Люблю тебя по - французски

Тысячи раз ведь зарекался : не выходи в рунет, игнорируй принципиально все вообще сайты на наречии руссиш швайн, ты же, мудак, заранее знаешь, что ты там увидишь. Убожество мышления, ублюдочный креатив, тупость и скотство, сраные мемасики и такое вопиющее неумение преподнести что угодно, что даже странно как - то становится : маловато будет психовать лишь раз в день. Скачи по грабелькам бесталанности уё... го руссиш швайн, впирайся каждую минуту в говнище этой ничтожной клоаки. Учи, сука, китайский или английский, откажись напрочь от языка твоих вконец деградировавших соотечественников, ты же сам им предлагал перейти на язык жестов или просто мычать. Это - п... ц. Стоит забить в поисковик запрос на русском, так и вывалят на тебя огромадную кучу говна. Выкарабкиваешься, проклиная себя за тупость, перекуришь, успокоишься и в очередной раз проклинаешь страшным зароком Басаврюка это невнятное племя всегда и без исключений говноделов и говноедов. Это раньше я смеялся над их кино, но сейчас омерзение вообще ко всему, что сделано на русском, превысило возможно - терпимые рамки. Аллес, уроды. Я никому ничего не должен и не обязан. Загребитесь своей примитивностью, скушно это, как омлет. Уж проще и лучше для психики любоваться актрисульками, певичками и прочими кошёлками, не говорящими и не думающими на невероятно деградировавшем со времён Бродского языке.

- А вот кино ! - снова орал пошехонец, собирая вокруг себя охочий до дарового позорища различного рода базарный люд. - Отеческое !

- Говно твоё кино, - бросил я, проходя мимо в кабак, конечно. - И книжки ваши говно. Всё у вас говно.

- Потому, - засмеялся мелким дребезгливым хохотком Барон, цепляясь за хлястик моего пальто, - что мы все говно.

- Я не говно, - тут же обернулся к нему я, - я из литвы родом. К русским вообще никакого отношения не имею.

- Как Грозный, - влез Оська, чахоточно прикашливая, - я ещё в гимназии про него читал, он прямо назывался немцем, не желая даже краями принадлежать к русским.

- Сумасшедший, - вздохнул Барон, забегая вперёд. - А ты, барин, откуда ни происходи, все одно русак. У нас ведь как ? Любой немец своими детьми уже русский.

- А я вот не русский, - упёрся я, терзаемый жутким похмельем.

- Вот сейчас стакан вмажешь, - угрожающе пообещал Оська, распахивая дверь трактира, - так сразу обрусеешь.

Мы торопливо похмелялись, с надеждой глядя на дверь. Наконец свершилось. С грохотом, открыв дверь ногой, влетел Грех Великий.

- Музыку заведи, - хмуро бросил он метнувшемуся к базарному мордвину и наизнаменитейшему на всю Маскву кулачному бойцу хозяину заведения. -  Барину прямо скажи, что слушать может, в книжке своей тоже может описать, но с разговорами и в душу пусть не лезет. Сволочь ! - гаркнул он, видимо, для убедительности.

- Жутчайший тип, - заметил вполголоса Оська. - Как знаменитый миссионер Ливингстон, сбежавший в дебри Африки от всех знакомых. Он, верите ли, специально скрывался от разыскивающих его европейцев.

- Допекла, выходит, - уже благодушно щурился я пьяными глазами, - глупость его людская.

Вот и я об том же.