Зелёная тетрадь N1. 2

Их губы встретились у дверей общежития, когда сторож уже гасил свет в фойе. Это не был просто поцелуй. Это было падение в тёплый, стремительный водоворот. У неё закружилась голова, но не от потери равновесия, а от его обретения — как будто всю жизнь она ходила по ровному полу, и вдруг обнаружила, что стоит на самой вершине  горы, и весь мир завертелся, заискрился, распался на миллиарды светящихся частиц. Губы горели и немели, а в висках стучала одна-единственная мысль: «Так вот как оно. Вот оно».

— Знаешь, я кажется влюбился, — шептал он, и его дыхание, пахнущее чёрным чаем и вечером, обжигало её шею.

— Ну... Ты мне мне очень нравишься, а люблю? Не знаю, может быть... — смутилась Регина, а про себя кричала: «Не «не» может быть, а люблю! Люблю! Люблю! Нельзя, нельзя быть до такой степени счастливой! Неужели это я? » Она не узнавала себя. Она ни о чём не хотела думать, только о нём. Она ничего не хотела слышать, только его голос. Мир сузился до размеров его зрачков, в которых плясали отсветы уличных фонарей.   «Люблю», — прошептало что-то внутри, и это слово, горячее и невесомое, как пепел, испугало её своей новизной. Выговорить его вслух значило обнажить душу, вывернуть её наизнанку перед равнодушным городским ветром. Пусть пока останется тайной — трепетной, как крыло мотылька, прилипшее к стеклу. Настоящее, она поняла, рождается в тишине, а не в крике.

Сначала ей думалось, что он такой же, как и все остальные, когда она услышала: «Мне кажется я люблю тебя». Она чуть не вскрикнула от боли и огорчения. «Неужели так просто произносить эти слова? » А потом: «Да, да, да! Я схожу с ума! Нельзя быть такой счастливой! » Она мысленно себя ругала: «Вечно я со своими предосторожностями. Всё, я люблю и к чёрту все оглядки и суеверия! » Она очень хотела быть с ним рядом. И очень хотела, чтобы он ей поверил. Она перестала узнавать себя. Звуки города — звон трамвая, далёкие гудки — слились в приглушённый, гармоничный гул. Он стал аккомпанементом к стуку её сердца. Цвета стали ярче и глубже. Кирпич стен был не просто красным — он был терракотовым, алым. Даже серый асфальт блестел, как мокрый атлас. Она смотрела на него и видела не просто молодого человека, а живое воплощение той другой жизни, которая могла быть — жизни, наполненной стихами, наукой, бессонными разговорами и этим головокружительным ощущением полёта.

«Такое бывает только раз в жизни и на всю жизнь», — думала она, и это была не романтичная гипербола, а простая, ясная констатация факта, такого же неоспоримого, как то, что земля вращается вокруг солнца.

На следующее утро они попрощались на вокзале. Он уехал в Одессу, она — в Москву. Поезд тронулся, увозя его, а с ним — запах апельсиновой кожуры, неповторимую тембровую рябь его голоса, и всю палитру новых цветов. Окно купе было мутным. Регина прижалась к нему лбом. Мир за стеклом снова стал плоским, чёрно-белым и беззвучным, как старая фотография. Осталась лишь боль на губах и тишина, звенящая на новой, неведомой прежде частоте...

Регина взглянула в зеркало ещё раз и осталась довольна: «Даже никакие аксессуары не нужны, они здесь лишние