Три рассказа о Любви, 1994 г (Эротические рассказы)

КОГДА-ТО МИР БЫЛ ИНЫМ... (Короткие рассказы 90-х годов)

Как только я закончил школу в 1990-м году, немедленно развалилась моя страна и рухнуло всё, чему нас учили, начиная с раннего детства. То, что считалось злом, стало считаться добром; то, что считалось ложью, стало считаться правдой, и так далее... Таким образом, так называемый когнитивный диссонанс стал лейтмотивом нашего образа мыслей... Но мы выжили... Кто как смог...))

Я жил в центре Москвы и был одним из первых участников союза молодых литераторов "Вавилон", созданного легендарным в определённых кругах Дмитрием Кузьминым, ныне эмигрировавшим в Евросоюз... Мы были убеждёнными молодыми постмодернистами и, в общем и целом, считали, что сюжетная проза, равно как и стихи в рифму - морально устаревший бред... Что я думаю по этому поводу сейчас, по прошествии 35 лет? Да сам не знаю...))) В двух словах, как-то так...)))

ТРИ РАССКАЗА О ЛЮБВИ...

1.

На войне я полюбил взрывать поезда. Вагоны, летящие под откос, женские крики вперемешку с грохотом мнущегося железа, наслаждение видом грандиозного падения, виной которому твой... каприз - вот то, что до сих пор снится мне по ночам.

Иногда я отправлялся на задание в одиночку. Выждав пару часов, я подходил к мертвому поезду и добивал корчащихся в мучениях женщин. Мужчины и дети не были тогда интересны.

Я и сейчас помню храброе личико одной тургеневской дурочки. У нее было сломано все, и в некоторых местах вывернутые кости прорвали кожу. Однако дурочка терпеливо мучилась, до крови закусив свои полные губки.

Она, чистая душа, полагала, что я пришел ей на помощь. Даже когда я подобрал консервный нож, она видимо, думала, что это в каких-то медицинских целях...

Можете представить себе её изумление, когда я спустил с её переломанных бедер трусики и этим самым консервным ножом вскрыл то, что уже успело достаться другому. Впрочем, тургеневские дурочки этим, собственно, и характерны.

Знаете, часто, когда я спускаюсь за газетой и выхожу на неприветливый проспект, мне хочется думать о чем-нибудь чистом. Даже не думать, нет, а вспоминать. Вспоминать и умиляться, испытывать всем известное славненькое, смешное и пошленькое томление в груди. Иной раз, дома, я даже позволяю себе пустить за сигареткой слезу.

Так вот, в такие минуты мысли и ассоциативные штучки-дрючки давно изведанным путем приходят к этой консервной девчушке.

И действительно, она таки заорала во все своЁ дурочкино горло, когда я вскрыл ее. Словно я и вправду выпустил наружу её законсервированную душку.

Этакая тургеневская консервная баночка, на этикетке которой, нежном беленьком личике, выведено каллиграфическими буквами-глазками - ч и с т о т а.

Наверное, я люблю её...

2.

Анне сейчас лет тридцать пять. Она учила меня искусствам, а я неумело её хотел.

Будучи хорошим прилежным учеником и вообще способным мальчиком, я тем не менее очень любил помечтать в ночной тишине.

Моему пубертатному воображению рисовались захватывающие, достойные Бертолуччи, сцены. Я с неописуемым наслаждением насиловал эту умницу, эту тонкую красоту, всю эту воплощенную Эстетику и иже с нею Духовность, с которыми у меня до сих пор ассоциируется эта женщина.

Намечтавшись всласть, я переворачивался на бок, напряжение спадало, и тут опять появлялась потребность в духовности, но уже на иной манер.

Я закрывал глаза и мысленно (уже безо всякого Эроса) ласкал одну девочку, целовал ей глазки и засыпал в умиротворении.

Девочка тоже училась у Анны искусствам, но, как я теперь понимаю, выучилась несколько другому, чем я.

Впоследствии эта девочка стала моей первой женой, и образ Анны как-то вытеснился из моего либидо жёниной сексуальностью, воспоминания о которой и сейчас нет-нет, да нарушат стабильность моей половой жизни.

Затем была вторая жена, что-либо говорить о которой грешно, да и вообще грешно с ней было всё.

Мне иногда кажется, что я никого не хочу. Кажется, что я ничего не помню о своей первой любви, а когда наоборот хочется противно-противно, как это делают мужики, выть от боли.

И каждый раз, когда что-то кончается, странное болезненное удовольствие доставляет мне мысль о том, что может быть все так глупо получается лишь от того, что моей первой женщиной стала не Анна.

3.

Мы с одной Беатриче ехали на поезде и заехали на войну. Теперь это случается сплошь и рядом.

В нас стреляли, мы умирали, продолжали свой путь, а в нас стреляли опять.

Беатриче была глупа и любима, а я был непонятно кто. Садилось Солнце, и смешно было даже подумать, что курорта теперь не видать.

Беатриче крепко прижалась ко мне, а я строил из себя мужчину и, преодолевая скуку, пытался её утешать.

Наконец всё пошло как по-писанному. Раздался взрыв, и поезд как будто перекосило от боли. Все стали падать, кричать, ломать шеи и ноги. Всем стало не по себе.

Беатриче настолько основательно рухнула с верхней полки, что как-то сразу замолкла. Я же пока оставался цел и от нечего делать мыслил.

"Как было бы пошло и гадко..." - подумал я:"... если бы сейчас в дверях со вполне определенными целями появился то ли двойник, то ли я сам!"

Через два часа так оно все и случилось, и я притворился мертвым в то время, как Беатриче пришла в сознание и жалобно заныла.

Мне стало так скучно, что когда она по понятной причине огласила вагон до невозможности мерзким воплем, даже мое дыхание не стало более частым.

Вдруг одна мысль позабавила меня. В соответствии с ней, я открыл глаза, выхватил то ли у двойника, то ли у себя самого консервный нож и ударил в пах...

В конце концов все мы любим только самих себя...

Ноябрь 1994