос. Хриплый, старческий, но отчётливый:

— Ничего себе... Вот это доброе утро!

Катя вздрогнула всем телом, как от удара током. Из груди вырвался короткий, испуганный крик. Она подпрыгнула на месте от неожиданности, и маленькое полотенце, которым она вытирала волосы, выскользнуло из рук и упало на пол. Она замерла, лихорадочно оглядывая холл. В кресле у входа сидел Пётр Ильич. Он откинулся на спинку смотрел на неё — нет, не смотрел, а буквально пожирал глазами. Его старческий, выцветший взгляд медленно, смакуя каждую деталь, скользил по её обнажённому телу. По высокой груди с затвердевшими от прохлады сосками, по плоскому животу, по гладкому лобку, по бёдрам, по ногам. На его морщинистых губах застыла маслянистая, плотоядная улыбка. Катя стояла в ступоре. Секунды тянулись бесконечно долго. Она чувствовала, как под его взглядом её кожа покрывается мурашками, как внутри всё сжимается от стыда и какого-то дикого, нелепого возбуждения одновременно. Она понимала, что стоит абсолютно голая перед стариком, и не могла пошевелиться.

Прошло, наверное, секунд десять — вечность. Наконец, осознание происходящего обрушилось на неё ледяной волной. Она вспомнила, что на ней нет ничего. Руки машинально взметнулись — одна прикрыла грудь, вторая — пах. Но поза была нелепой, и она понимала, что он уже успел рассмотреть всё, что хотел. Пётр Ильич, ничуть не смущаясь, продолжал улыбаться. Его голос, когда он заговорил, был спокойным, даже ласковым:

— Да вы не стесняйтесь, голубушка, продолжайте. Я мешать не буду. Посижу тут, полюбуюсь. Такая красота... Это ж как в раю побывать.

Катя, не в силах вымолвить ни слова, с пылающим лицом метнулась к креслу, схватила своё большое полотенце и, дрожащими руками, кое-как обмоталась. Но полотенце было коротким, и когда она наклонялась, поднимая его, Пётр Ильич получил возможность вдоволь насладиться видом её ягодиц — упругих, круглых, с соблазнительной ямочкой у основания позвоночника. Его взгляд буквально впился в эту картину, пока она, путаясь в мокрой ткани, не скрылась на лестнице.

В номере я лежал на кровати, развалившись, в предвкушении. Член уже давно стоял, предвкушая скорую разрядку. В голове рисовались картинки, как она войдёт, улыбнётся, скинет полотенце... Я уже слышал её шаги в коридоре. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В комнату влетела Катя — вся красная, растрёпанная, с полотенцем, которое держалось на ней кое-как. Глаза горели не страстью, а яростью.

— Никого нет, говоришь?! — закричала она, сбрасывая полотенце на пол и начиная лихорадочно натягивать бельё. — Меня только что видел голой этот старый... этот дед! В холле сидел и пялился! Я голая перед ним стояла как дура!

Я сел на кровати, пытаясь сообразить, что произошло.

— Подожди, кто? Пётр Ильич? Он же вроде с Мишей уехал...

— Видимо, не уехал! — огрызнулась она, застёгивая лифчик. — Сидел там, в кресле, и пялился! Я чуть не умерла от стыда!

Я попытался её успокоить, подошёл, протянул руку:

— Кать, ну успокойся, ничего страшного не случилось...

Но вместо того чтобы успокоиться, она отшатнулась, и тут я, сам не понимая зачем, ляпнул:

— Ну, как бы... не надо было голой по дому ходить, если не уверена, что никого нет.

В комнате повисла мёртвая тишина. Катя замерла с трусиками в руках и медленно повернулась ко мне. Её взгляд был таким, что я почувствовал себя насекомым под микроскопом.

— То есть, ты считаешь, что я сама виновата, что этот старый дед на меня пялился? — она говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. — Ах ты ж... Значит, я виновата. Понятно.

Она резко натянула трусики, схватила шорты и майку и, не глядя на меня, вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. Я остался один, с застывшим на полпути членом и полным осознанием того, что только что разрушил всё своими руками. Весь оставшийся день мы провели на вилле. Катя была со мной холодна, как айсберг. На мои робкие попытки заговорить она отвечала односложно, не глядя в глаза. «Нормально», «всё ок», «отстань» — вот и весь её лексикон. За обедом она села подальше от меня, рядом с Русланом, и оживлённо болтала с ним, демонстративно игнорируя моё присутствие. Михаил и его отец, кажется, ничего не заметили, но я кожей чувствовал, как Пётр Ильич изредка поглядывает на неё с той же маслянистой улыбкой, вспоминая утреннее зрелище. Я сидел, ковырял вилкой в тарелке и проклинал свой длинный язык. Вместо утреннего секса, вместо близости, которую я так хотел вернуть, я получил ледяную стену отчуждения и полное осознание того, что, пытаясь сохранить контроль, теряю последнее — её расположение.

Весь вечер я вымаливал прощение. Был максимально мягким, внимательным, предупредительным. Подавал ей полотенце после душа, наливал вино, делал комплименты, старался шутить осторожно, чтобы не задеть. Она принимала это с ледяным спокойствием, но к ночи лёд начал подтаивать. Когда мы ложились спать, она позволила обнять себя со спины и даже не отодвинулась. Я вдыхал запах её волос, чувствовал тепло тела и молился, чтобы утро было милостивее.

Утро наступило. И действительно, холод немного утих. За завтраком она даже улыбнулась пару раз, когда я рассказывал что-то неловкое про себя. Я чувствовал себя помилованным преступником.

— Мы хотим ещё раз сходить на тот пляж, — сказала Катя за столом, обращаясь к Руслану. — Где в прошлый раз купались. Там так красиво.

Руслан кивнул, отпивая кофе:

— Отличная идея. Я только дождусь Михаила — они с отцом поехали в больницу, должны с скоро вернуться. Как появятся — сразу подойдём к вам. Искупаемся, позагораем.

Мы согласились. Поднялись в комнату собираться. Катя, недолго думая, надела свой купальник, а сверху набросила короткое, почти невесомое пляжное платье из темно-синего шитья, которое ничего не скрывало, а только дразнило воображение. Я натянул плавки, накинул футболку, и мы вышли.

Тропинка через лес была уже знакомой. Сосны, хвоя под ногами, запах смолы и моря. Я шёл чуть позади, как часто делал в последнее время, и смотрел на неё. На то, как покачиваются её бёдра при ходьбе, как платье то прилипает к телу от лёгкой испарины, то отлетает, открывая загорелые ноги. И думал. Думал о том, какой прекрасный, сокровенный вид открылся вчера этому старому хрыщу Петру Ильичу. Её обнажённое тело, ещё влажное после душа, её грудь, её лобок, её растерянность и этот маслянистый взгляд старика. Мысль эта, вместо того чтобы злить, вдруг ударила в пах горячей волной. Я почувствовал, как член начинает набухать в плавках.

Я вспомнил, что в прошлый раз, когда мы шли этой тропинкой, я заметил в стороне, метрах в пятидесяти от тропы, какое-то заброшенное здание. Потом Руслан рассказал, что там было кафе — пытались открыть для туристов, но место оказалось неудачным, слишком далеко от пляжа, и оно закрылось. Сейчас оно стояло пустое, окружённое деревьями, идеальное место для уединения. Возбуждение било в голову, застилая глаза пеленой. Я ускорил шаг, догнал её, положил руки на бёдра и развернул к себе. Она удивлённо вскинула брови, но я уже впился в её губы страстным, глубоким поцелуем. Язык проник в её рот, руки сжимали ягодицы через тонкую ткань платья. Она на мгновение опешила, но потом ответила — инстинктивно, по старой памяти. Отстранившись, я кивнул в сторону заброшки, видневшейся среди деревьев.

— Помнишь, я обещал дополнительное «сжигание калорий»? — голос мой звучал хрипло, срываясь. — Давай осуществим вчерашние планы. Прямо сейчас.

Она обернулась, окинула взглядом старое, обшарпанное здание с выбитыми окнами и осыпающейся штукатуркой.

— Ты уверен?? — спросила она без особого энтузиазма. — Что-то оно стремное какое-то. Грязное, пыльное... Может, не надо?

Но я уже не слушал. Мои руки жили своей жизнью. Одна мяла её грудь через платье, нащупывая твёрдый сосок, теребя его, заставляя набухать. Другая скользнула вниз, под подол, и пальцы надавили на промежность через мокрые от возбуждения трусики. Я чувствовал, как под тканью набухает клитор, как жарко и влажно там становится. Я знал подход к ней. Знал, что если разжечь огонь, она уже не сможет сопротивляться.

— Кать, — шептал я, покусывая мочку уха, проводя языком по шее, вдыхая её запах, смешанный с потом и духами. — Никого нет. Только мы. Дикое место, дикий секс... Ты же любишь это. Помнишь, как на пляже? Только мы. Ну же...

Она закусила губу, борясь с собой. Её дыхание уже сбилось, зрачки расширились. Я чувствовал, как под моими пальцами её тело откликается, предательски тает. Ещё минута таких уговоров, и она готова.

— Ладно, — выдохнула она наконец, и в голосе её звучала уже не нерешительность, а тёмный, предвкушающий азарт. —  Только быстро. И чтоб никто не увидел.

Я схватил её за руку, и мы свернули с тропинки, углубляясь в лес. Высокая трава хлестала по ногам, ветки цеплялись за одежду. Сердце колотилось где-то в горле — от возбуждения, от предвкушения, от ощущения запретности момента. Заброшенное кафе приближалось с каждым шагом, обещая стать сценой для нашего примирения и страсти. Мы подошли к зданию. Оно было двухэтажным, с широкой террасой, заваленной старыми стульями и листьями. Окна первого этажа зияли пустотой кое-где без стёкол. Дверь была приоткрыта, видимо, заклинило от времени. Я толкнул её, и мы вошли внутрь. Пахло пылью, сыростью и запустением. Сквозь грязные окна пробивался мутный свет, рисовавший полосы на полу, усыпанном мусором, окурками и сухими листьями. В углу валялся старый матрас, принесённый, видимо, такими же искателями приключений.

Катя огляделась, поморщилась от пыли, но не сказала ни слова. Она только посмотрела на меня — и в этом взгляде было всё: и вызов, и желание, и какая-то тёмная, первобытная готовность. Она приподняла платье, пальцы ловко подцепили ткань, стянули трусики вниз, и она перешагнула через них, оставляя на полу. Я шагнул к ней, чувствуя, как плавки становятся невыносимо тесными. Одним движением стянул их вниз, и член выскочил наружу, упругий, налитой кровью до предела. Он стоял колом, вздрагивая в такт бешеному пульсу, головка уже влажная от выступившей смазки. Она опустила глаза, и на её губах мелькнула знакомая, хищная усмешка. Пальцы, тонкие и прохладные, обхватили ствол, сжали, провели вверх-вниз раз, другой. Кожа к коже — электричество. Я зашипел от удовольствия, запрокинув голову. Её рука двигалась медленно, дразняще, изучая каждый миллиметр, сжимаясь на головке и снова скользя к основанию. Потом она наклонилась, и горячее дыхание коснулось кожи. Но я не дал ей продолжить.

— Подожди, — выдохнул я, лихорадочно оглядываясь. Схватил полотенце — своё, пляжное, которое, видимо, обронил, — и бросил его на землю. — Иди сюда.

Она послушно опустилась на корточки передо мной. Колени утонули в тонкой ткани, спина прямая, голова чуть запрокинута. Её глаза, блестящие, тёмные, смотрели снизу вверх, не отрываясь от моего лица. Медленно, не торопясь, она взяла мой член в рот. Я застонал. Это было не просто прикосновение, а что-то гораздо большее. Её губы, влажные и жадные, обхватили головку, втянули её, словно пробуя на вкус. Язык прошёлся по уздечке, дразня, поддразнивая. Она начала двигаться — ритмично, глубоко, беря в рот всё больше. Слышался сочный, влажный звук, с которым её губы скользили по стволу, и эти причмокивания сводили с ума. Она то ускорялась, то замедлялась, то брала почти до самого основания, упираясь головкой в горло, и я чувствовал, как мышцы глотки сжимаются вокруг самой чувствительной части. Слюна стекала по её подбородку, по моим яйцам, капала на полотенце. Я смотрел на неё сверху вниз, на её сосредоточенное, раскрасневшееся лицо, на то, как она старается, как хочет доставить мне удовольствие, и внутри закипала дикая, первобытная благодарность пополам с животным желанием. Я наслаждался каждой секундой. Время остановилось. Были только её губы, её язык, этот хлюпающий, возбуждающий звук и тяжесть в паху, нарастающая с каждой секундой.

— Хватит, — прохрипел я наконец, понимая, что ещё немного — и всё кончится слишком быстро. Я взял её за плечи, поднял на ноги.

Не говоря ни слова, я развернул её спиной к себе. Она поняла всё без команд. Приподняла подол платья, обнажив ягодицы. Затем подалась вперёд, упёрлась ладонями в шершавую, покрытую пятнами сырости стену и прогнулась в пояснице, выгнув спину и оттопырив попу. Идеально. Приглашающе. Я подошёл вплотную. Одной рукой взял себя за член, направляя, другой раздвинул её ягодицы, обнажая влажную, розовую, уже готовую плоть. Головка упёрлась в горячий вход. На секунду я замер, чувствуя, как пульс бьётся в кончике члена.

И вошёл.

Одним резким, глубоким толчком, на всю длину. Без прелюдий, без нежности. Просто вогнал в неё так, что она вскрикнула — не от боли, а от неожиданности и силы этого вторжения. Её стенания смешались с моим рыком. Я начал двигаться. Не знаю, что на меня нашло. Какая-то тёмная, дикая волна поднялась из самых глубин и захлестнула сознание. Я трахал её жёстко, безжалостно, почти грубо. В каждом толчке была не только страсть, но и накопившаяся обида за все эти дни. За то, что она смотрела на других. За то, что отдавалась другим. За собственную беспомощность. И одновременно — дикое, невыносимое влечение к ней, к её телу, к её запаху, к её стонам. И попытка доказать себе и ей: я главный. Я твой муж. Я могу трахать тебя так, что ты забудешь всех. Я вбивался в неё с такой силой, что каждый толчок отдавался в её теле, вжимая её лицо в стену. Мои руки сжимали её бёдра, пальцы впивались в кожу, наверняка оставляя синяки. Таз с глухим шлепком ударялся о её ягодицы, звук этот смешивался с её стонами и моим тяжёлым дыханием. Член скользил внутри, по самое основание, чувствуя, как её стенки сжимаются, пульсируют, подстраиваясь под мой бешеный ритм.

И она отвечала. Не сопротивлялась, а принимала. Её стоны становились громче, откровеннее. Понимая, что мы одни в этой глуши, что нас никто не услышит и не увидит, она перестала сдерживаться. Она кричала — в голос, не стесняясь, подмахивая мне навстречу, вжимаясь задом в мои толчки. Её крики разносились под сводами заброшенного здания, отражались от стен, и это дикое, первобытное эхо возбуждало ещё сильнее. Я чувствовал, как её влага становится горячей, как смазка течёт по моим яйцам, делая движения ещё более скользкими, хлюпающими. Это был не просто секс. Это было животное совокупление двух обезумевших от желания людей в пыльной, забытой богом дыре.

— Остановись, — выдохнула она вдруг, но я понял, что это не просьба, а сигнал. Она не выдержит долго.

Я вышел из неё, тяжело дыша, чувствуя, как пульсирует член, требуя продолжения. Мы поменяли позу. Я рухнул на спину прямо на брошенное полотенце, притянул её к себе. Она оседлала меня, нависла сверху, упёрлась руками мне в грудь. Я смотрел на неё — раскрасневшуюся, с растрёпанными волосами, с блестящими глазами, с грудью, вздымающейся от частого дыхания. Она приподнялась, одной рукой направила мой член в себя и опустилась. Медленно, чувствуя, как он входит, заполняя её до предела. Я ахнул от этого ощущения — тесноты, жара, полноты. А потом она начала двигаться, и я перехватил инициативу. Я не сбавлял темп. Мои руки сжали её бёдра, и я начал насаживать её на себя снизу вверх, вбивая член в неё с той же жёсткостью, что и в предыдущей позе. Она скакала на мне, её грудь подпрыгивала, вырываясь из топа, соски — твёрдые, тёмные — мелькали перед глазами. Её стоны слились с моими рыками. Мы двигались в унисон, быстро, отчаянно, не думая ни о чём, кроме этого мгновения. В комнате, казалось, не осталось воздуха — только запах пота, секса, пыли и наших тел. Я чувствовал, как напряжение нарастает внизу живота, как подступает та самая, невыносимая волна. Ещё несколько толчков. Ещё один крик — её, мой, общий. Я кончил. Бурно, глубоко, мощно.

Оргазм длился, казалось, вечность — пульсация за пульсацией, содрогание за содроганием. Мы замерли, тяжело дыша, покрытые потом, прилипшие друг к другу. Её лицо было прямо надо мной — мокрое, счастливое, удовлетворённое. Я провёл рукой по её щеке, убирая прилипшие волосы. Она улыбнулась — той самой, прежней, только моей улыбкой.

— Ничего себе калории сожгли, — прошептала она хрипло, и мы оба рассмеялись, не в силах остановиться.

Мы кое-как привели себя в порядок. Она натянула трусики, поправила топ, отряхнула платье от пыли. Я натянул плавки, стряхнул матрас и оглядел наше «гнездо разврата» — теперь оно снова казалось просто грязным заброшенным кафе. Мы вышли, щурясь от яркого солнца, и по тропинке двинулись дальше к пляжу. Оставшийся путь мы шли, держась за руки. Её ладонь была тёплой, расслабленной, пальцы переплетались с моими. Я чувствовал, как она довольна, как ушла обида, как между нами снова восстановилась та тонкая, но прочная связь, что делает пару настоящей. Внутри разливалось тепло — не только от пережитого оргазма, но и от этого простого, человеческого счастья.

Когда мы вышли на пляж, солнце уже стояло высоко, нагоняя жару. Песок слепил глаза, море искрилось бирюзой. Мы нашли свободное местечко неподалёку от воды, расстелили большое полотенце, и я огляделся. И, конечно же, все взгляды — или почти все — были прикованы к ней. Сегодня на ней было чёрное бикини, которое она купила в том самом магазине. И выглядело оно сногсшибательно. Трусики-стринги, тонкие полоски по бокам, врезались в её упругую попу, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Ткань почти не скрывала ягодиц, оставляя их нагло открытыми взглядам. А небольшой лифчик с трудом сдерживал грудь — чашечки были небольшими, зато отлично поднимали и подчёркивали форму. Каждое её движение — когда она поправляла волосы, когда наклонялась за кремом, когда просто поворачивалась — заставляло эту конструкцию играть, дразнить, приковывать взгляды.

Я ловил на себе завистливые взгляды мужчин. Кто-то откровенно пялился, кто-то пытался делать это украдкой, но все они смотрели на неё. На мою жену. И в этот момент я чувствовал не ревность, а странную, гордую удовлетворённость. Да, смотрите. Это моя. И только что я трахал её так, что она кричала на всю округу. Мы разложились, намазались кремом и легли загорать. Я прикрыл глаза, слушая шум волн и детский смех где-то вдалеке. Блаженство.

Минут через тридцать я услышал знакомые голоса. Руслан, Михаил и — кряхтя, опираясь на трость, шаркая шлёпанцами по песку — Пётр Ильич. Все трое подходили к нам, таща с собой сумки, зонты, складные стулья. Я поднял голову, прищурился от солнца.

— О, вы уже тут! — приветствовал нас Михаил, сбрасывая рубашку. — А мы думали, вы только собираетесь.

Катя лежала на животе, подперев щёку кулаком, глаза полуприкрыты. Но когда она услышала шаги и скрипучий голос старика, что-то в ней изменилось. Я заметил это краем глаза — лёгкое, едва уловимое движение. Плечи напряглись. Не так, как от холода — как от прикосновения чего-то липкого, неприятного. Она резко выдохнула и медленно, будто нехотя, повернула голову в сторону подходивших.

— Да мы пораньше вышли, — ответил я, приподнимаясь на локте. — Решили искупаться до жары.

Взгляд её скользнул по Руслану, по Михаилу и замер на Петре Ильиче. Всего на секунду. Но в этой секунде было всё — узнавание, отвращение, страх. Её глаза сузились, губы сжались в тонкую, почти невидимую линию. Она отвела взгляд — резко, будто её ударило током, — и уставилась в песок перед собой. Я видел это. Она хотела пересесть. Я чувствовал это по её напряжённой позе, по тому, как она замерла, будто примеряясь — куда бы отодвинуться, как бы сделать вид, что ей всё равно. Но не пересела. Потому что это было бы слишком заметно. Потому что неудобно. Потому что он — гость, старик, отец Михаила. И она должна быть вежливой.

— Присаживайтесь, места много, — сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. Не улыбнулась. Не повернулась к ним лицом. Просто проговорила в пространство, будто выполняя обязательную программу.

Руслан и Михаил расстелили свои полотенца, установили стулья. Пётр Ильич тяжело опустился на раскладной стул, кряхтя, поправил трость. Его глаза, маленькие, цепкие, тут же нашли Катю — лежащую на животе, с открытой спиной, с завязками топа, развязанными, чтобы не было следов от загара. Он смотрел. Не отрываясь. Не отворачиваясь.

Катя это чувствовала. Я видел, как под его взглядом её спина становится всё более напряжённой, как мышцы плеч каменеют. Она не оборачивалась. Не показывала вида. Но я знал её — она вся превратилась в один сплошной нерв, в ожидание, когда этот взгляд отпустит. Или когда она сможет уйти.

— Красота-то какая, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Модель, чисто модель.

Катя, услышав, чуть повернула голову и улыбнулась — вежливо, но без тени смущения.

Руслан, развалившись на лежаке, вдруг предложил:

— Слушайте, а не хотите сходить на дикий пляж? Тут недалеко, за скалами. Там народу почти нет, можно позагорать спокойно — он кивнул в сторону орущих детей, — без этого шума.

Михаил удивлённо поднял брови:

— На дикий? Это где голышом, что ли? А вы и в такие места ходите?

Катя перевернулась на спину, поправила топ (не завязывая, так и оставив открытой спину) и спокойно ответила:

— Да, пару раз бывали. На нудистском пляже. Нам понравилось.

Тут Пётр Ильич оживился. Его глаза заблестели ещё ярче, он даже привстал на стуле, опираясь на трость.

— Ого! — воскликнул он, и в голосе его послышались нотки, которых я раньше не слышал — что-то среднее между восхищением и старческой, похотливой завистью. — В моей-то молодости у всех баб были закрытые купальники, лифчики эти, трусы до пупа... Особо не поглазеешь. А тут, значит, голышом загорают? Ну молодёжь, ну дают!

Он засмеялся — дребезжащим, старческим смехом, но глаза его оставались серьёзными, жадными. Он не сводил взгляда с Кати, с её полуобнажённого тела, с плавных линий, открытых взору.

Мы с Катей переглянулись. Я улыбнулся, пытаясь перевести всё в шутку:

— Ну, это дело такое... Для смелых.

— А чего тут смелого? — не унимался Пётр Ильич. — Тело красивое — чего его прятать? Я вот в вашем возрасте... Эх, да что теперь вспоминать.

Он махнул рукой, но не успокоился. Наоборот, его энтузиазм только разгорался.

— Слушайте, а давайте сейчас сходим! — вдруг предложил он, обращаясь ко всем сразу, но глядя при этом на Катю. — Раз для вас это не впервой, чего тут лежать, слушать детский крик и на этих толстых тёток смотреть? Там, говорят, красота, природа, море чистое... И народу нет. Вот где настоящий отдых!

Михаил хмыкнул:

— Батя, ты чего разошёлся? Тебе-то зачем? Подглядывать, что ли?

— А хоть бы и подглядывать! — ничуть не смутился старик. — Я старый, мне можно. Мне уже ничего не светит, так хоть глаза порадую. — Он хитро прищурился и посмотрел на Катю. — Вы же не против, красавица, если старик полюбуется? Я культурно, без рук. Посижу в сторонке, на природу посмотрю... и на вас заодно.

Катя рассмеялась — но смех этот был каким-то натянутым, наигранным, не тем искренним, раскованным смехом, каким она отвечала Руслану или даже Михаилу. Она повела плечом, будто отгоняя назойливую муху, и ответила, стараясь сохранить лёгкость в голосе:

— Ой, Пётр Ильич, ну что вы... Я, наверное, не готова сегодня к таким экспериментам. Честно говоря, желания особого нет.

Она повернула голову и посмотрела на меня — вопросительно, ища поддержки. В её глазах я увидел то, чего не замечал раньше: дискомфорт, почти отвращение. И дело было не в похотливом взгляде как таковом — к этому она уже привыкла, даже научилась получать от этого удовольствие. Руслан смотрел на неё с хищной, но уважительной страстью. Михаил — с грубой, животной, но какой-то своей, «родной» похотливостью. Но взгляд Петра Ильича был другим. В нём не было ни уважения, ни животной силы — только старческая, липкая, почти беспомощная жадность, от которой хотелось прикрыться и отодвинуться подальше. Он смотрел на неё так, будто пытался насмотреться на всю оставшуюся жизнь, впитать каждую деталь.

Я уже открыл рот, чтобы поддержать её, сказать: «Да, правда, в другой раз», — но тут в разговор вклинился Михаил. Он, видимо, не заметил её дискомфорта или просто не придал ему значения.

— Да ладно тебе, Кать! — воскликнул он, отмахиваясь полотенцем. — Пляж там реально классный. Я был пару раз. Песок белый, вода прозрачная, скалы красивые. Никто не мешает, можно покупаться, позагорать в своё удовольствие. Хорошо проведём время!

Он говорил искренне, с энтузиазмом, и я видел, как Катя колеблется. Ей явно не хотелось идти, но и обижать отказом тоже было неловко. А я... я застыл в раздумье. Внутри боролись два голоса.

Первый, рассудительный и осторожный, говорил: Хватит. Они и так видели её голой слишком часто. А теперь ещё и этот старик будет пялиться на неё? Это уже перебор. Она моя жена, а не экспонат для коллекции старого похотливого козла. Скажи «нет», поддержи её, и мы просто отдохнём здесь.

Но второй голос — тот самый, тёмный, который проснулся на нудистском пляже и с каждым днём становился всё громче, — шептал иначе: Соглашайся. Ты же хочешь увидеть это снова. Как она обнажается перед другими, как их взгляды раздевают её, как она возбуждается от этого внимания. Помнишь, как тебя заводило это на пляже, в примерочной, в отеле? А сейчас будет новый элемент — этот старик. Его жадные, старческие глаза на её молодом, идеальном теле. Это будет так неправильно, так унизительно... и так чертовски возбуждающе.

Я чувствовал, как внизу живота снова затеплилось знакомое тепло. Член, ещё не остывший после нашего приключения в заброшке, снова дёрнулся, отзываясь на эти мысли. Я ненавидел себя за это. Но ничего не мог поделать. Катя снова посмотрела на меня — уже с лёгкой тревогой. Ей нужна была моя поддержка. Мой отказ.

Я смотрел на неё, на этот вопросительный, почти умоляющий взгляд, и чувствовал, как внутри разрываюсь на две половинки. Тёмный голос нашептывал: соглашайся, это же такой шанс, такой кайф... Но образ её дискомфорта, её отвращения к этому старику — перевесил. Я стиснул зубы и принял решение.

— Знаете, ребят, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и доброжелательно, — наверное, не сегодня. Может, в другой раз, когда будет больше настроения. А сейчас мы, пожалуй, лучше искупаемся.

Я встал и протянул руку Кате. Её лицо мгновенно просветлело. В глазах вспыхнула благодарность, и она с явным облегчением ухватилась за мою ладонь.

— Да, точно, — подхватила она, поднимаясь. — Жарко что-то, надо в воду. А вы тут загорайте.

Мы направились к воде, и я чувствовал, как её пальцы благодарно сжимают мою руку. У самого прибоя она обернулась, быстро чмокнула меня в щёку и прошептала:

— Спасибо. Правда. Я не хотела там оставаться.

Мы вошли в море, и прохладная вода смыла напряжение. Плавали, дурачились, смеялись — как в старые, добрые времена, когда между нами не было этих игр, этих других мужчин и этих тёмных желаний. Я чувствовал, что поступил правильно. Что защитил её. Что контроль — настоящий, здоровый контроль — заключается не в том, чтобы управлять её телом, а в том, чтобы беречь её покой.

Вдоволь накупавшись, мы вышли на берег. жена, мокрая и сияющая, направилась к нашему полотенцу, а я заметил, что Михаил и Руслан о чём-то переговариваются, поглядывая в нашу сторону.

— Кать, я на пару минут отойду, — сказал я. — Мужики в магазин собираются, возьму пивка. Тебе сидр, как обычно?

— Ага, яблочный, — кивнула она, укладываясь на живот. — Только недолго.

Я подошёл к Руслану и Михаилу. Они уже натягивали шорты и футболки.

— Ну что, мужики, говорят, тут ларек недалеко? Пивка хочется ледяного.

— Да, есть тут одна точка, — кивнул Михаил. — Пошли, заодно и потрещим.

Мы двинулись вдоль берега к небольшой тропинке, ведущей к торговым рядам. Идти было минут десять. Солнце пекло, но лёгкий бриз с моря освежал. Михаил шёл молча, но я чувствовал, что он что-то крутит на языке. Наконец, не выдержал:

— Слушай, а чего вы ломались-то? — спросил он, поглядывая на меня с лёгким недовольством. — Пляж реально классный, мы ж отдохнуть хотели компанией. А ты прям обломал всю малину.

Руслан, шедший рядом, хмыкнул, но промолчал, явно поддерживая вопрос. Я внутренне напрягся. Говорить правду — про её дискомфорт, про липкие взгляды старика — не хотелось. Это выглядело бы как обвинение. Пришлось выкручиваться.

— Да понимаете, — я понизил голос, делая доверительное лицо. — У неё «эти дни» сейчас. Сами понимаете, не до нудистских пляжей в такое время. Настроение скачет, то хочется, то не хочется. Лучше уж не настаивать, чтобы скандала не вышло.

Мои слова возымели действие. Михаил понимающе кивнул, даже посочувствовал:

— А, ну это да. С бабами в это время лучше не спорить. Ладно, тогда в другой раз.

Руслан тоже расслабился, хлопнул меня по плечу:

— Нормально, бывает. Главное, чтоб настроение было. А то мы уж подумали...

Дальше разговор переключился на пиво, на погоду, на какие-то местные достопримечательности. Я облегчённо выдохнул.

Тем временем Катя, оставшись одна на полотенце, стянула мокрый купальник, вытерлась полотенцем и надела сухой низ. Верх решила не надевать — просто легла на живот, подставив спину солнцу. Рядом, в тени зонта, сидел Пётр Ильич. Она чувствовала его взгляд — липкий, неотвязный, но старалась не обращать внимания. Однако старик, видимо, решил, что молчание — знак согласия, и начал разговор.

— А вы, Катенька, молодец, — заскрипел он своим старческим голосом. — Фигуру держите в форме. Спортом занимаетесь. Я вот в ваши годы тоже на пляж ходил, загорал. Только тогда всё по-другому было. Купальники — мама не горюй, всё закрыто, ничего не видно. А вы, молодёжь, сейчас красоту не прячете. И правильно!

Катя вежливо кивнула, не поворачивая головы:

— М-гу.

— Я вот в Крым ездил в шестьдесят девятом, — продолжал Пётр Ильич, не замечая её нежелания говорить. — Там такие пляжи были, скалы... Мы с друзьями дикарём жили, палатки ставили. Девушки тогда стеснительные были, в купальниках купались, а мы, пацаны, всё равно ухитрялись подглядывать. Эх, молодость...

Катя вздохнула, но ничего не сказала. Она просто лежала, подперев щёку рукой, и смотрела на море, изредка вставляя:

— Да? — Ага... — Надо же...

Пётр Ильич, вдохновлённый этими редкими откликами, разошёлся не на шутку. Он рассказывал о своей работе на заводе, о том, как ездил в отпуск в Сочи, о жене, о том, какие сейчас женщины пошли не то что раньше. Катя слушала вполуха, думая о своём. О том, как же надоел этот старик со своими воспоминаниями и маслянистыми взглядами. Она даже не заметила, как в какой-то момент, рассказывая особенно захватывающую историю, Пётр Ильич чуть привстал со стула и пододвинулся ближе, чтобы лучше видеть её спину и ягодицы. Особо не замечая старика, Катя лежала на животе, подставив спину ласковому южному солнцу. Мысли её витали где-то далеко — о нашем примирении, о том, как хорошо мы провели время в заброшке, о том, какой я молодец, что не поддался на уговоры и увёл её от этой неловкой ситуации.

Она почти забыла о присутствии Петра Ильича, пока жара не напомнила о необходимости защитить кожу. Катя протянула руку к сумке, нащупала тюбик с кремом от загара, выдавила на ладонь щедрую порцию белой, пахнущей кокосом массы и, изогнувшись, начала наносить её на поясницу. Рука тянулась неудобно, пришлось выгибаться, отчего ягодицы чуть приподнялись, а ткань трусиков натянулась, ещё сильнее открывая взгляду их форму.

— Ой, да разве ж так можно? Дай-ка я помогу.

Катя вздрогнула. Она не слышала, как он подошёл. Пётр Ильич уже стоял над ней, протягивая руку к тюбику. В его глазах — эта знакомая, маслянистая усмешка.

— Не надо, я сама, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но что-то в его тоне, в том, как он уже тянулся к крему, заставило её замешкаться. Она колеблется. Отказать? Грубо? Но он же просто помогает. Старый человек. Гость. Ей неудобно. И муж, который ушёл с мужиками, будет недоволен, если она нахамит. Она уже видела его реакцию на её жалобы.

— Да что ты, что ты, — старик уже взял тюбик, не ожидая ответа. — Спина длинная, самому неудобно. А я мигом.

Он опустился на край её лежака, и Катя почувствовала, как резина прогнулась под его весом. Теперь отказывать было ещё сложнее. Она замерла, понимая, что согласилась молчанием. Попалась. В эту ловушку вежливости, из которой нет выхода, не обидев человека. И уже ненавидя себя за это.

Он выдавил крем на её спину — холодная, липкая масса растеклась между лопаток, и его ладони, морщинистые, горячие, накрыли её кожу. Стал растирать. Медленно, с нажимом. Не слишком быстро, но и не как массажист — с той едва уловимой, но отчётливой интимностью, когда обычная услуга перестаёт быть услугой.

— Вот так, вот так, — приговаривал он. — Кожу беречь надо. У тебя такая нежная...

Она убеждает себя, что показалось. Ну, старый человек, неуклюжий. Может, он просто так двигается, из-за возраста. Неудобно же со спины. Она зажмурилась, пытаясь отключиться, почувствовать только солнце, только песок, только море.

Но потом его руки спустились ниже. До поясницы. И она почувствовала, как его пах — мягкий, дряблый, но определённо движущийся — коснулся её ягодиц. Сначала мельком, будто случайно. Она замерла. Дыхание перехватило. А потом поняла — не показалось. Он двигался. Специально. Ритмично, с каждым наклоном вперёд, проведя ладонями по её спине, его таз прижимался к её попе. Твёрже, чем могло быть случайно.

«Крикнуть? Встать? » — мысли заметались, как загнанные звери. Но что она скажет? «Старик ко мне прижался»? Михаил заступится за отца, скажет, что показалось. Руслан промолчит или пошутит. А муж? Муж, который ушёл сейчас с ними за пивом, оставив её здесь. Муж, который в прошлый раз сказал «тебе показалось». Ему она может рассказать? Он поверит? Или снова скажет, что она преувеличивает, что старик просто помогал, что она сама виновата, что накручивает?

Она лежала, стиснув зубы, чувствуя, как его руки уже не растирают крем, а просто... гладят. Ласкают. Пальцы проходятся по краю трусиков, задерживаются на пояснице, спускаются ниже. Ненавидя себя за то, что молчит. Ненавидя его за то, что он это делает. И — внезапно, остро — ненавидя мужа. За то, что он ушёл. За то, что её защищать некому. За то, что если она сейчас вскочит и убежит, она останется виноватой — в истерике, в неуважении к старому человеку, в том, что не смогла «просто перетерпеть».

Она лежала и ненавидела. Себя, его, всех. И чувствовала, как по спине текут капли не впитавшегося крема — или это пот? Или слёзы, которым она не дала вылиться? Она не знала. Она просто ждала. Когда это кончится. Когда он уйдёт. Когда муж вернётся, чтобы она могла сделать вид, что ничего не случилось.

— Думаю, хватит, — сказала она как можно спокойнее, чувствуя, что голос предательски дрожит. — Крем уже впитался. Спасибо.

Она ждала, что он сейчас встанет и уйдёт. Но Пётр Ильич и не думал останавливаться. Он медленно, с явной неохотой, убрал руки с её спины, но вместо того чтобы подняться, его ладони скользнули ниже. Он спустился чуть вниз по лежаку, переместившись ближе к её икрам, и теперь сидел сбоку от её ног.

И снова выдавил на ладонь порцию крема.

— А ножки? — спросил он с невинным видом. — Ножки тоже загорают. И попка. Чтоб тут не сгорело, надо тоже намазать.

И, не дожидаясь ответа, его руки легли ей на ягодицы. Он начал растирать крем по её бёдрам — медленно, с наслаждением, сжимая упругую плоть своими старческими пальцами. Его ладони ходили кругами, то поднимаясь к самой ягодице, то спускаясь к подколенной впадине, каждый раз задевая, касаясь, поглаживая те места, которые трогать было совсем не обязательно. Он делал это с видом профессионального массажиста, но каждое его движение было пропитано старческой, жадной похотью.

И именно в этот момент она поняла, что черта пройдена. Это было уже не «помощь помазать спину». Это было совсем другое. Но что ей сделать? Вскочить? Устроить скандал на пляже при людях, которые и так уже смотрят? А потом объяснять мужу, который только что назвал её преувеличивающей? Она разрывалась между отвращением и бессилием, и это молчание, это терпение казалось ей теперь предательством самой себя. Но другого выхода она не видела. Только лежать, стиснув зубы, и ждать, пока он закончит. Или пока кто-нибудь не вернётся.

Спустя некоторое время, когда мы уже подходили к пляжу с бутылками пива и сидра в руках, я заметил, как Пётр Ильич, сидевший на краю лежака рядом с Катей, вдруг резво, с неожиданной для его возраста прытью, поднялся и пересел обратно на свой стул. Что-то в этом движении показалось мне странным, но я не придал значения — мало ли, может, спина затекла или солнце припекло. Мы подошли, раздали напитки, плюхнулись на полотенца. Катя взяла сидр, приподнялась на локте и сделала несколько глотков. Лицо её было спокойным, но в глазах я уловил какую-то тень — не грусть даже, а отстранённость, будто она смотрит на всё происходящее откуда-то издалека.

— Ну как вы тут без нас? — спросил я, открывая своё пиво.

— Нормально, — ответила она коротко, даже не улыбнувшись. — Загорали.

Пётр Ильич, сидевший на стуле с довольным видом, тут же встрял в разговор:

— Да мы тут культурно отдыхали, разговаривали. Я Катеньке про молодость рассказывал. Она девушка воспитанная, слушала старика. Не то что нынешняя молодёжь — всё в телефонах сидят.

Он засмеялся своим дребезжащим смехом, но Катя даже не улыбнулась в ответ. Просто отвернулась и легла на живот, уткнувшись лицом в полотенце. Остаток дня мы провели на пляже. Болтали о всякой ерунде, пили пиво, купались. Руслан травил байки, Михаил рассказывал про свои дальнобойные приключения, Пётр Ильич вставлял комментарии из прошлого века. Катя была тихой, почти не участвовала в разговорах, но я списывал это на усталость после нашего бурного утра в заброшке. Да и пиво с сидром делали своё дело — мы все были расслабленными и слегка пьяными. Когда солнце начало клониться к закату, мы собрались и пошли обратно через лес. Катя всю дорогу молчала, держалась чуть поодаль, но я не придал этому значения — мало ли, устала или задумалась.

Дома мы приняли душ, переоделись и спустились к ужину. На веранде уже накрывали стол, пахло мясом и овощами на гриле. Катя была всё такой же тихой, почти не притрагивалась к еде, отмалчивалась. Я уже начал замечать, что что-то не так, но решил не лезть с расспросами при всех. Уже в комнате, когда мы остались одни и я развалился на кровати, чувствуя приятную усталость и лёгкое опьянение, Катя села рядом. Её лицо было серьёзным, даже напряжённым.

— Слушай, — начала она негромко, — я должна тебе кое-что рассказать. Про сегодня. Пока вас не было.

Я лениво повернул голову:

— Что случилось?

Она помолчала, собираясь с мыслями, потом выпалила:

— Этот Пётр Ильич... Он ко мне приставал. Когда вы ушли. Сказал, что поможет кремом намазать, и... в общем, он тёрся об меня своим членом. Сидел прямо на лежаке и тёрся. А потом ещё ягодицы мне мазал... Это было отвратительно.

Я приподнялся на локте, пытаясь переварить услышанное. В голове, отяжелевшей от пива и солнца, мысли ворочались медленно.

— В смысле тёрся? — переспросил я. — Ты уверена? Может, тебе показалось? Он же старый, ему под восемьдесят.

— Я ничего не путаю! — в голосе её появились раздражённые нотки. — Я прекрасно чувствовала, что у него стоял, и он специально двигался, чтобы тереться об меня. А потом, когда мы подходили, он резко вскочил. Ты сам видел.

Я вспомнил эту сцену — как старик вскочил с лежака при нашем приближении. Но в тот момент это не показалось мне подозрительным.

— Ну, даже если и так, — начал я осторожно, пытаясь подобрать слова, — ты наверное преувеличиваешь. Ну подумаешь, кремом помазал. Может, действительно помочь хотел, а плавками случайно коснулся, когда наклонялся. Они же старые, висят на нём...

Катя смотрела на меня с нарастающим неверием.

— Случайно? — переспросила она. — Он специально сел так, чтобы его пах был прямо у моей попы, и двигался туда-сюда. Это не случайность.

— Да ладно тебе, — я отмахнулся, чувствуя, что спорить не хочется, и алкоголь притупляет остроту восприятия. — Подумаешь, старик пофантазировал немного. Он же безобидный, какой с него спрос. К тому же мы тут гости, неудобно скандал затевать из-за того, что тебе показалось. Михаил и Руслан нас приютили, а мы будем на его отца жаловаться? Глупо это.

Она замерла. В её глазах мелькнуло что-то, чему я тогда не придал значения — разочарование, обида, одиночество. Она хотела, чтобы я её защитил, чтобы разозлился, чтобы пошёл разбираться. А я, под пивным хмелем, просто обесценил её чувства.

— Ладно, — сказала она тихо и встала. — Я поняла.

Жена ушла в ванную и долго оттуда не выходила. А когда легла спать, повернулась ко мне спиной и не проронила больше ни слова. Я ещё некоторое время ворочался, думая, что утром всё само рассосётся, и в конце концов провалился в сон.

На следующее утро Катя проснулась раньше всех. Солнце только начинало золотить верхушки сосен, воздух был свежим и прозрачным, на траве блестела роса. Ей хотелось движения, растяжки, тишины — чтобы привести мысли в порядок после вчерашнего. Она надела короткие спортивные шорты, и лёгкий топик, оставляющий открытым живот и спину. Захватив полотенце вместо коврика для йоги, бесшумно спустилась вниз и вышла к бассейну. Здесь было безлюдно. Шесть лежаков стояли пустыми, вода в бассейне искрилась под лучами утреннего солнца, лёгкий бриз доносил запах моря и нагретой хвои.

Катя расстелила полотенце, скинула шлёпанцы, встала босиком и закрыла глаза, делая несколько глубоких вдохов. Тишина. Благодать. Она начала с простых поз — «собака мордой вниз», затем «поза кошки-коровы», разогревая позвоночник. Тело слушалось, мышцы приятно тянулись. Потом перешла к более сложным — «поза голубя», вытягивая бёдра, затем «поза лука», прогибаясь в спине. Каждое движение было плавным, текучим, она чувствовала, как уходит напряжение, как мысли проясняются. Она не слышала, как со стороны дома тихо отворилась дверь.

Пётр Ильич вышел на террасу в махровом халате, накинутом на голое тело. Он опирался на трость, шаркал шлёпанцами, но глаза его, цепкие и живые, уже нашли её фигуру. Он не окликнул, просто медленно прошлёпал к одному из лежаков, стоявших неподалёку от её коврика, и тяжело опустился на него, вытянув ноги. Катя, погружённая в свои движения, заметила его лишь краем глаза, но не остановилась. Мало ли, человек вышел подышать воздухом.

— Доброе утречко, — проскрипел он.

Она пробормотала что-то себе под нос и продолжала заниматься перейдя к «позе воина» — ноги широко расставлены, руки вытянуты в стороны, корпус развёрнут. В этом положении она случайно бросила взгляд в сторону лежака и замерла. Халат Петра Ильича, пока он устраивался, разошёлся в стороны, открывая то, что должно было быть скрыто. Бледные, дряблые бёдра, обвисший живот и между ними — его хозяйство, неприкрытое, выставленное на утренний воздух. Она быстро отвела взгляд, чувствуя, как к лицу приливает краска. Щёки горели, внутри поднялась волна брезгливости и неловкости. Но она смолчала. Старый человек, может, не заметил, случайно, — подумала она, стараясь не обращать внимания. Она повернулась в другую сторону, сделала вид, что ничего не произошло, и продолжила занятие. Но теперь она чувствовала на себе его взгляд.

Он не прятал его, смотрел — медленно, подробно, как рассматривают картинку в журнале. Смотрел, как её шорты обтягивают ягодицы, когда она наклоняется, как топик приподнимается, открывая полоску загорелой кожи на животе, как она выгибается в «позе кобры», подставляя солнцу грудь. Взгляд был липким, маслянистым, неотрывным, и от него хотелось прикрыться руками. Катя держалась довольно долго, но напряжение нарастало. Наконец, она выпрямилась, повернулась к нему и, стараясь говорить вежливо, но твёрдо, произнесла:

— Пётр Ильич, вы не могли бы... прикрыться, пожалуйста? Халат у вас разошёлся.

Старик медленно опустил глаза вниз, будто только сейчас заметил, что его «хозяйство» выставлено напоказ. На его морщинистых губах появилась виноватая, но какая-то хитрая улыбка.

— Ай-яй-яй, — пробормотал он, делая вид, что смущён. — Вот конфуз-то. Старый стал, не уследил. Прости, милая.

Он не спеша, с деланной неловкостью, запахнул полы халата, прикрывшись. Катя кивнула, отвернулась и снова встала в позу, пытаясь вернуть утраченную гармонию. Вдох, выдох. Она начала делать «позу стол», встав на четвереньки. Она расставила колени на ширину плеч, ладони упёрла в полотенце прямо под плечами. Спину держала прямой, как струну, но потом, на выдохе, медленно, позвонок за позвонком, прогнулась в пояснице, опуская живот вниз и поднимая голову и копчик вверх — «собака мордой вверх» в статике. Таз при этом поднялся высоко, ягодицы оказались в самой верхней точке, и шорты, тонкие и эластичные, обтянули их так, что стал виден каждый изгиб, каждая линия. Даже шов между ягодицами проступил отчётливо, создавая иллюзию почти обнажённой плоти.

Она замерла в этом положении на несколько секунд, чувствуя, как тянутся мышцы живота и спины. Потом медленно, с кошачьей грацией, округлила спину, втянула копчик, опустила голову — «поза кошки». И снова прогнулась. Кошка-собака, кошка-собака. Ритмично, плавно, каждое движение — как волна, проходящая через всё тело.

Она не видела, что творилось сзади, но кожей чувствовала этот взгляд. Пётр Ильич, сидевший на лежаке, перестал дышать. Его глаза буквально приросли к её ягодицам — этой идеальной, округлой, упругой форме, которая сейчас, в такт движениям, то поднималась выше, выставляясь напоказ, то опускалась, дразня, маня. Каждый раз, когда она прогибалась в спине, её попа была направлена в его сторону. Шорты натягивались до предела, обрисовывая не только форму, но и то, что под ними. Его руки, лежавшие на подлокотниках, медленно сжались в кулаки. Дыхание стало чаще. Халат разъехался ещё шире, обнажая дряблые, бледные бёдра и между ними — то самое, что начало шевелиться, набухать, подниматься, живя своей старческой, но неумолимой жизнью. Он не отводил взгляда. Он смотрел, как она двигается, как её тело играет перед ним, и в голове его, возможно, проносились картины, которых уже не суждено было воплотить.

— Красиво ты двигаешься, — прохрипел он. — Как в том кино… забыл название. Гибкая, как кошечка. Молодец, что форму держишь. В твоём возрасте это важно.

Катя не ответила, лишь продолжала упражнение, но внутреннее напряжение нарастало. Она чувствовала этот взгляд — тяжёлый, липкий, почти осязаемый. Он проходил по её спине, по ягодицам, по ногам, и от него хотелось сжаться в комок, прикрыться, убежать. Но она заставляла себя дышать, сохранять спокойствие. Не обращай внимания, — твердила она себе. — Закончишь — уйдёшь.

Затем Катя перешла в «позу ребёнка» — села на носки, наклонилась вперёд, положив лоб на коврик, руки вытянула вдоль тела. В этом положении её ягодицы снова оказались высоко подняты, и поза эта, несмотря на свою кажущуюся скромность, была одной из самых откровенных — беззащитная, подставленная. Она замерла так на несколько секунд, пытаясь успокоить дыхание, но взгляд старика продолжал жечь спину. Она знала — он всё ещё смотрит. И не просто смотрит — пожирает глазами.

Долго она терпеть это не смогла и через некоторое время выпрямилась. Вся утренняя гармония рухнула. Внутри закипела злость — холодная, твёрдая.

— Пётр Ильич, — сказала она, и голос её звенел от сдерживаемого гнева. — Я вас вежливо попросила. Если вы не прикроетесь сейчас же, я буду вынуждена пожаловаться Мише. И Руслану. И всем, кому нужно.

Старик не ожидал такого тона. Его улыбка сползла, глаза забегали. Но он не сдавался:

— Да что ты, Катюш, я ж не нарочно... Халат старый, завязки плохо держат...

— Я сказала — прикройтесь! — отрезала она. — И не смотрите на меня так.

Он что-то пробурчал себе под нос, но не пошевелился. Его руки не спешили запахивать халат. Он смотрел на неё исподлобья, и в этом взгляде читалось что-то обидное, наглое — «ну и что ты мне сделаешь? ». Катя поняла, что разговаривать бесполезно.

— Старый извращенец! — крикнула она, резко свернула полотенце, схватила шлёпанцы и, даже не обуваясь, быстрыми шагами направилась к дому, чувствуя спиной его провожающий взгляд. Только на пороге она обернулась — старик сидел в той же позе, халат по-прежнему распахнут, и он даже не пытался его закрыть. Она зашла в дом и с силой захлопнула за собой дверь.

Я ещё спал, развалившись на кровати. Катя бросила коврик в угол, села на край постели и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Потом легонько потрясла меня за плечо.

— Проснись.

Я заворочался, открыл мутные со сна глаза.

— Что случилось?

Она начала рассказывать как занималась йогой, как он вышел, как халат «случайно» распахнулся, как она попросила прикрыться, как он сделал вид, что послушался, а потом снова всё повторил. Как он смотрел. Как она пригрозила пожаловаться, а он даже не пошевелился.

— И что ты думаешь? — спросила она, глядя на него. — Я больше не могу. Это уже не случайность, это специально. Он специально это делает.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями.

— Кать, ну что ты опять начинаешь? — сказал он. — Тебе наверное показалось. Ну вышел старик воздухом подышать, халат случайно разошёлся, с кем не бывает. Ты же сама говоришь — он старый, неуклюжий. А ты сразу — специально, пялится...

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Показалось? — переспросила она. — Я два раза его просила прикрыться. Дважды! И он не закрылся. Он сидел и смотрел на меня. Ты понимаешь, что я чувствовала?

— Ну, даже если и так... Кать, мы тут гости. Миша и Руслан нас приютили, кормят, поят, заботятся. Ты сама радовалась, когда сюда ехали. А теперь что? Устроим скандал из-за того, что какой-то старик посмотрел не туда? Мы не в своём доме, чтобы диктовать условия. Если что-то не нравится — можем собраться и уехать. Прямо сегодня. Но ты же этого не хочешь, правда?

Катя молча встала. На глаза навернулись слёзы обиды, но она сдержалась, не желая показывать ему свою слабость. Она поняла главное: от мужа поддержки нет. И не будет. Он на стороне этих мужиков, на стороне старика, на стороне спокойного отпуска — только не на её стороне.

— Ясно, — сказала она тихо, отвернулась и пошла в ванную, закрыв за собой дверь.

А я остался сидеть на кровати, чувствуя смутную вину и одновременно раздражение. Ну что за утро? То у неё всё хорошо, она готова на всё, то вдруг караул — спасите. Разве она не понимает, что мы гости? Что мы не можем диктовать свои условия просто так, за красивые глаза? Мы здесь на всём готовом. И если что-то не нравится — никто не держит.

Остаток дня прошёл в тягучей, нервной атмосфере. Катя вышла из ванной с красными глазами, но сухими, и с тех пор не проронила ни слова. За завтрак она села на самый дальний конец стола, демонстративно отодвинувшись от меня. Пётр Ильич, появившийся к столу в чистой рубашке и с самым невинным видом, попытался было завязать разговор:

— А что это вы, Катюша, сегодня такая серьёзная? Йога не помогла?

Она не ответила. Только поджала губы и уставилась в тарелку. Старик хмыкнул, переглянулся с Михаилом и больше не лез.

Я чувствовал себя не в своей тарелке. С одной стороны — обида жены, её рассказ, который я всё ещё считал преувеличенным. С другой — неловкость перед хозяевами, которые нас приютили и которых я не хотел обижать необоснованными обвинениями. Я сидел, ковырял вилкой яичницу и молчал, надеясь, что всё как-то само рассосётся.

За обедом, когда все собрались за большим столом на террасе, Катя, видимо, решила, что молчать дальше бессмысленно. Поймав момент, когда Руслан отошёл к мангалу, а Пётр Ильич задремал в тени, она повернулась к Михаилу и тихо, но твёрдо сказала:

— Миш, мне нужно с тобой поговорить.

Михаил отложил вилку, удивлённо поднял брови.

— Валяй.

Она рассказала. Коротко, без лишних эмоций, но чётко — как он вышел в халате, как халат «случайно» распахивался, как она дважды просила прикрыться, как он не реагировал, как смотрел. Михаил слушал, не перебивая, но по его лицу я видел — он не принимает это всерьёз. Когда она закончила, он хмыкнул, почесал затылок и выдал:

— Кать, ну ты чего? Отец — старый человек. Он уже не всегда понимает, что делает. Халат развязался, ну бывает. Он же не специально. Ты ж сама говоришь — он неуклюжий, плохо видит. Тебе показалось, честное слово. Он просто милый старик, который никому зла не желает.

Катя смотрела на него, и её глаза темнели с каждым словом.

— Показалось? — переспросила она ледяным голосом. — Два раза подряд показалось? Он специально сидел и пялился на меня, пока я занималась. Я не слепая и не дура. Я знаю, когда на меня смотрят, а когда — пожирают глазами.

Михаил развёл руками, стараясь сохранить добродушное выражение:

— Ну, может, и взглянул разок. Подумаешь, полюбовался на красивое тело. Тебе-то что? Ты ж не стеснительная, сама знаешь.

Это было последней каплей. Катя резко встала, опрокинув стул.

— Значит, я виновата? — сказала она, и голос её дрожал от ярости. — Потому что я не стеснительная, значит, любой старый козел может на меня пялиться и трогать? А вы все будете говорить, что мне показалось?

Она обвела взглядом стол — меня, Михаила, проснувшегося от шума Петра Ильича.

— Вы все... вы все одинаковые, — выплюнула она. — Этот старик — мудак! Мудак, понятно? И если вы этого не видите, то вы такие же!

Она развернулась и, не оглядываясь, быстрыми шагами пошла к дому. Дверь за ней хлопнула так, что звякнули стёкла.

На террасе повисла тишина. Пётр Ильич сидел с обиженным видом старика, которого незаслуженно оскорбили. Михаил пожал плечами, взял вилку и продолжил есть, бросив в мою сторону:

— Ну, бабы... Сама не знает, чего хочет.

Я не ответил. Сидел, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри нарастает тяжесть. Она была права? Или перегнула палку? Я не знал. Я вообще перестал что-либо понимать в этом отпуске. Остаток дня прошёл в тягостном, нервном напряжении. Катя не выходила из комнаты до самого вечера. Я несколько раз поднимался к двери, хотел поговорить, но рука не поднималась постучать. Что я ей скажу? Что она не права? Что она преувеличивает? Я уже пробовал — не сработало. Что она права? Тогда я должен признать, что бросил её одну, не защитил, променял её покой на удобство быть хорошим гостем. А это значило признать себя... кем? Предателем?

Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался, слушал её ровное, спокойное дыхание — она спала, отвернувшись к стене. А я смотрел в потолок и думал. О том, как всё перевернулось за каких-то несколько дней. Ещё недавно она была готова на всё, сама хотела этих игр, этих взглядов, этих рук. А теперь... Теперь она чувствует себя оскорблённой из-за какого-то старика, который даже пальцем её не тронул. Или тронул? Я вспомнил её рассказ про крем, про то, как он тёрся. Тогда я отмахнулся. А теперь... теперь я не был ни в чём уверен. Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков чужих взглядов, чужих рук и её отчуждённого, холодного лица.

Утром я проснулся от шума. Открыл глаза — Катя уже была на ногах, ходила по комнате, собирала спортивные вещи, гремела бутылками с водой, бросала полотенце. Настроение у неё, судя по всему, не улучшилось. Лицо было каменным, движения — резкими, отрывистыми. Она даже не взглянула в мою сторону.

— Ты куда? — спросил я.

— В зал иду, — бросила она сухо, застёгивая молнию на сумке.

— Хорошо, — ответил я, провожая её взглядом.

Дверь за ней закрылась. Я полежал ещё немного, глядя в потолок. В голове крутились вчерашние события, её слова, её обида, холодный взгляд Михаила. Я чувствовал себя виноватым, хотя до конца не понимал — в чём именно. В том, что не защитил? В том, что не поверил? В том, что промолчал? Или просто в том, что оказался слабее, чем она от меня ждала?

Вздохнув, я поднялся, натянул спортивные штаны, футболку и поплёлся вниз. Решил составить ей компанию. Может, если я буду рядом, если покажу, что стараюсь, её лёд подтает. Я вошёл в зал как нашкодивший котёнок — тихо, на цыпочках, с виноватым видом.

— Доброе утро, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и примирительно.

Она стояла на коврике, делая растяжку, и даже не обернулась.

— Угу, — бросила она, продолжая наклоняться.

Я начал делать разминку — круговые движения головой, плечами, лёгкие наклоны. Всю тренировку я старался быть максимально вежливым, предупредительным, угодливым. Подходил, когда она делала приседания, подстраховывал, хотя она и не просила. Хвалил, когда она делала сложные упражнения — «молодец», «хорошо получается», «ты сильная». Подлизывался, как мог, хотя сам не до конца понимал, за что именно замаливаю прощение. За вчерашнее молчание? За то, что не встал на её сторону? За то, что вообще ввязался в эту поездку? Она принимала мою заботу молча, не реагируя, но и не отталкивая. И постепенно мне показалось, что лёд тронулся. Её лицо чуть смягчилось, движения стали менее резкими. Я даже поймал себя на мысли, что, может быть, всё налаживается. Она уже заканчивала тренировку и делала заминку на большом, надувном фитболе. Сидела на нём, балансируя, вытягивала ноги, прогибалась в спине.

Потом достала телефон — сделала пару селфи, покрутилась перед невидимой камерой. Улыбнулась даже — впервые за последние сутки. Моё сердце оттаяло. Положила телефон на пол, почти вплотную к стойке с гантелями.

Я решил, что тоже пора заканчивать. Взял две гантели — среднего веса, для бицепса. Сделал несколько подходов, чувствуя, как мышцы наливаются приятной тяжестью. Потом, когда подход закончился, решил убрать гантели на место. Стойка была металлическая, с ячейками. Я подошёл, прицелился, и начал вставлять гантели одну за другой. Последняя, самая тяжёлая, почему-то не хотела вставать в ячейку. Я поднажал, она соскользнула с края — и с глухим, тяжёлым стуком упала прямо на пол.

Прямо на экран телефона Кати.

Звук был страшный — хруст стекла, пластика, что-то треснуло, разлетелось. Я замер. Катя, сидевшая на фитболе, резко обернулась. Её взгляд упал на гантель, лежавшую на полу, и на то, что было под ней — осколки, трещины, чёрный мёртвый экран.

На секунду повисла тишина. А потом она взорвалась.

— Ты что наделал?! — закричала она, соскакивая с шара. — Ты ох*ел?! Это же мой телефон! Там все фото, все контакты, всё, что было за этот отпуск!

Она подбежала, подняла телефон — экран был разбит вдребезги, осколки торчали в разные стороны, под ними не было видно даже изображения. Она попыталась нажать кнопку включения — ноль реакции. Мёртвый.

— Ты идиот! — заорала она, и слёзы брызнули из глаз. — Ты специально, да?! Ты решил мне всю жизнь испортить?!

— Кать, это случайно... — начал я, протягивая руки, чтобы её успокоить.

— Случайно?! — она отшатнулась. — У тебя всё случайно! Случайно гантели роняешь, случайно меня не слышишь, случайно на стороне всех, кроме меня!

Она рыдала, ругалась матом, выкрикивала какие-то обвинения, перемежая их всхлипами. Я стоял как вкопанный, чувствуя себя последним негодяем. Да, я реально накосячил. Телефон — это было дорогое, важное для неё. Там и правда были все фото из отпуска, рабочие контакты, куча всего. А главное — это была последняя капля в её и без того переполненной чаше. Я кое-как смог её успокоить — обнял, прижал к себе, гладил по спине, шептал, что всё починим, что не надо плакать. Она отдышалась, вытерла слёзы, но в глазах осталась та самая, знакомая мне холодная отстранённость.

— Ладно, — сказала она глухо. — Проблему с телефоном надо решать. Что предлагаешь?

Я замялся. Сбережений у нас оставалось совсем не много — мы и так уже потратили почти всё, что откладывали на этот отпуск. Новый телефон, нормальный, стоил приличных денег.

— Слушай, — начал я, подбирая слова. — Я могу отдать тебе свой телефон. А себе куплю какой-нибудь простой, кнопочный, на время. А потом, когда вернёмся домой, купим тебе новый. Хороший. Договорились?

Я думал, это будет разумным решением. Жертвой с моей стороны. Она посмотрела на меня — и в её глазах вспыхнуло что-то такое, от чего мне стало не по себе.

— Отдашь свой? — переспросила она тихо, с ледяной усмешкой. — А потом купишь новый? Жмот! Ты просто жмот, понял? Ты на меня денег жалеешь! На меня, на свою жену!

Она выпалила это одним духом, развернулась и, громко хлопнув дверью, вышла из зала. Я остался стоять посреди комнаты, глядя на разбитый телефон, на гантель, на закрытую дверь. В голове было пусто. Я реально накосячил. Но как исправить — не знал. Стоял как столб, наверное, минут пятнадцать, пытаясь переварить всё, что произошло. Наконец, я вышел из зала и направился на кухню, надеясь найти там Катю. Но на кухне был только Михаил — он наливал кофе, что-то жевал, листая новости в телефоне.

— Привет, — буркнул я. — Катя не приходила?

— Ага, — кивнул он, не отрываясь от экрана. Что-то случилось?

Я не успел ответить. В этот момент со стороны лестницы раздались шаги. Я обернулся — Катя спускалась по ступенькам, переодетая. На ней была короткая юбка, едва прикрывающая бёдра, и лёгкий топик, под которым виднелись торчащие соски. Волосы собраны в косу, лицо — заплаканное, но собранное. Она даже не взглянула в мою сторону.

Михаил, заметив её, отложил телефон:

— Кать, ты чего? Случилось что?

Она остановилась на нижней ступеньке, посмотрела на Михаила, потом перевела взгляд на меня — и в этом взгляде было столько презрения, что я физически ощутил удар.

— Видеть этого козла не хочу, — сказала она громко, демонстративно, так, чтобы я точно услышал. И, развернувшись, вышла на улицу, хлопнув дверью.

Я стоял, вцепившись пальцами в край стола. Михаил поднялся, подошёл ко мне, хлопнул по плечу:

Она шагнула к выходу, но на пороге замерла. На секунду, всего на секунду, её лицо дрогнуло. Внутри неё бушевало. Ярость на мужа — за его равнодушие, за его «тебе показалось», за то, что он не защитил. Обида — на себя, что позволила этому случиться, что не встала и не ушла сразу. И странное, почти детское облегчение — увидеть Мишу, который сейчас, может быть, отвезёт её туда, где не нужно доказывать, что тебе плохо. Она не хотела плакать при муже. Не хотела давать ему повод сказать «я же говорил, ты истеричка». Она хотела просто — уехать. Хотя бы на час. Подышать воздухом, где не пахнет этим стариком. Где никто не скажет «тебе показалось».

Она сделала шаг за порог, вздохнула, вытерла щёку тыльной стороной ладони — незаметно, будто поправляла волосы. И пошла к машине, даже не оглянувшись. Ей было всё равно, с кем ехать. Главное — подальше отсюда.

Михаил хлопнул меня по плечу:

— Ладно, не парься. Мы с отцом как раз в город собираемся — надо ему анализы сдавать, да и продукты купить. Возьмём её с собой, отвлечётся. А ты тут отдохни, успокойся. Всё решим.

Они собрались быстро — Пётр Ильич уже сидел в машине, поглядывая на часы. Катя молча села на заднее сиденье, даже не обернувшись. Михаил махнул мне рукой, и микроавтобус, кашлянув дымом, выехал со двора, увозя её от меня. А я остался стоять на пороге, глядя вслед, и чувствуя, как пустота заполняет всё внутри.