Восточная сказка (Порно сказки онлайн)

Я смотрела на своё отражение в мутном иллюминаторе самолёта и не верила в своё счастье. Мутное стекло превращало меня в размытое светлое пятно — будто я уже начинала растворяться, становиться кем-то другим, ещё не ведая, насколько буквальным окажется это превращение.

Двадцать три года — и наконец-то. Наконец-то кто-то увидел во мне не «милую, но... », не «очень интересную личность, которой просто не повезло с внешностью», «своего парня», а просто женщину. Ту, которую хочется взять за руку и увезти на край света, не стесняясь, не оглядываясь, не объясняя окружающим, что он в ней нашёл. Я двадцать три года ждала этого взгляда — не взгляда жалости, не взгляда вежливого равнодушия, а взгляда, в котором горит настоящий огонь.

За окном плыли облака — белые, бесформенные, невесомые. Я никогда раньше не летала. Никогда не думала, что полечу вот так — с билетом в один конец и чужим паспортом в сумке, где моя фамилия была написана красивыми изогнутыми буквами, похожими на птиц в полёте. Эти буквы казались мне почти магическими — словно само имя моё переписывалось на другом языке, другим почерком, другой судьбой.

Самир познакомился со мной в торговом центре, где я работала администратором в салоне красоты. Обычный день: гул кондиционера, запах лака и ацетона, очередь из женщин с усталыми лицами. Он выбирал духи — для сестры, как говорил, — и вдруг остановился прямо перед моей стойкой, словно налетел на невидимую стену. Я в тот момент печатала что-то в компьютере, и сначала лишь почувствовала — кожей, затылком, чем-то древним и безымянным — что на меня смотрят. Я не сразу поняла, что он смотрит на меня. Оглянулась — нет ли кого за спиной. Там была только витрина с флаконами и собственная усталость.

— Вы позволите? — спросил он по-русски с мягким, тёплым акцентом, взял мою руку и поднёс к губам так бережно, будто я была сделана из тончайшего фарфора. Его губы едва коснулись косточки запястья — секунда, не больше — но я почувствовала тепло этого прикосновения ещё долго, когда он уже стоял передо мной и смотрел своими тёмными глазами цвета горького кофе.

Я привыкла, что мужчины смотрят сквозь меня. Мои сто сорок килограммов, светлые непослушные пряди, которые я безуспешно пыталась укротить, россыпь веснушек на щеках и груди — всё это, по словам подруг, было «не то, что нравится мужчинам». Я и сама давно смирилась. Придумала себе тихую жизнь без лишних ожиданий: работа, книги, кот Архип, который единственный не требовал от меня быть другой. Кот, который мурлыкал и жмурился, когда я гладила его по спине, и которому было совершенно всё равно, сколько я вешу.

Но Самир смотрел иначе. Он смотрел снизу вверх — я была выше него на полголовы — с тихим, почти благоговейным восхищением. Так смотрят на что-то редкое. Неожиданное. На закат, который застал врасплох посреди рабочего дня, когда выходишь из офиса и вдруг — всё небо в огне, и ты стоишь с раскрытым ртом и забываешь, куда шёл.

— На Востоке говорят, — сказал он, — что женщина должна быть как луна. Полная. Сияющая. Притягивающая взгляды мужчин.

Я засмеялась — громче, чем хотела. Смех вышел нервным, защитным. Он остался серьёзен.

— Твоя кожа, — продолжил он, не отводя взгляда, — она светится. Правда.

Гладкая, чистая кожа всегда была одним из немногих моих достоинств — я это знала, но никогда не слышала, чтобы об этом говорили вслух, вот так, просто, без «несмотря на» и «зато». Без этих маленьких жестоких союзов, которые обесценивают любой комплимент.

— И глаза. В наших краях такие глаза — как небо над пустыней на рассвете. Голубые. Невозможные.

Я не знала, что отвечать. Спасибо казалось слишком мало. Не верю — слишком грубо. Я стояла и молчала, и чувствовала, как краснею — не от смущения, а от чего-то другого, горячего и незнакомого. Словно внутри меня начало плавиться что-то, что я годами держала замороженным.

Поэтому я просто спросила, какие духи он всё-таки ищет.

* * *

Вечером мы поднимались по лестнице моей старой хрущёвки. Квартира на четвёртом этаже. Облупленные стены, тусклый свет, запах чужой еды с этажа. Самир шёл следом и не торопил. В прихожей он встал сзади. Я почувствовала его тепло раньше, чем он коснулся меня — живое тепло живого человека, который хочет быть рядом. Его ладони легли мне на плечи — осторожно, почти благоговейно. Как будто он просил разрешения, хотя ни о чём не спрашивал.

— Ты устала? — спросил он тихо.

— Нет, — солгала я.

Он убрал тяжёлые рыжие волосы с моей шеи одним привычным движением — уверенным, как будто делал это уже много раз — и поцеловал туда, куда весь день смотрел. Горячие губы прижались к коже, и я невольно закрыла глаза. По телу пробежала сладкая дрожь — от пяток до затылка, тонкая, как электрический разряд. Я слышала собственное дыхание, вдруг ставшее неровным.

Я так привыкла прятаться, что не знала, как это — позволить. Позволить рукам медленно изучать мои пышные бока, тяжёлые груди, широкие бёдра. Позволить взгляду задерживаться на каждой складочке, каждой ямочке. Позволить себе быть тяжёлой, округлой, мягкой — и не стыдиться этого. Двадцать три года я жила в собственном теле как в чужом доме — извиняясь, не занимая много места, съёживаясь, уменьшаясь. И вдруг кто-то сказал: занимай. Я здесь. Я хочу видеть тебя всю.

— Идём, — прошептал он.

В спальне было темно, только лунный свет серебрил комнату. Самир зажёг толстую стеариновую свечу. Тёплый дрожащий свет лёг на моё обнажённое тело.

Он подвёл меня к большому старинному зеркалу и поставил спиной к себе. Широко развёл мои ноги, заставив упереться ладонями в раму.

— Руки не убирать. Смотреть только в зеркало. Это приказ, — сказал он низким, властным голосом, впервые явно используя тон Господина.

Я увидела своё отражение и покраснела от стыда: огромная белая туша, тяжёлые складки, гигантская мягкая жопа. Самир встал сзади. Его горячий твёрдый член лёг между моих ягодиц.

— Я не трону твою киску до свадьбы. Сегодня я буду использовать только твою огромную жирную жопу. Ты — моя, и сегодня ты научишься это чувствовать.

Он обильно полил маслом (запах розы и сандала) свой член и мою дырочку. Затем его пальцы грубо раздвинули мои массивные ягодицы. Два, потом три скользких пальца вошли в меня, растягивая, поворачивая, готовя. Я стонала, вцепившись в раму.

Когда он убрал пальцы, головка члена прижалась к анусу. Самир сильно толкнулся — вошёл наполовину одним мощным движением. Я закричала.

— Тише. Смотри, как я трахаю свою собственность, — приказал он и начал двигаться.

Каждый толчок был жёстким и глубоким. Его бёдра звучно шлёпали по моей огромной мягкой заднице — громкий, мокрый «шлёп-шлёп-шлёп». Моя жопа тяжело колыхалась волнами. Самир крепко вцепился руками в мои бока — пальцы буквально утонули в мягком, тёплом жире. Он мял, сжимал, притягивал меня назад, погружаясь всё глубже. Кожа переливалась между его пальцами.

— Вот так... ебу твою жирную жопу... Смотри, как она трясётся для меня.

Он сильно шлёпнул ладонью по одной ягодице — звонкий удар, оставивший красный след. Потом по другой. Боль вспыхнула ярко, смешиваясь с нарастающим удовольствием. Я стонала громче, слёзы текли по щекам.

Самир одной рукой дотянулся до клитора и грубо потёр его, продолжая долбить мою жопу. Второй рукой он периодически шлёпал по бокам и ягодицам, оставляя жгучие следы. Оргазм накрыл меня мощно — глубокий, дрожащий. Стенки ануса судорожно сжались вокруг него.

Самир зарычал и кончил глубоко внутри, заполняя горячим семенем. Когда он медленно вышел, сперма потекла по складкам моей огромной жопы.

За окном шумел ночной Саратов, но я слышала только своё учащённое дыхание и его низкий голос. Потом — вообще ничего не слышала, кроме собственного сердца.

Ошеломленная переполнявшей меня бурей эмоций и восторга, я, словно в опьянении,

Потом я лежала на животе, чувствуя приятную тяжесть и лёгкую ноющую пустоту. Самир лежал рядом, проводя пальцами по моей спине — медленно, без цели, просто потому что хотел касаться. Это ощущение — быть желанной даже после, даже когда ничего уже не происходит — было для меня новым. Непривычным. Почти невыносимым в своей нежности.

— Завтра мы пойдём в ресторан, — сказал он тихо. — Утром, пока никого нет. Я знаю, ты стесняешься.

Я закрыла глаза и улыбнулась. Мне хотелось сказать что-то умное или важное. Но умные слова все куда-то делись. Осталось только тепло.

* * *

Мы встречались три недели. Он водил меня в маленькие кафе на окраинах, где никто нас не знал. Заказывал мне всё меню сразу, наблюдал, как я ем, и улыбался. Читал мне стихи по-арабски — я не понимала ни слова, но голос его был такой, что слова были не нужны. Он говорил, и я слушала звук, а не смысл — и этого было достаточно.

Он никогда не торопил. Никогда не давил. Просто был рядом — тёплый, внимательный, неожиданно настоящий. С ним я первый раз в жизни перестала считать взгляды людей в кафе. Перестала сутулиться над едой. Перестала есть быстро, пока никто не видит, как много я беру.

Я всё время ждала подвоха. Проверяла его слова на прочность, искала трещины, готовилась к разочарованию. Но трещин не было. Был только Самир — немного загадочный, немного непривычный, со своим особым взглядом на мир, в котором для меня нашлось место. Огромное, тёплое место.

Через месяц он сделал мне предложение. Не в ресторане, не с кольцом на бархатной подушечке. Мы сидели на скамейке в парке, он держал мою руку в своей и сказал просто:

— Я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. Поедешь?

Я смотрела на голубей у наших ног и думала, что нужно, наверное, подождать. Подумать. Посоветоваться с мамой. Взвесить. Я всю жизнь взвешивала — слова, шаги, риски. Взвешивала и не двигалась с места.

— Да, — сказала я.

* * *

В самолёте Самир держал меня за руку всю дорогу. Его смуглые узкие пальцы крепко обхватывали моё запястье. Я чувствовала его пульс — или свой, уже не различала. Мы летели в одном ритме.

Самолёт тряхнуло, и я вцепилась в подлокотник. Не от страха — от непривычки. Я летела впервые в жизни. Меня мутило от высоты, от запаха разогретой еды, от осознания того, что под нами — несколько тысяч метров воздуха и ничего больше. Самир спокойно попросил у стюардессы удлинитель ремня безопасности, словно это было самое обычное дело в мире. Никакой паузы. Никакого взгляда в сторону. Просто попросил — и всё. Я смотрела на него и думала: вот так выглядит мужчина, которому не стыдно. Не стыдно за меня, не стыдно рядом со мной.

Я посмотрела на него. Он смотрел в иллюминатор.

За стеклом открылось серебряное ночное море. Средиземное. Я знала о нём из учебников, из чужих фотографий — и теперь оно было прямо под нами, реальное, тёмное, огромное.

— Смотри, — сказал он тихо и накрыл мою руку своей. — Это Средиземное море.

— Я знаю, — прошептала я.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой внутри всё теплело, как от первого глотка горячего чая в холодный день.

Самолёт начал снижаться. Давление в ушах, огни внизу — сначала редкие, потом всё гуще, — удар колёс об асфальт, торможение, аплодисменты пассажиров, которые меня почему-то растрогали.

— Прилетели, — сказал Самир и поцеловал мои пальцы.

Я смотрела в иллюминатор на новую жизнь — на огни аэропорта, на тёмное небо без единой звезды, на незнакомую землю — и думала: вот оно. Вот оно, счастье. Не лёгкость. А разрешение быть тяжёлой, большой, желанной — и всё равно лететь на край света за тем, кто видит в тебе луну.

* * *

В аэропорту нас встретил слуга — тихий человек с лицом без выражения и глазами, которые смотрели сквозь меня так, будто меня ещё не существовало в том виде, в каком я должна была существовать. Он помог погрузить вещи в длинный тёмный автомобиль, пахнувший кожей и чем-то цветочным — розовым маслом, может быть. Мы долго ехали сквозь ночь, пока не приехали к особняку в окружении пальм и средиземноморской зелени. Дом был огромный, белый, с арками и внутренним двором, где журчал фонтан. Я слышала воду ещё из машины.

На пороге Самир меня остановил. Взял за руку. Посмотрел — долго, серьёзно, не так, как смотрел в Саратове. Там был мужчина, влюблённый и восхищённый. Здесь передо мной стоял кто-то другой — тот же и не тот, — и в его взгляде было что-то древнее, что-то, чему не было слова на моём языке.

— Наташа, — сказал он тихо, и моё имя в его устах прозвучало как последний раз, как прощание с чем-то. — Ты хочешь полностью принадлежать мне?

Что-то сжалось и разжалось у меня внутри. Глубоко. Там, куда я не заглядывала.

— Конечно, милый, — прошептала я.

— Я знаю, что ты стесняешься своей внешности. — Он провёл большим пальцем по моей щеке. — Я восточный волшебник. Я могу превратить тебя в красавицу, которой будут восхищаться все мужчины и завидовать все женщины. Но скажи мне правду, Наташа. Ты этого хочешь?

— Да, — прошептала я. — Да.

— Тогда тебе придётся много стараться и многое перетерпеть.

Я подняла на него глаза.

— Для тебя — всё что угодно.

Он кивнул. Молча. Как будто принял дар.

* * *

По приезде он заставил меня выбросить всю одежду, привезённую из Саратова, — включая бельё. Всё. До последнего носка. Я стояла посреди большой белой комнаты, пока слуга — немолодая женщина по имени Фатима, с тихими быстрыми руками — складывала мои вещи в мешок для мусора. Я смотрела, как исчезает мой любимый серый кардиган, мои растянутые джинсы, мой хлопковый бюстгальтер. Они исчезали вместе с той, кем я была.

— Теперь ты начинаешь заново, — сказала Фатима на ломаном русском, не глядя на меня. — Всё новое.

Сначала я смущалась своей наготы, прикрывалась руками от проходящих мимо слуг и врачей. Особняк оказался не просто домом — он жил своей жизнью: сновали люди, что-то несли, что-то обсуждали, и никто, совершенно никто не смотрел на меня как на нечто из ряда вон выходящее. Голая женщина в коридоре. Обычное дело. Это было почти унизительно — и почти освобождающе одновременно.

Первой была лазерная эпиляция. Долгая, болезненная, тщательная. Меня уложили на кушетку под ярким светом, и врач — молодая женщина с очень точными руками и совершенно бесстрастным лицом — работала методично, сантиметр за сантиметром. Жжение. Щелчок. Жжение. Щелчок. К концу сеанса я лежала без единого волоска ниже подбородка — гладкая, как мрамор, как слоновая кость, как будто с меня сняли один слой и обнажили то, что было под ним. Кожа горела ещё долго, и я лежала и чувствовала каждое дуновение воздуха — остро, непривычно, как впервые.

— Больно? — спросила Фатима, принося мне воды.

— Терпимо, — сказала я. Это была правда.

Потом начались операции. Одна за другой, с короткими, но мучительными периодами восстановления между ними — когда боль становилась единственной реальностью, вытесняя все мысли, кроме одной: «Я делаю это для него».

Сначала липосакции. Живот, бока, спина, бёдра. Хирург работал спокойно и методично, объясняя каждый этап тихим, почти ласковым голосом. Изъятый жир не выбрасывали — его пересаживали, лепя из моего тела новую скульптуру. Я лежала под наркозом, а когда приходила в себя, первым, что я ощущала, была тугая компрессионная одежда и ноющая, глубокая боль в тех местах, где раньше были тяжёлые складки.

Через несколько дней после первой операции вернулся Самир. Он вошёл в комнату, когда я ещё лежала, опутанная трубками и повязками. Не сказав ни слова, он медленно откинул простыню и провёл кончиками пальцев по свежему, ещё воспалённому шву на животе. Кожа была горячей, натянутой, неестественно гладкой.

— Уже лучше, — прошептал он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Посмотри, как она ложится. Почти как у куклы.

Я вздрогнула — не от боли, а от того, как сильно мне вдруг захотелось вырваться, сказать «хватит», убежать обратно в свою старую жизнь, где тело было просто телом, а не материалом для чужой фантазии. Но стоило ему провести пальцем чуть ниже, по новой линии талии, как предательское тепло разлилось между ног. Тело уже знало своего хозяина лучше, чем я сама.

Самир заставил меня носить анальную пробку с первого же дня после возвращения. Сначала маленькую, едва заметную. Потом — всё больше и толще. По вечерам он сам готовил меня: обильно смазывал маслом, вводил пальцы, медленно растягивая тугое кольцо мышц, пока я не начинала стонать, вцепившись пальцами в простыни. Когда пробка становилась новой, большой, он вставлял её до конца, поворачивал, проверяя, насколько глубоко она сидит.

— Это теперь часть тебя, Люаба, — говорил он тихо, целуя меня в затылок. — Внутреннее клеймо. Каждый твой шаг будет напоминать, кому ты принадлежишь.

Когда он уехал на несколько недель, эту обязанность взяла на себя Фатима. Она делала всё так же тщательно и без эмоций. Каждый вечер я ложилась на живот, широко раздвигала ноги, и чувствовала, как холодный силикон медленно, но неумолимо раздвигает меня изнутри. Огромная пробка теперь почти постоянно находилась во мне. При ходьбе она давила на чувствительные стенки, заставляла бёдра двигаться иначе — шире, плавнее, с лёгкой, непривычной раскачкой. Каждый шаг отдавался глубоким, пульсирующим ощущением заполненности. Это было унизительно. И невыносимо возбуждающе. Я чувствовала себя искусственной, переделанной, и именно эта искусственность вызывала во мне острое, почти болезненное желание.

Диета была жестокой. Маленькие порции безвкусной еды три раза в день. Я, которая всю жизнь заедала одиночество и тревогу, теперь лежала после операций и смотрела, как Фатима уносит почти полную тарелку. В такие моменты внутри поднималась волна ярости: «Я не животное, я не глина, я человек! » Но стоило голосу Самира зазвучать из динамиков — мягкому, обволакивающему, — как сопротивление таяло. Тело расслаблялось, дыхание выравнивалось, и я снова сдавалась.

Зубы обточили все до единого. Я лежала с открытым ртом под ярким светом, пока врач превращал мои обычные, чуть кривоватые зубы в ровные белые пеньки. Потом — временные коронки, а позже — идеальные, фарфоровые. Когда я впервые улыбнулась в маленькое зеркальце, которое мне позволили подержать, я не узнала себя. Улыбка была слишком красивой, слишком чужой. Слишком... кукольной.

Лицо тоже меняли постепенно. Лёгкая операция на глазах избавила меня от близорукости. Скулы проступили, когда ушёл жир. Губы сделали полнее. Кожа после лазера и липосакций стала неестественно гладкой, почти пластиковой на ощупь — без единой поры, без единого волоска, без единого изъяна.

Из стен текли звуки. Это было странно и привычно одновременно — голос Самира лился из динамиков с утра до вечера. Поддерживал. Говорил что-то тихое и обволакивающее. Перемежался уроками — английский сначала, потом арабский, потом французский. Я лежала после операций, вливала в себя обезболивающее и учила слова. «Мой Господин». «Я слушаю». «Как вам угодно». Слова на трёх языках ложились поверх боли тонкими слоями, как бинты.

Однажды, когда я уже могла вставать, Самир пришёл на очередную «инспекцию». Он заставил меня встать посреди комнаты совершенно голой, широко расставить ноги и заложить руки за голову. Медленно обошёл вокруг. Его ладонь легла мне на новую грудь — ещё отёкшую после операции по увеличению и подтяжке. Он взвесил её в руке, провёл большим пальцем по соску, который мгновенно затвердел.

— Тяжёлые... идеальной формы, — пробормотал он. — Как у настоящей восточной красавицы. Но всё ещё не совсем мои.

Потом его пальцы скользнули ниже, по новой узкой талии, по округлым, налитым ягодицам, увеличенным за счёт пересаженного жира. Он сильно сжал одну, потом другую, раздвинул. Огромная пробка, которую я носила уже несколько часов, туго сидела внутри. Самир постучал по основанию пальцем, и я невольно застонала — глубокий, вибрирующий импульс прошёл через всё тело.

— Чувствуешь? — спросил он. — Это я внутри тебя. Даже когда меня нет рядом.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что это слишком, что я не вещь, что мне страшно терять себя так полностью. Но вместо слов из горла вырвался только тихий, покорный стон. Тело предало меня — соски стояли торчком, между ног стало влажно, а внутренняя пробка, казалось, стала ещё больше, заполняя меня ещё глубже. Стыд и возбуждение смешались в одну обжигающую волну.

Восстановление мышц и походки оказалось самым странным испытанием. Центр тяжести сместился кардинально. Новые тяжёлые груди тянули вперёд, увеличенные ягодицы и бёдра заставляли бёдра двигаться иначе, а постоянное присутствие огромной пробки в анусе требовало совершенно новой манеры ходьбы — плавной, с лёгким покачиванием, с прямой спиной и чуть приподнятым подбородком. Я то и дело спотыкалась, чувствуя себя неуклюжей марионеткой.

И тут появилась Басма.

Она вошла в мою комнату в один из дней — маленькая, смуглая, с прямой спиной и движениями, от которых перехватывало дыхание. Не потому что она была красивой — хотя она была красивой, — а потому что каждое её движение было точным. Законченным. Каждый шаг — как фраза в хорошей книге: ни одного лишнего слова.

— Меня зовут Басма, — сказала она по-русски с тяжёлым акцентом. — Я учу тебя ходить. Стоять. Двигаться. Это не просто танцы. Это то, как ты будешь существовать в этом теле.

Она не спрашивала, согласна ли я. Просто начала.

— Позвоночник, — говорила она, выпрямляя меня двумя пальцами между лопаток. — Это твоя ось. Забудь про неё — и ты просто жир и кости. Помни про неё — и ты женщина.

Мы работали каждый день. Сначала — просто ходьба. Потом — как держать голову. Как опускать взгляд. Как поворачивать шею. Как входить в комнату так, чтобы её заполнять. Басма была строгой и точной — она никогда не повышала голоса, но когда я делала что-то не так, её молчание было красноречивее любого крика.

— Ты несёшь своё тело как извинение, — сказала она однажды. — Как будто оно тебе мешает. Нет. Оно — твоё оружие. Неси его так.

Я несла. Падала. Несла снова.

Потом в программу добавили танец. Восточный — плавный, волновой, где движение начинается глубоко внутри живота и расходится по всему телу, как круги по воде. Поначалу это было нелепо и мучительно. Моё тело не знало такого движения. Привыкшее прятаться, сжиматься, занимать как можно меньше места — оно сопротивлялось, когда я просила его раскрыться.

— Не думай, — говорила Басма, качая головой. — Танец не думает. Танец чувствует. Ты где сейчас? В голове. Уйди из головы.

Я уходила. Постепенно. Неохотно. А потом однажды — просто уходила, и тело начинало двигаться само, и это было похоже на то, как течёт вода: без усилия, без сопротивления, просто — туда, куда ведёт форма.

Однажды вечером, после особенно тяжёлой тренировки и очередной серии инъекций, меня оставили одну в комнате для восстановления. Зеркала по-прежнему не было — только маленькое, запотевшее, в углу душевой, которое Басма иногда использовала для контроля осанки.

Я стояла под тёплым душем, вода стекала по новой коже — невероятно чувствительной, гладкой, как шёлк. Тело уже сильно изменилось. Килограммы ушли, но жир, который пересадили, сделал формы откровенно гипертрофированными, вульгарно-соблазнительными. Грудь стала намного больше и выше — тяжёлая, круглая, с крупными, постоянно набухшими сосками. Талия сузилась до неестественной тонкости, а бёдра и ягодицы — наоборот, налились, стали шире, тяжелее, с идеальной, вызывающей округлостью.

Я медленно провела ладонями по мокрому телу... и замерла.

Пальцы коснулись груди. Они были такими большими, такими тяжёлыми, что даже лёгкое прикосновение заставило их колыхнуться с мягкой, плотной тяжестью. Я обхватила одну грудь обеими руками — пальцы утонули в тёплой, упругой плоти. Сосок мгновенно затвердел, отозвавшись острой, сладкой вспышкой прямо в клитор. Я сжала сильнее — и тихий, неприличный стон вырвался из горла.

«Это... не я».

Ужас пронзил меня холодной иглой. Эти огромные, вульгарные сиськи — они торчали так вызывающе, так неприлично, словно принадлежали порнозвезде, а не мне. Они были слишком большими, слишком идеальными, слишком... сексуальными. Я никогда не хотела быть такой. Я хотела быть просто красивой, а не этой... этой ходячей фантазией.

Но пальцы предательски продолжали двигаться.

Они скользнули ниже, по узкой талии, которая теперь казалась неестественно тонкой по сравнению с широченными бёдрами. Я обхватила свои новые ягодицы — тяжёлые, круглые, налитые. Пальцы глубоко утонули в мягкой, горячей плоти. Я сжала их сильнее, раздвинула — и почувствовала, как анус, хорошо разработанный пробками, слегка раскрылся от движения. Между ног уже текло обильно, влага смешивалась с водой душа.

«Это слишком много... Это вульгарно. Я выгляжу как дешёвая шлюха из восточного гарема... как игрушка, созданная только для того, чтобы её трахали».

Сердце колотилось. Ужас смешивался с чем-то тёмным, горячим, запретным. Я провела пальцами между бёдер — половые губы были пухлыми, набухшими, невероятно чувствительными. Один палец легко скользнул внутрь — киска была горячей, скользкой, жадно сжимающейся. Я добавила второй, третий — и начала медленно трахать себя, стоя под душем, глядя на своё искажённое отражение в запотевшем зеркале.

«Это не я... это слишком... но как же сладко... »

Сладко — вот слово, которое жгло меня изнутри. Быть такой вульгарной, такой гиперсексуальной, такой откровенно созданной для мужского взгляда и мужского члена. Эти огромные сиськи, которые колышутся при каждом движении, эта огромная, круглая попа, которая так удобно ложится в мужские ладони, эта киска, которая течёт от одного только прикосновения к собственному телу... Я чувствовала себя одновременно униженной и невероятно возбуждённой. Ужас от потери прежнего «я» только усиливал желание.

Я быстрее задвигала пальцами внутри себя, большим пальцем нажимая на клитор. Грудь тяжело подпрыгивала в такт движениям. Я смотрела на своё отражение и шептала сквозь стоны:

— Это не я... это слишком много... но боже... как же приятно быть такой похотливой куклой...

Оргазм накрыл внезапно — мощный, глубокий, заставивший ноги подкоситься. Я прислонилась спиной к стене душа, продолжая судорожно трахать себя пальцами, пока волны удовольствия прокатывались по телу. Сок обильно стекал по бёдрам, смешиваясь с водой. Я кончила долго, громко всхлипывая, и даже после того, как спазмы утихли, пальцы всё ещё нежно гладили свои новые, гипертрофированные формы — с благоговением, с ужасом, с жадным восторгом.

«Я уже не Наташа. Я становлюсь тем, чем меня делают. И мне... нравится это. Слишком нравится».

С этого момента страх перед своим новым телом начал медленно превращаться в тайное, стыдное удовольствие. Я начала тайком прикасаться к себе чаще — щипать соски, сжимать ягодицы, исследовать, насколько глубоко теперь могу принять пальцы в попу. Каждый раз это было смесью ужаса и сладчайшего возбуждения. Ужаса от того, насколько вульгарной и откровенной я стала. И возбуждения от осознания, что именно такой меня и хотят видеть.

* * *

Наказания начались на второй месяц.

Сначала я не понимала. Думала, что всё делаю правильно — слушаюсь, стараюсь, терплю. Но оказалось, что правила были тоньше и сложнее, чем я думала. За неправильно понятое желание следовало наказание. За плохо выученный урок — наказание. За взгляд в сторону, когда нужно было смотреть вниз, — наказание.

Меня пороли плетью. Первый раз я плакала — не столько от боли, сколько от растерянности. Я не привыкла, чтобы меня наказывали физически. Никто никогда в моей жизни не делал этого. Фатима держала меня после — молча, поглаживая по спине, — и я чувствовала в её молчании что-то похожее на сочувствие, хотя и не была уверена.

Но странное дело происходило с каждым разом. Боль от плети была острой, краткой, конкретной. Она не оставляла места для мыслей — только ощущение. Чистое, без примесей. И после — волна облегчения, почти невесомость. Как будто что-то, что давило изнутри, вдруг отпускало.

Заковывали в колодки — неподвижность, невозможность шевельнуться — и это учило меня быть в теле, а не в голове. Потому что когда тело сковано, единственное, что остаётся, — это чувствовать его. Каждое напряжение. Каждое дыхание. Каждый удар сердца.

Самым жестоким наказанием оказалось не физическое. Тёмная комната. Абсолютная тишина — наушники, блокирующие все звуки. Полная темнота. И только я, и моя вина, которую нужно было обдумать. Уже через полчаса я была готова на что угодно, только бы выйти. Только бы снова слышать что-то. Видеть что-то. Тишина разворачивала меня изнутри, как консервный нож — медленно, неотвратимо. И в этой тишине я находила своё раскаяние — настоящее, не придуманное, идущее из глубины.

Когда меня выпускали, я была покорна до самых костей.

Я принимала наказания с благодарностью. Это было странно осознавать — но это было правдой. Самир старался для меня. Каждое наказание было вниманием. Каждый урок боли был доказательством того, что он вкладывается, что ему не всё равно, что он лепит меня, а не просто смотрит, как я валяюсь неоформленной глиной.

Голос его звучал из динамиков. Я слушала и впитывала.

— Ты — моя собственность. Ты — живое украшение моего дома, лишённое тайн и преград.

— Твоя нагота — это твоя истинная кожа. Это знак твоей честности и твоей преданности мне.

— Ты не принадлежишь себе. Каждый твой вдох, каждый изгиб твоего тела — моё достояние.

— Ты — жемчужина моего сераля. Твоя единственная цель — сиять для моего взора.

— Твои чувства настроены на меня. Ты слышишь мои желания раньше, чем я их произношу.

— Тишина — твоя лучшая спутница. В этой тишине ты учишься быть продолжением моей воли.

— Служение мне — твоя высшая радость. В этом служении ты обретаешь смысл и покой.

— Твоя красота — это дар, который ты бережёшь для меня. Ты всегда идеальна, даже когда я далеко.

— Каждое твоё движение — это искусство подчинения. Ты грациозна, потому что ты — моя.

— Мой взгляд на тебе, даже когда я далеко. Ты чувствуешь моё присутствие в каждом углу дома.

— Любая строгость, которую ты принимаешь — это мой способ сделать тебя лучше. Ты принимаешь её с благодарностью.

— Твоя судьба была написана задолго до твоего рождения. Ты рождена, чтобы принадлежать Мужчине, и в этом твоё единственное спасение.

— Твоё имя стёрто. Твоё прошлое — пыль. Твоё настоящее — тень у моих ног. Твоё будущее — в моих ладонях.

— Как земля ждёт дождя, так твоя душа жаждет моего приказа. Ты пуста, пока я не наполню твой день смыслом моего служения.

— Мужчина — твой Халиф, твой защитник и твой судья. Его слово — закон, его гнев — очищение, его милость — рай.

— Высшая цель женщины — раствориться в желаниях своего Господина. Ты существуешь, чтобы отражать моё величие.

— Твой разум слаб, но твоё послушание делает тебя совершенной. Не думай — чувствуй мою волю и исполняй её.

— Твой голос — это дар, который ты используешь только с моего разрешения. Тишина — твоя лучшая добродетель.

— Каждое твоё движение должно быть плавным и тихим, чтобы не потревожить покой твоего Господина. Ты — тень, приносящая комфорт.

— Твоё служение не знает усталости. Твоя преданность не знает границ. Ты счастлива быть полезной, ты горда быть покорной.

Слова наслаивались на слова. Входили через уши, проходили сквозь разум и оседали где-то глубже — там, где решения принимаются без слов. Я чувствовала, как меняюсь — не только снаружи. Что-то, что раньше кричало и металось внутри меня — вечная тревога, вечная неудовлетворённость, вечное «недостаточно», — постепенно умолкало. Не потому что его задавили. А потому что ему больше не было смысла кричать. Я нашла своё место. И в этом месте мне было хорошо.

* * *

В самые тяжёлые моменты — после операций, когда боль была настоящей, сплошной, когда хотелось всё бросить, уйти, вернуться в Саратов к коту Архипу и больше ни о чём не думать — Самир продолжал поддерживать меня. Голос его из динамиков становился тише, мягче, почти колыбельным. Я всматривалась в мелькание калейдоскопа на экране — цветные узоры, медленные, гипнотические — и послушно расслабляла и напрягала мышцы по его команде, дышала особым образом, и постепенно боль уплывала. Я оказывалась окутана голосом, как тёплой водой. Его слова-поцелуи навсегда отпечатались у меня в мозгу — я могла воспроизводить их в любой момент, просто закрыв глаза, и сразу становилось легче.

Фатима была рядом в самые тёмные часы. Она меняла повязки, подавала лекарства, сидела рядом, когда я не могла спать от боли. Она почти не говорила — только делала. Её присутствие было тихим и надёжным, как стена. Я узнала, что у неё есть дочь — примерно моего возраста — и что она работает здесь уже двадцать лет. «Хорошее место», — сказала она однажды, не поднимая глаз. «Хорошее место, если ты знаешь своё место».

Я думала об этом долго. О том, что значит — знать своё место. Раньше эта фраза казалась мне унизительной. Теперь — нет. Теперь я понимала: знать своё место — значит знать, где тебе хорошо. Где ты нужна. Где тебя ждут. Самир назвал меня теперь только Люаба, что значит в переводе кукла, игрушка, и я гордилась своим новым именем.

Прилетевший на пару дней Самир устроил мне «проверку». Он заставил меня стоять неподвижно в центре зала почти час — в сложной позе: руки за головой, грудь выпячена, ноги широко расставлены, спина прогнута. Я должна была быть живым украшением, предметом интерьера. Ни одного движения. Ни одного звука. Только ровное дыхание.

Мышцы горели. Ноги дрожали. Огромная пробка давила изнутри, новые груди тяжело поднимались и опускались при каждом вдохе. Стыд жёг щёки — я стояла голая, выставленная, как статуя, пока слуги проходили мимо, не обращая на меня никакого внимания. В какой-то момент я почувствовала, что вот-вот сломаюсь, закричу, упаду. Но тело снова предало меня: между ног стало горячо и мокро, соски болезненно напряглись, а внутри разливалось странное, тёмное удовольствие от полной неподвижности и беспомощности.

Когда Самир наконец разрешил мне опуститься на колени, я дрожала всем телом. Он провёл пальцем по моему лицу, собирая слезу.

— Хорошая кукла, — прошептал он. — Видишь? Ты уже учишься быть идеальным объектом.

Девять месяцев тянулись как одна долгая, болезненная, сладкая метаморфоза. Килограммы уходили, кожа подтягивалась, лишние складки исчезали, мышцы формировались заново. Зеркало мне показывали редко — только у Басмы, во время занятий. Каждый раз, когда я видела своё отражение, я чувствовала лёгкий шок: это была не я. Это была совершенная, искусственная, гипер-женственная версия меня — с узкой талией, тяжёлыми высокими грудями, круглой упругой попой и лицом, которое могло бы принадлежать дорогой кукле.

И с каждым днём сопротивление становилось всё слабее. Потому что чем больше я теряла старую Наташу, тем сильнее меня возбуждало ощущение, что творение Самира. Его собственность. Живая кукла.

* * *

И вот — девять месяцев спустя — я вышла к Самиру.

Я шла по коридору особняка, и каждый шаг был как слово в стихотворении — точный, весомый, намеренный. Босые ноги бесшумно касались холодного камня. Я двигалась так, как учила меня Басма: от живота, волной, позвоночник прямой, взгляд вниз, но не сломленный — смиренный. Покорный. Это разные вещи.

Самир стоял посреди большого зала, спиной к окну. За окном было море — синее, дневное, сияющее. Он смотрел на меня.

Я остановилась на расстоянии нескольких шагов. Плавно повернулась вокруг своей оси — медленно, давая ему видеть каждый изгиб, каждую линию. Почувствовала его взгляд на спине, на ягодицах, на талии — конкретный, осязаемый, как прикосновение.

Потом снова повернулась к нему лицом.

Он молчал долго. Я стояла и ждала — терпеливо, без тревоги. Умение ждать тоже было частью того, чему меня научили. Ожидание — не пустота. Ожидание — это пространство, в котором существует его воля.

— Восточный волшебник сдержал слово, — сказал он наконец. Тихо. Низко.

Его слова сбылись. Я знала это — не потому что видела себя в зеркале, а потому что чувствовала это в каждом шаге, в каждом вздохе, в каждом моменте, когда кто-то смотрел на меня. Не сквозь меня. На меня.

Он подошёл. Провёл ладонью по моей щеке — сверху вниз, по новым скулам, по шее, по ключице. Я закрыла глаза.

— Ты похудела в два раза, — сказал он. — И стала в десять раз спокойней.

— Да, мой Господин, — прошептала я.

Это было правдой. Та девочка, которая металась, переживала, накручивала, ела от тревоги, смотрела в телефон в три часа ночи, придумывала проблемы там, где их не было — та девочка осталась в Саратове вместе с серым кардиганом и котом Архипом. Мне её не было жаль. Я любила её — за то, что она доверилась. Но жить я хотела здесь.

Он взял моё лицо в ладони — обе — и посмотрел в глаза. Долго.

— Ты счастлива? — спросил он.

Я встретила его взгляд — спокойно, без страха, без попытки угадать правильный ответ.

— Да.

а окном сияло Средиземное море — яркое, почти белое от солнца, с лёгкой рябью, словно само море дышало в такт моему сердцу. В коридоре где-то тихо пела Фатима — низкий, тягучий мотив на арабском, древний, как этот дом. А я стояла посреди зала совершенно голая, светящаяся, своя — и впервые в жизни не хотела прикрыться.

Счастье — это не то, что случается с тобой. Это то, во что ты позволяешь себя переплавить. Это то, что остаётся, когда от тебя убирают всё лишнее: страхи, сомнения, старое «я», которое всю жизнь извинялось за своё существование. Я больше не была Наташей из Саратова. Я была Люабой — вылепленной, выточенной, выстраданной. И в этом новом теле, в этой новой тишине внутри меня царил покой, глубокий, как ночное море.

Самир смотрел на меня долго, не отрываясь. Его тёмные глаза скользили по моей новой фигуре — по узкой талии, по высоким, тяжёлым грудям с твёрдыми розовыми сосками, по гладкой коже, которая теперь реагировала на малейшее дуновение воздуха. Он подошёл ближе. Его ладонь легла мне на щёку, большой палец медленно провёл по нижней губе. Я приоткрыла рот, инстинктивно, и он слегка нажал, проникая внутрь. Я обхватила его палец губами, нежно посасывая, как меня учили. Внизу живота сразу разлилось тёплое, тянущее желание.

— Ты стала совершенством, — произнёс он низким, чуть хриплым голосом. — Но это ещё не конец.

Он приказал мне танцевать.

Фатима и Басма быстро облачили меня в тончайший синий костюм для танца живота. Прозрачная ткань едва прикрывала грудь, юбка с разрезами открывала бёдра при каждом движении. Я вышла в центр зала и начала танец. Мои бёдра плавно покачивались, живот перекатывался мягкими, чувственными волнами, новая грудь тяжело колыхалась в такт музыке. Каждый шаг отдавал приятным напряжением в ягодицах и глубоких мышцах таза. Я чувствовала, как влага собирается между ног, как соски трутся о тонкую ткань и твердеют до почти болезненной чувствительности.

Самир сидел в кресле, наблюдая. Его взгляд был тяжёлым, собственническим. Когда танец закончился, я тяжело дышала, кожа покрылась лёгкой испариной.

После танца Самир подвёл меня к большому зеркалу. Поставил в строгую позу: руки за головой, грудь выпячена, ноги широко расставлены, спина прогнута, попа высоко выставлена.

— Стоять неподвижно. Это твоя поза представления. Глаза в пол, пока я не разрешу смотреть.

Я повиновалась мгновенно. Он обошёл меня кругом, как осматривают породистую вещь.

— Теперь смотри, — наконец разрешил он.

Я подняла глаза и замерла в шоке.

Узкая тонкая талия. Гладкая шелковистая кожа. Высокие тяжёлые идеальные груди. И огромная упругая попа — высокая, круглая, налитая, без единой складки.

Самир встал сзади. Его ладони легли на мою узкую талию — пальцы легко обхватили её полностью. Он медленно провёл руками вниз, скользя по роскошным, крутым бёдрам — широким, упругим, чувствительным. Каждое прикосновение вызывало мурашки.

Он обильно смазал член и мой анус. После девяти месяцев растяжки пробками, тренировками и дисциплиной он вошёл легко, одним долгим толчком до основания. Я громко застонала от глубокого заполнения.

Самир начал трахать меня сильно и ритмично. Его бёдра звучно шлёпали по упругой жопе — сочный «плап-плап-плап». Попа красиво пружинила, обхватывая член плотным горячим кольцом. Его руки крепко держали тонкую талию, потом скользнули по крутым бёдрам, сжимая упругую плоть.

— Смотри, как теперь выглядит твоя жопа, Люаба. Идеальная собственность.

Он периодически сильно шлёпал по ягодицам — звонкие удары, от которых кожа быстро краснела, а тело отзывалось вспышками боли и удовольствия. Мои тяжёлые груди колыхались, соски тёрлись о холодное стекло.

Запах масла, пота и моего возбуждения заполнял воздух. Между ног обильно текло — густая смазка стекала по бёдрам.

Самир резко вышел.

— Не двигайся.

Он обильно смазал руку и начал медленно ввинчивать пальцы в мой анус. Четыре пальца... Потом кулак. Я громко стонала, чувствуя невероятное растяжение. Его рука медленно исчезала внутри — до запястья. Я видела в зеркале, как моя упругая попа обхватывает его кисть.

Когда кулак полностью вошёл, он начал медленно двигать рукой внутри, массируя чувствительные точки. Боль и удовольствие смешались в одну обжигающую волну. Моя киска судорожно сокращалась, обильно истекая. Сок капал на пол.

— Хорошая кукла... Принимаешь руку Господина полностью. Это твоя дисциплина.

Оргазм накрыл меня мощной анальной волной. Ноги дрожали, стенки ритмично сжимались вокруг кулака, слёзы текли по щекам. Самир медленно вытащил руку. Анус остался широко раскрытым, пульсирующим.

Он провёл ладонью по моей спине и тихо произнёс:

— Ты хорошо выучила уроки. Теперь ты готова к настоящему служению.

Когда он медленно вытащил руку, я почувствовала странную, сладкую пустоту. Меня проводили в комнату, где я лежала, опустошённая и сияющая, всё ещё вздрагивая от послевкусия.

Через час пришёл Самир.

Он сел напротив и спокойно произнёс:

— Я тебя продал.

Слова ударили, как электрический разряд. На мгновение внутри всё сжалось — старая Наташа, та, что боялась быть брошенной, та, что цеплялась за привычное, вскрикнула от предательства. Но этот крик был слабым и далёким. Он принадлежал прошлому.

Я стояла перед ним на коленях, голая, с ещё влажными от возбуждения бёдрами, и вдруг... всё встало на свои места.

Это было не предательство. Это было завершение.

Я больше не должна была решать. Не должна была бояться, сомневаться, выбирать. Не должна была нести ответственность за свою жизнь, за свои желания, за своё будущее. Все эти тяжёлые, изматывающие оковы — необходимость быть личностью, иметь мнение, принимать решения — с меня наконец-то сняли. Полностью. Навсегда.

Я почувствовала, как внутри меня что-то глубоко, сладко обрывается и падает — и на его месте разливается тёплое, бархатное, всепоглощающее спокойствие. Сабспейс накрыл меня мягко, но мощно. Мир сузился до одного-единственного человека — моего Господина. Всё остальное потеряло значение. Я была только телом. Только желанием. Только вещью. Красивой, дорогой, идеально вылепленной вещью, созданной для того, чтобы принадлежать мужчине.

Слёзы потекли по моим щекам — не от боли, не от страха, а от чистейшего, почти религиозного облегчения и восторга. Я опустила голову ниже, прижалась лбом к его ногам и тихо, дрожащим голосом прошептала:

— Спасибо... мой Господин.

Он погладил меня по волосам.

— Я продал тебя за двести тридцать тысяч. Неплохая цена за двадцатичетырёхлетнюю девственницу в идеальном, послушном теле. Дороже, чем породистую кобылу.

Эти слова должны были ранить. Но вместо этого они вызвали новый, мощный прилив возбуждения. Меня оценили. Меня выбрали. Меня посчитали достойной такой суммы. Я была ценной собственностью. Драгоценностью. И мой первый Господин нашёл для меня достойного нового владельца — потому что знал: я не сломаюсь. Я буду служить так же преданно, так же совершенно.

Волна гордости и сладкой покорности захлестнула меня с новой силой. Я почувствовала, как снова намокла — сильно, обильно. Соски напряглись, тело стало горячим и чувствительным. Я была в глубоком сабспейсе — разум тихий, мягкий, полностью растворённый в ощущении полной принадлежности. Никаких «я». Только «твоя».

— Я рада... — прошептала я, целуя его ноги. — Я так рада, что ты нашёл мне нового хозяина. Я буду хорошей... Я буду самой лучшей вещью, которую он когда-либо имел.

Самир улыбнулся — медленно, удовлетворённо. Он знал, что сделал. Знал, что я уже не вернусь.

Меня закутали в белоснежную паранджу. Тонкая, почти прозрачная ткань скользнула по моей сверхчувствительной коже. Соски мгновенно отозвались сладким покалыванием, ткань между ног слегка тёрлась о набухший клитор при каждом шаге. В попе всё ещё приятно пульсировало воспоминание о его руке. Я шла к машине, чувствуя каждое движение своего нового тела — лёгкое, грациозное, созданное для того, чтобы возбуждать и служить.

В машине я сидела неподвижно, закутанная, с опущенным взглядом. Под паранджой моё тело горело тихим, постоянным огнём желания. Я больше не была человеком с выбором. Я была женщиной. Вещью. Имуществом. И в этом полном, абсолютном отказе от себя я нашла самую глубокую свободу, какую только можно представить.

Дорога к новому владельцу была долгой. Но внутри меня царил покой. Глубокий, сладкий, всеобъемлющий.

Я была готова.

Я была его.

И мне было невероятно, невыразимо хорошо.

Меня переплавили. Меня вылепили заново. И мне было хорошо.

Эпилог

Машина остановилась у огромного белого особняка, ещё роскошнее прежнего. Меня вывели из салона, всё ещё закутанную в белую паранджу. Под тонкой тканью моё тело уже горело — соски тёрлись о шёлк при каждом шаге, а пылающие после порки ягодицы отзывались сладкой, пульсирующей болью.

Новый хозяин ждал в просторном зале с мраморными колоннами. Высокий, властный мужчина лет сорока пяти, с жёстким взглядом и уверенными движениями. Он не сказал ни слова приветствия. Просто щёлкнул пальцами, и с меня сняли паранджу.

Я стояла перед ним совершенно голая.

Его глаза медленно, оценивающе прошлись по моему новому телу — от кончиков пальцев ног до макушки. Я чувствовала этот взгляд кожей: он обжигал, словно горячее масло. Узкая талия, высокие тяжёлые груди с уже твёрдыми, набухшими сосками, гладко выбритый лобок, полные, сочные половые губы, которые от одного только взгляда начали слегка увлажняться. Широкие бёдра, идеально круглая, упругая попа, всё ещё покрытая ярко-красными полосами от кнута Самира.

— Раздвинь ноги шире, — приказал он низким, властным голосом.

Я повиновалась мгновенно, расставив ноги так широко, как только могла. Внутренний голос — тихий, дрожащий — шептал: «Я — товар. Просто красивая, дорогая вещь. Он имеет право проверять меня, как хочет».

Он подошёл ближе. Его пальцы грубо обхватили мою челюсть, заставив открыть рот широко, как у лошади на ярмарке.

— Зубы.

Я стояла с широко открытым ртом, чувствуя, как он проводит пальцем по идеально ровным, белоснежным коронкам. Его палец скользнул глубже, коснулся языка. Я невольно обхватила его губами, слегка посасывая — рефлекс, выработанный за месяцы тренировок. Он усмехнулся.

— Хорошая девочка. Чистая работа.

Слёзы стыда и возбуждения уже стояли в глазах. «Я стою здесь голая, как животное на осмотре... и мне нравится это унижение. Моя киска уже течёт от того, что меня оценивают как породистую кобылу».

Он отпустил челюсть и резко провёл ладонями по моей груди. Сжал обе груди сильно, до боли, приподнял их, будто взвешивая. Большие пальцы грубо потёрли чувствительные соски. Я тихо застонала — звук получился низким, чувственным, почти неприличным. Новое тело реагировало мгновенно: соски затвердели до предела, между ног стало горячо и мокро.

— Грудь отличная. Тяжёлая, но упругая. Соски очень чувствительные, — констатировал он, щипнув один из них так сильно, что я вздрогнула и всхлипнула.

Затем он опустился ниже. Его рука легла мне между ног. Два пальца грубо раздвинули мои уже набухшие, скользкие половые губы. Он провёл пальцами вверх-вниз, собирая обильную влагу, и поднёс их к моему лицу.

— Посмотри, как ты течёшь от одного осмотра. Открой рот.

Я послушно открыла. Он засунул влажные пальцы мне в рот. Я почувствовала свой собственный сладковато-мускусный вкус на его коже и начала жадно сосать, облизывая каждый палец языком. Вкус моего возбуждения только усилил стыд и желание.

— Хорошая, послушная сука, — пробормотал он.

Потом он резко ввёл два пальца глубоко в мою киску. Я ахнула — ощущение было таким внезапным и полным. Пальцы двигались внутри, проверяя эластичность, глубину, насколько сильно я сжимаюсь. Третьим пальцем он сильно надавил на клитор и начал быстро кружить. Моё новое тело, ставшее невероятно сексуальным и отзывчивым, отреагировало мгновенно: ноги задрожали, из меня полилась обильная прозрачная влага, стекая по бёдрам.

— Очень тугая. И уже хорошо разработана. Молодец.

Он вытащил пальцы из влагалища и, не давая мне перевести дыхание, приставил их к моему анусу. Я инстинктивно напряглась, но тут же заставила себя расслабиться. Один палец легко вошёл — благодаря долгим тренировкам с пробками и рукой Самира. Потом второй. Он глубоко проник, проверяя, насколько хорошо я растянута, насколько послушно моё тело принимает вторжение. Пальцы двигались внутри, массируя чувствительные стенки. Я стояла, широко расставив ноги, и тихо стонала, чувствуя, как удовольствие смешивается с жгучим унижением.

«Я — вещь. Он проверяет каждую мою дырку, как проверяют качество товара... и я теку ещё сильнее от этой мысли. Моя попа, моя киска, мой рот — всё это теперь не моё. Это его собственность, и он имеет полное право исследовать меня так глубоко, как захочет».

Он вытащил пальцы, вытер их о мою грудь, оставляя влажные следы, и отошёл на шаг, чтобы ещё раз оглядеть меня целиком.

— Двести тридцать тысяч — справедливая цена. Ты получилась идеальной. Красивая, послушная, гиперсексуальная кукла с телом, которое создано только для одного — чтобы его трахали и использовали.

Я стояла, дрожа всем телом, с мокрыми бёдрами, горящими сосками и пылающими от стыда щеками. Внутренний монолог звучал в голове громко и ясно: «Я больше не человек. Я — роскошная, дорогая секс-игрушка. И это самое лучшее, что могло со мной случиться. Я наконец-то свободна от необходимости быть кем-то. Я просто принадлежу».

Новый хозяин щёлкнул пальцами.

— На колени. Покажи, насколько хорошо тебя выдрессировали.

Я опустилась на колени мгновенно, широко раздвинув ноги, руки за спину, грудь выпячена вперёд, взгляд опущен. Он обошёл меня кругом, время от времени шлёпая по ягодицам или груди, проверяя реакцию. Каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом по всему сверхчувствительному телу.

— Отлично. Ты будешь прекрасным приобретением.

С этого дня моя жизнь стала ещё глубже погружаться в сладкую, всепоглощающую покорность.

Каждое утро я просыпалась до рассвета на тонком шелковом коврике у его кровати. Первое чувство — дрожащая, почти болезненная благодарность. Слёзы уже стояли в глазах от одной только мысли: «Я принадлежу ему. Полностью. Без остатка». Моё новое тело — это теперь не тело, а инструмент удовольствия. Высокие тяжёлые груди с постоянно твёрдыми, невероятно чувствительными сосками. Узкая талия, переходящая в широкие, налитые бёдра. Идеально круглая, упругая попа, которая так красиво краснела от шлепков и порки. Гладкая, шелковистая кожа, которая реагировала мурашками и приливом тепла даже от лёгкого дыхания хозяина. Моя киска и анус стали настолько чувствительными и эластичными, что любое проникновение вызывало мгновенную, обильную течь и волны удовольствия.

Иногда он просыпался и сразу брал меня грубо — входил сзади, одной рукой сжимая горло, другой сильно шлёпая по уже чувствительным ягодицам. Я кричала в подушку, слёзы текли ручьём, но это были слёзы абсолютного блаженства. Каждый мощный толчок заполнял меня до предела, моя тугая киска жадно сжималась вокруг его толстого члена, выдавливая каждую каплю удовольствия. Когда он кончал глубоко внутри, я рыдала от переполнявшей меня любви и благодарности: «Спасибо... спасибо, что используете меня... я ваша вещь... »

Иногда он заставлял меня танцевать часами — полностью обнажённую, медленно и чувственно. Мои бёдра волнами перекатывались, живот мягко двигался, тяжёлая грудь колыхалась соблазнительно. Его взгляд обжигал кожу, а я вкладывала в каждое движение всю свою преданность и сексуальность. Потом он сажал меня к себе на колени и входил медленно, заставляя смотреть ему в глаза, пока я дрожала и всхлипывала от переполнявших чувств. В такие моменты разум полностью растворялся. Оставалось только тело — горячее, мокрое, жаждущее быть использованным.

Однажды, вечером, когда он принимал деловых партнёров за чаем в восточной гостиной, меня использовали как живой подсвечник.

Меня поставили на широкую низкую тумбочку на коленях. Локти упёрлись в пол впереди, грудь тяжело свисала вниз, спина прогнута, а попа высоко поднята и выставлена. Слжанка обильно смазала мой анус и медленно, но глубоко вставила толстую, специально подготовленную ароматическую свечу — длинную, тяжёлую, с широким основанием, которое надёжно фиксировалось внутри. Свеча стояла почти вертикально, торча из моей попы как настоящий подсвечник.

Затем её зажгли.

Я чувствовала, как тёплый воск начинает медленно таять и стекать вниз по моим ягодицам. Горячие капли падали на чувствительную кожу, обжигая, а затем стекали дальше — по промежности, по набухшим половым губам, по клитору. Каждая капля вызывала резкий спазм удовольствия и лёгкой боли. Влагалище сокращалось в пустоте, истекая обильной прозрачной смазкой, которая смешивалась с воском и блестела на бёдрах. Огромная свеча внутри слегка покачивалась при каждом моём дыхании, раздражая чувствительные стенки и усиливая давление на ту самую точку, от которой ноги начинали мелко дрожать.

Гости сидели неподалёку, пили чай, обсуждали контракты. Иногда кто-то подходил ближе, чтобы посмотреть, как воск стекает по моей обнажённой попе и вагине. Один из мужчин провёл пальцем по струйке горячего воска, размазывая его по моей промежности, слегка задев клитор. Я едва сдержала стон — тело предательски дёрнулось, но я сразу же вернулась в неподвижность.

Мышцы рук и плеч постепенно начинали гореть, колени ныли от давления на твёрдую поверхность тумбочки, но всё это тонуло в море ощущений: жжение воска, глубокое заполнение свечой в анусе, постоянное подтекание влаги из влагалища, пульсация клитора. Стыд и возбуждение сплелись в одну обжигающую волну. Я была не женщиной. Я была подсвечником. Живым, дышащим, истекающим от возбуждения предметом.

Когда свеча почти догорела и воск густо покрыл мои ягодицы и половые губы, Господин наконец подошёл. Он медленно вытащил остаток свечи, оставив после себя приятную, пульсирующую пустоту, и провёл ладонью по покрытой воском коже.

— Прекрасная работа, — сказал он спокойно. — Ты становишься всё лучше в роли украшения.

Я дрожала всем телом, тяжело дыша, с мокрыми от слёз и возбуждения щеками. Внутри меня царило абсолютное, бархатное спокойствие. Разум был тихим и пустым. Только ощущение полной принадлежности.

Он нередко делил меня с гостями. Тогда я стояла на коленях в центре комнаты, широко раздвинув ноги, с опущенным взглядом. Чужие руки грубо исследовали меня: сжимали груди до синяков, щипали соски, пальцы проникали глубоко в киску и попу, проверяя готовность. Стыд жёг меня изнутри, но именно этот стыд вызывал такую животную похоть, что сок капал на мраморный пол. Когда меня брали — один за другим, иногда одновременно в рот, киску и анус — я плакала от счастья. Каждое грубое проникновение подтверждало: я не человек. Я — роскошное, живое имущество. И это было моим высшим предназначением.

По ночам я лежала у его ног, свернувшись калачиком, и тихо плакала от переизбытка эмоций. Старая Наташа исчезла навсегда. Осталась только Люаба — совершенная, гиперсексуальная рабыня, живая кукла с телом, созданным для бесконечного удовольствия и служения.

В этой полной, абсолютной потере себя я обрела такое глубокое, всепоглощающее счастье, что оно иногда казалось почти невыносимым в своей силе. Я не хотела ничего другого. Ни свободы, ни прошлого, ни будущего. Только это: быть желанной, быть используемой, быть полностью, без остатка принадлежащей своему Господину.

Каждый его взгляд, каждое прикосновение, каждое грубое или нежное использование заставляло меня чувствовать себя по-настоящему живой. Я была дома. В том единственном месте, где женщина и должна быть — у ног мужчины, который владеет ею целиком.

Я принадлежу.

Я желанна.

Я наконец-то целая.

И это счастье было таким острым, таким ярким и таким всепоглощающим, что я готова была умереть за него в любую секунду, с улыбкой на губах и слезами благодарности на глазах.