МОИ НЕЖНЫЕ КУЗИНЫ 3

Глава 3. Тайны старой мельницы

Послеобеденный покой в Отрадном был густым и сладким, как мед. Солнце стояло в зените, заливая партерный сад ослепительным светом, в котором дрожали мошки. Я вышел на террасу, намереваясь укрыться с книгой в гамаке, но едва переступил порог, как из-за кадки с олеандром выпорхнула Машенька.

— Алексей! Вот и прекрасно, что вы на свободе, — её глаза блестели озорством, а на щеках играл тот самый прелестный румянец. — Не хотите ли совершить маленькую авантюру? Я давно мечтаю сходить к старой водяной мельнице. Говорят, место жутковатое, но живописное. Черти, конечно, водятся, — она таинственно понизила голос, — но с надежным телохранителем мне не страшно. Вы же меня не бросите?

Просьба её была столь непосредственна, а взгляд таким умоляюще-доверчивым, что отказаться было немыслимо. Да и мысль остаться наедине с этой прелестной, живой девицей, без строгого надзора Зинаиды, заставила сердце забиться чаще.

— От чертей, пожалуй, не спасу, но попробовать стоит, — с трудом сохраняя равнодушный тон, согласился я.

— Отлично! Только тише... — она приложила палец к губам, и это движение показалось мне невероятно соблазнительным. — Чтобы Зина не увязалась. Она только и будет читать лекции про архитектурный стиль или готические ужасы. А мне просто хочется приключений!

Прежде чем я успел опомниться, её теплая, узкая ладонь скользнула в мою, и она, смеясь, потащила меня вглубь сада, прочь от дома. Её пальцы, казалось, обжигали мою кожу. Мы прошли через полуразрушенную калитку в дальнем конце парка, за которой начиналась узкая, малохоженая тропинка, убегающая под сенью разлапистых елей к реке. Воздух здесь был прохладнее, пах грибами и влажной землей.

На одном из поворотов Машенька внезапно остановилась.

— Ой, как же в туфлях неудобно! Пыль набивается, — с деланным вздохом заявила она и, придерживаясь за мое плечо, одной, затем другой ногой сбросила легкие летние туфельки. — Вот, теперь свободна! Люблю чувствовать землю босыми ногами. Алёша, будьте ангелом, поднимите их.

Я, покорно нагнувшись, поднял ещё теплые от её ног туфельки. Они были удивительно маленькие и легкие. Я нес их почти благоговейно, а она шла впереди, легко ступая по пыльной тропке, изредка взвизгивая, наступая на острый камешек. Её босые ноги, с высоким подъемом и розоватыми, аккуратными пятками, мелькали из-под подола платья — белые, быстрые, неземные. Я не мог отвести от них взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а в голове стучит одна мысль: я несу её туфли. Я, гимназист Алексей Горецкий, несу обувь прекрасной барышни, как паж или верный оруженосец. И это не казалось унизительным — это было сладко и пикантно до головокружения.

Наконец в просвете деревьев показалась мельница — огромная, двухэтажная, из почерневших от времени бревен, поросшая мхом и хмелем. Она стояла на самом берегу, и под ней с глухим рокотом клокотала вода, падая в темный омут. Место и вправду было гнетуще-таинственным.

— Пойдем внутрь! — не скрывая любопытства, воскликнула Маша и, подобрав полы платья, юркнула в зияющий дверной проем.

Внутри царил полумрак, пронизанный золотыми пыльными лучами, пробивавшимися через щели в стенах. Воздух был насыщен запахом старого дерева, сырости и чего-то затхлого. Сводчатый потолок усиливал звуки.

— У-у-гу-гу! — крикнула Маша, и эхо многократно отразилось от стен, смешавшись с её смехом.

Мы осторожно обошли огромное пустое помещение. Посреди него зиял прямоугольный провал в полу, куда когда-то опускалось мельничное колесо. Над ним все еще висел старый деревянный лоток, и по нему, с монотонным журчанием, струилась из желобов холодная, прозрачная речная вода, падая в черную бездну внизу.

Пол вокруг провала был выложен гладким, отполированным временем камнем. Машенька, постояв на нем секунду, вздрогнула и приподняла одну ногу.

— Ой, какой холодный! Ноги просто леденеют. Алёша, дайте туфли, пожалуйста.

Я подал ей туфельки. Она взяла одну, но, взглянув на свою ногу, замялась. Стопа была покрыта тонким слоем дорожной пыли и прилипшими травинками.

— Фу, какая грязнуля, — с отвращением сказала она, — негоже такую в чистую туфельку совать. Весь шелк изнутри испачкается. Знаете что? Придержите меня, я сполосну ноги под струей.

Я неловко обхватил её за талию, стараясь не думать о тонкости стана под слоем батиста и кружев. Она, смеясь и балансируя, наклонилась к струе, но вода была ледяной, струя — неуловимой, а платье мешало. Через мгновение она уже была вся забрызгана, подол отяжелел от воды, но нога оставалась грязной.

— Ничего не получается! — с досадой воскликнула она, и в её голосе послышались нотки каприза. — Я вся мокрая, а эта пыль не отстает. Алёша, милый, вы не могли бы... помочь? Вам же виднее.

— К-конечно, — пробормотал я, чувствуя, как глохнет от собственного смущения. — Что нужно сделать?

— Видите, самой не справиться. Зайдите на ту сторону провала. Я вот так подберу подол повыше, вытяну ножку, а вы её хорошенько отмоете. Только, ради Бога, быстрее, а то вода просто ледяная!

Мой разум отказывался верить в происходящее. Я, словно во сне, обошел зияющую дыру и встал на противоположный каменный выступ. Машенька, стоя на одной ноге, ловко и, как показалось, без тени стыда, собрала складки мокрого платья выше колена, обнажив стройную, белоснежную икры и вытянула ко мне через провал свою правую ногу. Это было зрелище невыразимой, запретной красоты. Я замер, ошеломленный. В полумраке мельницы её нога казалась светящейся, совершенной.

— Ну же, Алексей, я замерзаю! — её голос вывел меня из ступора.

Я, краснея до корней волос, опустился на одно колено у самой кромки провала. Холодная вода из лотка лилась мне на руку. Я зачерпну её ладонями и, с трепетом, которого не испытывал ни перед одной святыней, коснулся её ступни. Кожа была удивительно нежной и прохладной. Я старательно, с почти религиозным рвением, смывал пыль с её подошвы, пятки, с каждого пальчика. Прикосновения к её коже обжигали мои пальцы сильнее любой воды. Я слышал её прерывистое дыхание и чувствовал, как её нога иногда вздрагивала от холода или, быть может, от чего-то еще.

— Жаль, вытереть нечем... — вздохнула она, когда я закончил.

И тут меня осенило. Без раздумий, движимым порывом галантности, переходящей в безумие, я стянул с себя свою ситцевую косоворотку.

— Вот! Моя рубаха!

Она широко раскрыла глаза, потом рассмеялась — звонко и одобрительно. Я аккуратно, нежно обтер её ногу мягкой тканью, впитывая влагу и ощущая под тканью каждый изгиб. Затем она обула туфельку. Мы повторили весь ритуал со второй ногой. Когда всё было закончено, и она, притопнув, стояла обутая передо мной, я натянул обратно влажную, холодную рубашку, прилипшую к телу. Она пахла теперь речной водой и... едва уловимым, цветочным ароматом её кожи.

— Алексей, — сказала Машенька, подходя совсем близко. Её глаза сияли в полумраке. — Вы поступили как самый настоящий рыцарь из старой баллады. Так самоотверженно... Как же мне вас отблагодарить?

Прежде чем я успел что-то вымолвить, она встала на цыпочки и, обняв за шею, звонко чмокнула меня в самую щеку. Её губы были мягкими и горячими. Мир поплыл у меня перед глазами.

Обратный путь стал для меня блаженным забытьем. Мы шли, взявшись за руки, и она без умолку болтала, а я лишь кивал, всё ещё чувствуя на щеке призрак её поцелуя и влажную прохладу рубахи на груди, напоминавшую о другом, не менее волнующем прикосновении.

— И ни одного чертика не встретили! — радостно заключила она, переступая порог усадьбы.

Чертики, однако, забегали в глазах у Зинаиды, когда за вечерним чаем Машенька, сияя, принялась делиться впечатлениями.

—. .. и представь, Зиночка, наш Алёша был не просто телохранителем! Когда я замерзла и испачкала ноги, он не только помыл их мне ледяной речной водой, но и вытер... своей собственной рубашкой! До такой степени был галантен! Это было так трогательно и мило...

Зинаида не проронила ни слова, только брови её поползли вверх, а взгляд, брошенный в мою сторону, стал острым, как сталь. Чаепитие после этого продолжалось в ледяной, тягостной атмосфере.

И вот, уже в сумерках, когда я пытался укрыться в своей мансарде, в дверь постучали резко и властно. На пороге стояла Зинаида.

— Пройдемтесь, Алексей. Нам нужно поговорить.

В тени липовой аллеи она повернулась ко мне, и даже в сгущающихся сумерках я видел её сверкающие глаза.

— Мы же, кажется, договорились, что вы работаете над ролью. Что вы служите мне, вживаетесь в образ, а не устраиваете галантные фарсы для моей легкомысленной сестрицы!

— Зина, но... что такого? Я просто помог. Любой бы на моем месте...

— Да? — её голос стал ядовитым. — Любой стал бы на колени, чтобы вымыть ей ноги? Любой снял бы для этого собственную рубаху? Это, Алексей, не помощь. Это уже что-то из области... чрезмерного подобострастия. Почти что раболепия. И направлено оно не в тот адрес!

Мне стало и стыдно, и обидно одновременно.

— Я не видел в этом ничего дурного...

— Не видели? Ну, тогда вам стоит пересмотреть свои взгляды. И свое поведение. Просить прощения вы должны, стоя на коленях. Это будет и по роли полезно, и... справедливо.

Слова повисли в воздухе приказом. В её тоне не было игрового оттенка репетиции, лишь холодная, ревнивая власть. И я, к собственному удивлению, не испытал сопротивления. Тяжесть вины (перед ней, только перед ней!) и странная жажда искупить её, подчинившись, заставили мои ноги согнуться. Я опустился на колени на еще теплую землю аллеи.

— Больше так не делайте, Алексей. Никаких подобных «услуг» без моего ведома и одобрения. Ясно?

— Ясно, Зина. Мне... очень жаль, что огорчил вас.

— Хорошо. На первый раз прощаю, — произнесла она, и в её голосе вновь зазвучали театральные нотки, но теперь смешанные с личным торжеством. — А теперь, для закрепления урока и в качестве тренировки... Целуйте ногу.

И она, уже не как Эмма, а как сама Зинаида Афанасьевна — капризная, властная и невероятно желанная в этот миг, — выставила вперед ногу в тонком шелковом чулке и бархатной туфельке. Не было зрителей, не было сцены. Была лишь густеющая ночь, пение сверчков и её воля, которой я был теперь рад покориться полностью. Я низко склонил голову и, закрыв глаза, прикоснулся губами к её пальцам через шелк, вкладывая в этот жест и покорность, и извинение, и ту странную преданность, что начала во мне пускать корни.

— Да, — тихо, с одобрением произнесла она над моей головой. — Именно так. Очень убедительно. Я думаю, у нас с вами, Алексей, получится нечто замечательное...

И её слова прозвучали не как надежда, а как предсказание, от которого по спине пробежал сладкий и тревожный холодок.