Санта-Барбара, Московская область 13

Глава тринадцатая, в которой я начинаю расселять Санта-Барбаринские коммуналки

В нашем прекрасном городе Санта-Барбара всегда было много коммунальных квартир. Они даже имели свою, интересную историю: многие из этих кирпичных домов с коммуналками построили пленные немцы после Победы, и они строили кирпичные дома в нашем городе по своим, немецким проектам, и делали это, по своему обыкновению, так хорошо, что эти самые немецкие дома стали лучшими домами нашей подмосковной Санта-Барбары. И этих домов было в центре нашего города такое множество, что целые кварталы вдруг стали напоминать не Подмосковье даже вовсе, а какой-нибудь город Зальцбург. Здесь были и интересные архитектурные решения, в виде оконнных эркеров, здесь были и полукруглые окна на фасадах, и даже огромные полукруглые арки, которые вели в просторные внутренние дворы, и посреди каждого такого внутреннего двора был фонтан! Не работающий уже давно, заброшенный, однако фонтан! Сам факт чего стоит! Во многие дворы вели также чугунные ворота, и по всему этому великолепию ходил на работу настоящий Штирлиц, которого в простонародьи также звали Чеботарев Станислав Андреевич. Он был мой папа, и с некоторых ракурсов он почему-то был ужасно похожим на Штирлица. У него был нос такой же формы, могучие брови, форма головы… я в детстве думала даже, что мой папа был тоже Штирлиц, и если бы снимали продолжение этого сериала, а Вячеслав Тихонов бы отказался сниматься, то мой папа запросто мог бы сыграть главную роль. Единственное, что портило моего папу и сильно мешало ему быть Штирлицем, это постоянно злое выражение его лица. Такое выражение застывшей, застарелой злобы не было у настоящего Штирлица. А вот к моего папы такое выражение на лице, к сожалению, было… Нет, мой папа все же не мог спрятать злобность своего характера, она поступала в его чертах лица, и лицо его было страшным, от этого. Но, так или иначе, новая любовь с Татьяной Андреевной внезапно преобразилась моего папу. Я была поражена, как повлияла на него эта маленькая, хрупкая, голубоглазая женщина. В ее компании, он вдруг становился мягче, добрее, он больше не ругался и не матерился, и я даже не могла понять, как моя мама могла провоцировать, вызывать в моем отце столько ненависти и раздражения, когда Татьяна Андреевна, будучи очень похожей чисто внешне на мою маман, таких злых чувств у папы не вызывала. Никогда. Отнюдь. В общем, я чуть не влюбилась в Татьяну Андреевну. Уже само то, как она, одним своим волшебным присутствием, вдруг превращала моего папу из монстра обратно в нормального человека - это было необычайно. Это было такое бытовое, невольное волшебство, как будто в руках у Татьяны Андреевны была волшебная палочка, которую она направляла на папу, говоря при этом: Трахти-Бедох! Трахти-Бедох! Горшочек, не вари! И горшочек папиного матерщинного красноречия моментально переставал варить, весь его матерщинный фонтан переставал вдруг фонтанировать, и папа вдруг превращался в нормального, вменяемого человека. К сожалению, мое общество сильно портило идеальную картину: я, одним только своим видом, сильно напоминала отцу о маме, и злость снова начинала проступать в чертах его лица, и, когда Татьяна Андреевна нас не слышала, папа вдруг говорил мне, свистящим полушопотом: «Твоя мать такая сука, такая тварь…» Я не знала, что ответить ему. Я просто старалась не оставаться с ним наедине. И пряталась от него в нашей с Антошей комнате, куда он никогда не заглядывал.

В институт мне возвращаться не хотелось, и казалось, мне просто ничего больше не оставалось делать, как заняться расселением наших подмосковных коммуналок.

Наше агентство называлось «Татьяна». Здесь работали мама, я, моя сестра и несколько маминых приятельниц и приятелей. Каждый выполнял свои функции: кто-то сидел на телефоне, отвечая на звонки, кто-то клеил по городу объявления… Наше агентство было одним из самых больших в городе и самых первых: мы работали с 1991-го года. Мы работали во всех городах и поселках по Казанской железной дороге, но расселяли коммуналки мы только в Санта-Барбаре, а не в соседних городках. Почему? Потому что из-за своего немецкого облика наша Санта-Барбара ценилась больше других мест. Только у нас, прямо в черте города, были красивые лесные массивы, с высокими корабельными соснами и елями. Наш городской парк был такой большой и старый, что тоже напоминал лес. На выезде из города начинались поселки и перелески с прекрасными лыжными трассами, в общем, Санта-Барбара всегда была прекрасна и ценилась очень высоко. И многие местные банкиры и прочие нувориши хотели приобрести себе большую, старую квартиру в центре города из четырех или пяти комнат. Мы этим беззастенчиво пользовались, и соблазняли таких банкиров на расселение огромных старых коммуналок в немецких полнометражных домах.