Последняя возможность...

Ранним утром в деревне Заозёрье пахло очень терпко мокрой травой, мазутом и спокойствием...

Илья Соболев, восемнадцатилетний парень с широкими плечами и стрижкой «полубокс», уже десять минут прогревал старенький «ГАЗ-53» у конторы местного сельхозкооператива. Права он получил всего три недели назад,   торжественно, с блестящими радостью  глазами, в районном отделении ДОСААФ. Инструктор, пожилой водитель с сорокалетним стажем, хлопнул его по спине и сказал:

— «Сынок, с Богом! Дорога не терпит дураков и трусов! Ты ни тот, ни другой. Но поначалу всё равно бойся!

Боязнь, это  мать осторожности! ».

Илья, конечно,   боялся, но старался не подавать виду. Грузовик рычал, как сытый зверь, когда парень вырулил на разбитую асфальтовую ленту, ведущую в райцентр. В кузове лежали мешки с комбикормом,   заказ для фермерского хозяйства на отшибе. Рейс неблизкий, километров сорок туда и обратно, с заездом на заправку.

Небо было серовато-розовым. Август подходил уже к концу, и утренняя прохлада щипала шею через полуоткрытое окно. Илья включил магнитолу,   дешёвую, китайскую, но с флешкой, где было записано всего три альбома: «Кино», «ДДТ» и немного ,, Ласкового мая". Последний он слушал, стесняясь своей чувствительности...

Он выехал за околицу, когда впереди, на обочине, показалась какая-то фигура. Женская... Одна рука с сумкой, другая поднята,   уверенный, даже какой-то  властный и отчаянный  жест. Голосовать в такую рань,   странное дело,   однако!

Рейсовый автобус придёт только через час, и то, если приедет...

Илья сбросил скорость. Сердце щелохнулось немного от неопытности, от того, что негласные  правила ДОСААФ настойчиво рекомендовали не брать попутчиков, особенно женщин, чтобы новичку не отвлекаться от дороги. Но что-то в этой прямой, чуть вызывающей позе заставило его нажать на тормоз.

Она подошла к дверце. Ей было, наверное, лет тридцать пять, может меньше,   Илья не очень умел определять возраст, но отметил про себя: не девчонка, но и не старая. Светлые волосы.

Глаза серые, с хитринкой, губы без помады, но очень чётко очерченные. Одета просто: джинсы, не новые, но плотно облегающие бёдра, белая футболка под ветровкой, на ногах кроссовки. От неё пахло,   Илья уловил, когда она наклонилась к окну,   не духами, а скорее яблоками и вишней...

— Здравствуй, — сказала она голосом низким, чуть глуховатым. — В город едешь?

— В районный центр, — ответил Илья и сразу почувствовал, как загорелись уши. — А потом в Зелёный Бор.

— Вот и славно! Мне в Заречье. Это же по пути, если на Широкий объезд. Километров семь крюку, не больше. Подбросишь туда?

Илья замялся. Широкий объезд,    это просёлок, местами сильно  разбитый. Но глядя в её ожидающие, прямо-таки насмешливо-спокойные глаза, он не смог отказать...

— Садитесь, — выдавил он и потянулся открыть дверь.

— Спасибо, — легко, словно кошка, запрыгнула она на сиденье, пристроила сумку у ног. — А я Елена. Лена. Можно просто Лена...

— Илья, — буркнул он, трогаясь.

Грузовик дёрнулся, и ей пришлось схватиться за край сиденья. На секунду её бедро коснулось его ноги, длинное, крепкое бедро, чувствовавшееся даже через джинсы. Илья шумно выдохнул и тронулся в путь...

Первые километров пять они ехали молча. Илья сосредоточенно смотрел на дорогу, пытаясь не замечать, как Елена поправляет волосы, откидываясь на спинку. Она сидела расслабленно, положив ногу на ногу, и иногда бросала на него быстрые, изучающие взгляды.

— Давно за рулём? — спросила она, когда тишина стала уже как-то даже давить на обоих...

— Только недавно права получил, — признался Илья. — В ДОСААФе учился. На «КамАЗе», а тут  на этом  старичке приходится...

— Молодец! Парень с профессией, это хороший парень, — в её голосе послышалась тёплая нотка. — А сколько тебе? Девятнадцать? Двадцать?

— Восемнадцать. Через месяц девятнадцать. В армию уже скоро...

Она повернула голову, и в её взгляде промелькнуло что-то,   то ли сожаление, то ли какая-то прикидка.

— Восемнадцать... — протянула она. — А я вот такая старая рядом с тобой!

— Вовсе нет, — вырвалось у него быстрее, чем он подумал об этом...

Елена рассмеялась, негромко, грудным смехом, каким смеются женщины, знающие себе цену:

— Славный ты парень! А в Заозёрье я тебя раньше не видела. Ты откуда?

— Из Сосновки. Это за лесом. Совсем маленькая деревня...

— Знаю Сосновку. Там коровник закрыли лет пять назад, да?

Илья кивнул. Разговор потёк полегче, когда они переключились на общие темы: состояние дорог, цены на солярку, новый фельдшерский пункт в районе. Елена работала на местной птицефабрике приёмщицей, но сейчас взяла отгул, ехала в город по делам. Илья почувствовал, что она тянет разговор, не даёт  замолкнуть, и ему это даже нравилось. С ней было как-то  просто. Слишком просто...

Когда дорога пошла на подъём, он переключил передачу, и рука задела её локоть. Он очень дёрнулся даже...

Она не отдёрнула руку. Наоборот, задержала свой взгляд на нём на секунду,   долгую секунду, как будто пила  медленный глоток воды в жару...

— Илья, — сказала она мягко. — Ты никогда с женщиной не был близок?

Вопрос этот ударил ему прямо под самый дых. Он дёрнул руль так, что грузовик вильнул. Елена, ничуть не испугавшись, положила ладонь ему на плечо,   тёплую, чуть шершавую.

— Спокойно, шофёр. Я же не кусаюсь. Просто интересно! Ты весь сейчас  красный, как рак. Молодой, красивый парень и такой зажатый?

— Я не... — начал он и запнулся. — Не то чтобы... Просто некогда было...

Она убрала руку, но улыбка осталась,   загадочная, чуть грустная.

— Вот и я. Всё тоже  некогда...

После тридцати как-то всё не так пошло. Мужчины рядом были, да какие... — она махнула рукой. — Пьяницы... Лентяи... Одним словом, никакие!

Илья не знал, что ей ответить. Он чувствовал: она не просто так  жалуется ему  на жизнь. Она примеривается к нему, как к какому-то новому платью? И от этого становилось и немного страшно, но и очень  сладко...

Поворот на Широкий объезд оказался незаметным,   старая бетонная плита со стёртой краской. Илья едва не проскочил, но Елена вовремя сказала:

— «Здесь поворот! ».

Грузовик зарычал, вползая на просёлок. Дорога шла через редкий берёзовый лес, петляла между полей, и откуда-то тянуло мокрой гнилью и в то же время сладким запахом последних цветов.

— Далеко ещё? — спросил Илья, чтобы нарушить тишину.

— Километра два. Мой дом в конце деревни, у пруда. Там очень  хорошо, — она помолчала. — Остановись вон на том пригорке, я тебе кое-что покажу!

Он затормозил. Елена вышла из кабины  ловко, по-хозяйски  и пошла на обочину. Илья нехотя последовал за ней. Она уже стояла у старой яблони, дички, усыпанной мелкими, красными, как кровь, плодами. Сорвала одно, надкусила,   на губе выступила капля сока.

— Пробуй, — протянула она ему.

Илья взял яблоко. Случайно или нет, их пальцы соприкоснулись — и он ощутил, как будто  воспалённым нервом, каждый миллиметр её кожи. Откусил. Яблоко оказалось кислым и терпким...

— Кислятина, — поморщился он.

— Как любовь, — усмехнулась Елена. — Сладко только поначалу, а потом  одна кислота. Но без неё никак!

Она стояла очень близко. Ему достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться её талии. Он даже очень  хотел!

Вместо этого он отступил на шаг...

— Поехали, — сказал он дрожащим голосом. — А то график я сломаю...

Деревня Елены,   четыре улицы, два десятка домов, покосившийся колодец и пруд-копанец, заросший ряской. Когда грузовик вкатился во двор её избы,   добротной, крашенной голубым, с резными наличниками,   солнце поднялось уже высоко...

— Заходи на чай, — сказала Елена, спрыгивая. — Не отказывай уж... Я и  пирогов напекла вчера...

Илья твёрдо уже знал, что надо отказываться. Надо вежливо попрощаться, развернуться и уехать в свой рейс. Он открыл рот, чтобы сказать что-то про комбикорм, про фермера, который заждался, но она уже шла к крыльцу, покачивая бёдрами, и этот простой, природный ритм как-то  заворожил его...

— Ладно, — услышал он неожиданно сам себя со стороны. — Минут десять можно...

В доме пахло укропом, ванилью и ещё чем-то неуловимым,   тем особым запахом женского жилья, где всё имеет своё место и свою душу. Елена скинула кроссовки, прошла босиком по половицам, включила чайник. Илья стоял в дверях, не зная, куда ему сесть...

— Садись, — кивнула она на табурет. — Я сейчас...

Пока она возилась у печки, Илья смотрел на её спину, на то, как футболка облегает лопатки, как вьётся маленькая прядь на шее, как она поправляет волосы привычным, отточенным движением. Он почувствовал под ложечкой тупую, сладкую боль, это было  сильнейшее желание, смешанное почти с ужасом...

Чай она подала в глиняных кружках, а к нему пирог с яблоками и кусок домашнего сыра. Ела она медленно, иногда поглядывая на него из-под ресниц. Разговор свернул на пустяки, погода, урожай, кто на какой машине ездит. Но в паузах, когда они молчали, воздух становился густым и вязким, как сироп.

— Ты не женат? — спросила она, допивая чай.

— Нет. Девушки... были. Но так, всё  несерьёзно!

— И правильно. Рано тебе ещё... Нагуляйся сначала, — она убрала кружки в мойку. — Армия, это хорошо! Там мужиком станешь!

Илья хотел спросить:

—«Разве я сейчас не мужик? » — но промолчал.

Елена подошла к окну, обернулась. Солнечный свет падал на её лицо, и он вдруг увидел, какая она красивая. Не девичьей красотой, а зрелой, спокойной, как полноводная река...

— Мне пора, — сказал он, поднимаясь.

— Ступай, — она не стала его  удерживать. — Но запомни дорогу. Мало ли, обратно поедешь,   заезжай. Чай всегда тебе  будет!

Он вышел, сел в грузовик. Двигатель завёлся с пол-оборота. Когда он выезжал со двора, она стояла на крыльце, скрестив руки на груди, и улыбалась. Её улыбка проводила его до самого поворота...

После той поездки Илья долго  не мог забыть Елену. Она входила в его мысли внезапно,   когда он чистил и мыл  грузовик, когда сидел за ужином с матерью, когда ложился спать, глядя в темноту. Перед глазами вставали её руки, её скулы, запах яблок, а главное, взгляд: изучающий, тёплый, чуть даже  насмешливый...

Прошла неделя...

Он съездил два раза в город, раз  на ферму, и каждый раз, проезжая мимо поворота на Широкий объезд, сжимал руль так, что костяшки белели. Ехать ли? И зачем? Что он ей скажет? «Я думал о Вас»?

Глупости какие!

Но на одиннадцатый день, вечером в субботу, сдав пустой грузовик в гараж, он вдруг понял: — Нет! Не выдержу я больше!

Достал велосипед, надел чистую футболку,   что мать подарила на день рождения,   и отчаянно покатил... Тринадцать километров по бездорожью, через лес, мимо того самого пригорка с яблоней. Сердце колотилось как-то даже глупо, по-мальчишечьи...

Было уже почти темно, когда он подъехал к её дому. В окнах горел свет. Он поставил велосипед у забора, потоптался, перевёл дух и постучал...

Дверь открылась не сразу. Елена стояла на пороге в длинном халате,   тёмно-синем, с вышивкой на груди. Волосы распущены, влажные,   видимо, только из душа. И без намёка на удивление, будто ждала его все эти дни...

— Заходи, — тихо сказала она. — Студёно ведь  на улице. Пальцы не отморозил, пока ехал?

Он вошёл, и снова  тот же запах, только теперь к яблокам примешивался запах шампуня и её  нагретой кожи. Она повела его в комнату, усадила на диван, накрытый вязаным пледом.

— Я думал, Вы рассердитесь, что я припёрся, — признался он, глядя в пол.

— Рассердилась бы, если бы не пришёл, — ответила она, садясь напротив. В свете настольной лампы её лицо казалось моложе, почти девичьим, но в глазах была та же серьёзная, взрослая печаль. — Знаешь, Илья, сколько мужиков меня в этой деревне объехало? Ни один лишний раз не задержался. А ты  на велосипеде, ночью... Это что-то для меня значит!

— Что? — спросил он хрипло.

— То, что ты не такой, как все, — она взяла его за руку. Ладонь у неё была горячей и чуть влажной. — Я не буду тебя мучить. Не буду спрашивать, зачем пришёл ко мне. И так всё  вижу!

Она поднялась и, не отпуская его руки, потянула за собой. Илья встал, весь напрягшись, как струна. Елена шагнула ближе,   так близко, что он ощущал жар её тела сквозь  халат.

— Я не кусаюсь, — повторила она. — Но если ты не готов... можешь уходить... Сейчас прямо... Пока я не передумала!

Вместо ответа он обнял её,   неловко, но сильно. Она прильнула к нему, положила голову на плечо, и он почувствовал, как она вся,   мягкая, податливая,   тает в его руках. Сердце его застучало, как бешеное. Илья закрыл глаза...

— Останься, — прошептала она ему в ухо. — На всю ночь. Останься!

И он остался...

Она провела его в спальню,   маленькую комнату с резной деревянной кроватью, двумя подушками в накрахмаленных наволочках и запахом лаванды из старого шкафа. Елена зажгла свечу,   электричество было, но она почему-то выбрала свечу. Тусклый, живой свет сделал стены золотистыми, а её лицо  почти прозрачным.

— Снимай футболку, — сказала она просто, без всякого кокетства. — Можешь не  стесняться. Я подожду...

Илья стянул футболку через голову, остался в одних джинсах. Она смотрела на него без похоти, скорее, как художник, изучающий хорошую натуру: широкие плечи, накачанные деревенской работой, плоский живот, редкие волоски на груди. Мужское тело в самой молодой, нетронутой поре...

— Красивый ты, — выдохнула она. — Господи, как же я по тебе... Не по тебе даже, а по такому. По здоровому, по сильному. Устала от всех этих  дряхлых!

Она скинула халат. Под ним оказалась простая ночная сорочка из тонкого хлопка,   белая, почти прозрачная в свете свечи. Елена не была худой: мягкие, женственные бёдра, округлый живот, полные руки. Её тело жило своей зрелой, сочной жизнью, и в этом была какая-то тягучая, опасная красота...

— Иди ко мне, — позвала она, ложась на кровать и откидывая одеяло.

Илья лёг рядом, не зная, куда деть свои руки. Она взяла инициативу в свои ловкие пальцы,   начала медленно, почти нежно, гладить его по груди, по животу, спускаясь всё ниже. Он выгнулся, застонал. Елена улыбнулась, накрыла его губы своим губами,   поцелуй вышел  жадным, неловким с его стороны и умелым с её...

— Не торопись, — шептала она между поцелуями. — Всё успеем!

Я хочу запомнить это...

Она раздела его сама,   мягко, не спрашивая разрешения. А потом крепко прижалась и опять  поцеловала. У него перехватило дыхание, мир сузился до мокрого тепла её губ и ласковых движений. Он обнял её за плечи, не в силах вымолвить ни слова, только дышал тяжко, как зверь...

— Тише, тише, — она подняла голову, её губы блестели. — Не сейчас, не спеши...

Я хочу тебя не быстро...

Она села на него сверху, как-то ловко, гибко, плавно. Илья даже  вскрикнул, когда почувствовал её всю такую  горячую, влажную. Елена двигалась медленно, прикрыв глаза, закусив губу. Её грудь,   большая, крепкая и тяжёлая,   колыхалась в такт движений. Он потянулся к ней, обхватил ладонями, чувствуя её невероятную тяжесть и нежность к ней одновременно.

Она наклонилась, поцеловала его ещё крепче.

Свеча мигала от сквозняка, а в мире не существовало уже ничего, кроме двух их сплетённых тел, запаха пота и лаванды, и нарастающего, как гроза, сумасшедшего и неземного удовольствия...

Елена судорожно замерла на какое-то  время, потом медленно слезла, легла рядом, прижавшись своей грудью  к его груди. Он обнял её, разгорячённый и полностью  обессиленный...

— Малыш, — сказала она тихо в темноту. — Ты просто чудо!   Но, это только начало для меня...

Они занимались любовью ещё дважды за ночь. Второй раз,   когда Илья пришёл немного  в себя и уже сам, неуверенно, но с жадной нежностью, ласкал её всю, пока она не застонала, прикусив подушку. Третий,   под утро, когда они уже были полусонные, расслабленные, любили  медленно, как две волны, накатывающие на берег.

А когда рассвело, и сквозь щели в старом доме потянуло сыростью и петушиным криком, Елена вдруг закурила...

Илья удивился,   он не знал, что она курит. Сигарета тонко тлела в её пальцах, и она смотрела в потолок, словно решая что-то для себя...

— Илюша, — сказала она, не поворачивая головы. — Я тебе совру, если скажу, что для меня это была просто обычная ночь. Не просто обычная... Но и не такая, как ты думаешь...

Он лежал на животе, подложив руку под голову, щекой чувствуя холодную простыню.

— А как я думаю? — спросил он.

— Ты думаешь, я влюбилась в тебя? С первого взгляда? Молоденький, красивый, не пил, не курил, это прямо  мечта?, — она выпустила дым в форточку. — Не в любви совсем дело!

Он приподнялся на локтях. Его сердце сжалось от какой-то неприятной догадки:

— А в чём?

Елена помолчала. Потом потушила сигарету, повернулась к нему,   и в её глазах стояли сейчас  слёзы. Не актёрские, не вымученные, а настоящие, бабьи, какие-то  видимые и горькие...

— Мне тридцать четыре, Илья! Через четыре месяца  тридцать пять. Ты знаешь, каково это в деревне, где каждый второй алкаш, а каждый третий  ленивое быдло? Я замуж хотела! Детей. Семью. А получила… ночных гостей, которые позабавятся и тут же уйдут. Мужиков, которые в рот мне смотрели, только когда трезвые, а трезвые они раз в месяц, а то и реже...

Илья молчал. Он чувствовал, что она ещё не закончила свою мысль...

— Я к врачу ходила. В район. Сказали, у тебя  есть последний шанс! Если в ближайший год не забеременею... всё! Труба! Можно, конечно, ЭКО, но где в нашей глуши такие деньги взять? — она вытерла щёку тыльной стороной ладони. — Ты не думай, я не какая-то подстилка...

Я не сплю,   с кем попало. Но я видела тебя ещё в тот раз, в машине. Сильный, здоровый, и главное, такой  добрый. Я таких, как ты, за десять лет ни разу  не встречала!

Илью точно обухом по голове ударили. Он сел на кровати, натянул простыню на колени.

— Ты хочешь сказать... — начал он.

— Я хочу сказать, что эта ночь,   не просто ночь, — перебила она, глядя ему прямо в глаза. — Я проследила за своим циклом. Вчера и сегодня,   самые лучшие дни для этого. Я не заставляла тебя, ты ведь  сам пришёл!

И ты не против был близости, я это  видела. Но ты должен знать всю  правду!

В комнате повисла тишина, тяжёлая, как намокшее одеяло. Илья переваривал сейчас услышанное. С одной стороны, это почти обман?

С другой, какая-то страшная, отчаянная правда, которая была сейчас  честнее любого вранья!

— Ты поэтому ко мне  подсела? — спросил он глухо. — В тот первый раз?

— Нет, — сказала она твёрдо. — В тот раз я просто ехала в город. И ты мне тогда очень понравился. А потом я подумала... поняла, что такой  случай может не представиться мне больше никогда. И я решила. Я не сволочь, Илья! Я баба, которой нечего сейчас терять!

Он не нашёлся, что ответить на эти слова...

Минуту, другую сидел, уставившись в пол. Потом вдруг засмеялся,   нервно, срывающимся голосом...

— И что теперь? — спросил он. — Я, как племенной бычок? Своё дело сделал  и на выгул?

Она не обиделась. Наоборот,   пододвинулась, положила голову ему на грудь.

— Теперь,   что хочешь. Хочешь,   уходи. Скажу, что ничего не было. Хочешь,   останься ещё на денёк. Я не стану тебя женить на себе! У тебя армия, у тебя вся  жизнь впереди. Я тебе не пара, такая  старая, вся битая, перебитая...

Но если получится ребёнок... — её голос сильно  дрогнул. — Я его одна подниму!

Ни копейки с тебя не спрошу. И отчество дам своё, если захочешь, чтобы не светить тебя!

Скажу всем , от случайного мужика! А тебе буду благодарна всю свою жизнь, за такой подарок мне! Молиться буду Богу!

Илья смотрел на её макушку, на россыпь немногих седых волосков, которых он раньше как-то не замечал. Ему было сейчас страшно. И противно, и сладко одновременно. А ещё  обидно за неё. За всех таких, как она!

— Лена, — сказал он тихо, погладив её волосы. — А если я не хочу, чтобы ты одна оставалась?

Она подняла голову. В её глазах застыло удивление,   настоящее, как детское...

— Что?

— Не знаю, — он вздохнул. — Я просто  дурак! Совсем зелёный. Но... ты мне очень  нравишься! Не только телом. Ты... вся какая-то живая, теплая, домашняя...

А когда ты плакала сейчас... я понял, что не могу тебя бросить!

Елена села, обхватила его лицо ладонями, заглянула в глаза.

— Не обещай ничего, — сказала она резко. — Не смей обещать, понял? Через два месяца у тебя  призыв. Ты уедешь, год там, а то и больше. За это время сто раз уже  передумаешь. Я не хочу, чтобы ты мучился из-за меня!

— А может, я хочу помучиться, — он накрыл её ладони своими. — Может, я хочу знать, что ты здесь, с животом... или с коляской... ждёшь его и меня!

— Глупый, — прошептала она и поцеловала его,   нежно, солёными губами от слёз.

Он остался на весь день...

Они не выходили из дома,   варили картошку, смотрели старые фильмы по маленькому телевизору, снова любили друг друга,   даже  на полу, на кухне, и в душе. Илья впервые в жизни понял, что такое женское тело: не картинка из интернета, а живое, горячее, пахнущее хлебом и солью, слезами... Он целовал её живот, её колени, её бёдра и ему казалось, что нет в мире ничего важнее и слаще, чем всё это!

Вечером они сидели на крыльце, и Елена показывала ему на звёзды.

— Вон та, яркая, это  Венера. По ней весну определяют, — сказала она. — А вон там  ковш. Видишь?

— А ты веришь в приметы? — спросил он.

— Верю. Только не в хорошие! Хорошие сами их себе делаем, — она вздохнула. — Ты завтра уедешь... И, может, больше не вернёшься!

— Вернусь, — упрямо сказал он. — Перед армией ещё раз приеду. А потом уже  после...

Она промолчала. Она знала, как быстро забываются такие обещания. Но внутри, в самом тёмном и потаённом месте её души, шевельнулась небольшая, крохотная надежда. Маленькая, как  искра от зажигалки.

Ночью они почти не спали, опять  разговаривали. О её безрадостной молодости, о его отце, который ушёл из семьи, когда Илье было всего  пять. О том, как страшно быть одному. Как хочется тепла. Он держал её за руку, и в какой-то момент понял, что это больше, чем просто какая-то похоть. Это был уже  его страх потери. И удивление от того, что можно  всё это  потерять запросто!

Утром он ушёл пешком, потому что велосипед сломался, он как-то проколол камеру о гвоздь возле колодца. Елена стояла на пороге, закутавшись в тот же  самый синий халат, и махала ему вслед. Он обернулся три раза. На третий,   она уже открыто плакала, не скрывая своих слёз...

До деревни он почти бежал. Воздух был прозрачным, как слеза, и в этом воздухе ему слышался её голос: «Глупый ты мой... »

Следующие четыре недели стали для Ильи тяжелейшим испытанием...

Он ездил в рейсы, много работал, помогал матери по хозяйству,   но мысли всё время возвращались к Елене. Он напросился в рейс, который проходил мимо её деревни, но Елены дома в этот раз не оказалось. Соседка сказала, что та уехала к тётке в область...

Илья позвонил ей,   номер она дала ему еще тогда,   и они говорили целый час. О разных пустяках. О погоде. О том, что она взяла котёнка себе рыжего, наглого. Ни разу за эти разговоры она не упомянула ни свою  беременность, ни задержку, ни тесты, ничего...

Он и  не спрашивал, как-то  боялся...

За десять дней до призыва он приехал к ней на рейсовом автобусе. С букетом астр,   дешёвых, но ярких. Она открыла дверь, и он сразу понял: что-то изменилось. В ней самой. В том, как она держалась, как прикрывала живот рукой, даже не отдавая себе отчёта.

— Пришёл, — сказала она, не улыбаясь, но и не хмурясь.

— А ты ждала?

— Не надеялась уже почти, — она посторонилась, пропуская его.

В доме опять пахло пирогами и чем-то аптечным. Илья сел на тот же диван, положил астры на стол. Елена опустилась рядом, взяла его за руку и вдруг прижала его ладонь к своему животу,   ещё плоскому, но чуть-чуть, неуловимо уже  изменившемуся...

— Пять недель, — сказала она тихо. — Вчера тест показал! Сегодня утром сходила к фельдшеру, он  подтвердил.

У Илья перехватило дыхание. Он смотрел на свою руку, лежащую на её животе, и не верил, что там, внутри, уже живёт или почти  живёт? — крошечное существо. Его существо!

— Ты как сама? — спросил он, немного даже  охрипнув.

— Боюсь, — призналась Елена. — И радуюсь. И боюсь снова. А ты?

— Я не знаю, — честно ответил он. — У меня такая каша в голове!

Матери я ничего не говорил...

Я только тебя сейчас вижу, никого больше!

Она обвила его шею руками, уткнулась в плечо.

— Никому и не говори, — прошептала она. — Пожалуйста! Ты уйдёшь в армию, начнутся разговоры, сплетни, пересуды всякие...

А я хочу родить тихо, спокойно... Чтобы никто не тыкал пальцем в моего ребёнка,   ни твоего, ни... ничьего!

— А как же я? — спросил он с болью. — Я хочу знать, что это моё. Что я буду ему отцом!

— Будешь, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза очень серьёзно. — Если после армии вернёшься,   будешь. Если нет... я всё  пойму. Но ребёнок останется у меня!

Это самое главное!

В последний раз они виделись на призывном пункте в райцентре. Илья стоял в строю, стриженный почти наголо, в новом камуфляже, который висел на его широких плечах как-то неумело, по-мальчишечьи. Мать плакала в стороне, громко, взахлёб. А Елена стояла у забора, ни к кому не приближаясь. На ней была тёмная куртка и шарф, ветер трепал волосы. Она не плакала...

Когда объявили команду «Загружайся! », Илья на секунду вырвался из строя, подбежал к ней. Схватил за руки...

— Я тебе напишу, — выдохнул он. — Ты отвечай. Как живот,   сразу пиши мне... Поняла?

— Поняла, — сказала она и вдруг поцеловала его,   при всех, при их  матерях, при сержантах. По-женски, крепко, даже очень  взросло. А потом отстранилась и шепнула на ухо: — Если сын,   назову Ильёй. В честь этого дурака, который не побоялся меня!

Он засмеялся сквозь неожиданные  слёзы. И побежал к автобусу...

Автобус уехал. Елена осталась на пустынной площади, где ветер гонял прошлогодние листья. Она сунула руки в карманы, постояла минуту и пошла на автовокзал,   до Заречья шёл рейсовый в четыре часа.

В животе как-то покалывало. Она знала: это не страшно. Это растёт новая жизнь. Её последняя, выстраданная, украденная у судьбы надежда!

А в автобусе, который увозил восемнадцать парней в неизвестность, Илья смотрел в запотевшее окно и видел в мутном стекле её силуэт. Он ещё не знал, что будет отличным солдатом,   лучшим в роте. Не знал, что через два года вернётся, найдёт её дом и увидит на крыльце ползунка с огромными серыми глазами,   точь-в-точь как у неё. И упадёт на колени, потому что поймёт: ради этого стоило ему жить!

Но это уже другая история...

В той, что случилась сейчас, была только дорога, запах яблок и двое отчаянных людей, которые ночью в старой деревенской избе попытались как-то обмануть время...

И, кажется, у них это получилось...