На цепи своего желания или Сексуальные желания и фантазии

Сидя на каменном полу подвала, Энтони обхватил руками колени и, спрятав в них лицо, прислушивался к звуку, исходящему от часов, висящих на противоположной от него стене.

Звук больше напоминал ему шорох, забившейся в углу мыши. И он на пару мгновений, поверив в существование еще одного живого существа в своей одиночной камере, бросил взгляд на ближайший от него угол, о чем сразу же пожалел.

Видение исчезло так же молниеносно, как и появилось, но охвативший Энтони ужас, напомнил ему о том, что он больше никогда не будет один.

Медленно он перевел свой застывший от страха  взгляд на часы, циферблат которых был покрыт тонкой коркой льда, которая трескалась под напором стрелок, жаждущих продолжить свое движение, стремящихся вновь без остановки бежать по кругу, создавая иллюзию вечности, поддерживаемую исправным часовым механизмом, но все же оставалась непреклонной.

Стрелки часов и были той самой мышью, скребущейся в углу. Одна минута после полуночи… Часы заледенели именно тогда, когда наступила полночь. Время, которое иллюстрируется шестью нулями на электронном циферблате, что более показательно, чем это получается у настенных механических часов, демонстрирует то, что вчера уже закончилось, а завтра не наступило. Целая секунда вне времени.

И в течении этой секунды происходит то, что остается незамеченным большинством людей. Из самых укромных уголков тьмы на свободу вырываются превосходные мимы, гениальные актеры немого кино, имеющие целью лишь одно - забрать того, кто невольно стал зрителем фантасмагорического театра теней, чтобы он мог совершить свой триумфальный дебют на его сцене.

Энтони не видел своих оков, он только их чувствовал. Тяжесть кандалов, лязг тяжелых коротких цепей. Их длина не позволяла ему поднять руки выше колен и протянуть ноги. Тело затекло и нещадно ныло. От напряжения болела каждая мышца, каждый сустав. Ощущая себя не человеком, а сгустком боли и ужаса, бестелесным силуэтом, подобным блуждающим по стенам теням, он продолжал смотреть на часы, мечтая лишь об одном - чтобы секундная стрелка сделала хотя бы один маленький шажок, что ознаменовало бы собой наступление нового дня. Но лед был слишком крепок, а стрелка слишком тонка. Поэтому она, как и он - Энтони - была вынуждена привыкать к своим оковам.

***

Достоверно неизвестно, кто пустил слух о том, что в заброшенном городке Н открылся кукольный театр, но таинственность всего, что было связано с данным событием, привлекало туда толпы туристов всех возрастов.

Энтони не был исключением. Он одним из первых изъявил желание посетить эту популярную локацию.

По прибытии на место, первым, что бросилось Энтони в глаза, было здание самого театра, которое более напоминало исполинских размеров избу.

Опоры столбчатого фундамента были ничем иным, как четырьмя секвойями, по высоте и диаметру которым не было равных даже среди тех, что считаются всемирно известными рекордсменами благодаря своим размерам.

Сруб, собранный из цельных бревен, напоминал собой ободранный кожаный диван. То и дело с бревен свисала кора, обнажая заболонь, что особенно было видно на окладном венце.

Остатки, собранного “в чашу” сруба были очищены от коры, тем самым привлекая к себе внимание своей глянцевой белизной.

Массивная двускатная крыша, казалось бы касалась облаков из-за чего всегда была покрыта тонким слоем мелких капель, которые от близости к солнцу то и дело обращались паром, создавая иллюзию того, что в здании постоянно топится печь. Хотя печной трубы на крыше не было.

Энтони поднялся по высоким деревянным ступеням к двум высоким и толстым дверям, более напоминавшим ворота крепости, но не успел он протянуть руки к дверным ручкам, как двери отворились сами, предлагая ему войти в огромных размеров пустую комнату, в самом дальнем углу которой располагалась маленькая сцена.

Ему показалось, что само провидение в тот момент воспротивилось тому, чтобы он переступал порог этого дома, но оказавшись глух к его предостережениям, Энтони зашел в театр, и в тот же миг двери за его спиной с шумом закрылись.

***

Он до сих пор слышал звук закрытия тяжелых металлических засовов. В тот миг, когда ему все же удавалось заснуть, он не видел снов, а лишь слышал как с шумом закрываются двери и задвигаются засовы. По ту сторону дверей, где все еще светило солнце и ветер вдыхал аромат свободы.

Слыша это, он моментально просыпался. Обнаруживал, что все еще жив и снова принимался смотреть на часы, но все попытки стрелок сдвинуться хоть на миллиметр были тщетны. Лед их держал так же крепко, как кандалы и цепи держали Энтони.

Тени ползли по стенам, но не торопились приближаться к нему. Он не знал сколько прошло времени там - на свободе. Дни, недели, месяцы, годы?...

По-началу, он пытался считать, но вскоре все слилось в одно большое черное пятно. Часы стояли, а в подвале, где он находился не было окна, чтобы он мог хотя бы издали  увидеть какое сейчас время суток.

В этом холодном помещении всегда было светло, чтобы тени было видно. Ведь без света  нет тени, но тусклый свет свечей лишь намекал на их присутствие в комнате, но не делал его очевидным.

Тяжелая деревянная дверь, закрытая снаружи была единственным местом, которое не освещалось. Он был уверен, что она там. Смотрит на него и почему-то тянет время. Будто чего-то ждет.

Он попытался сменить позу, но легче от этого не стало. Кандалы только сильнее врезались в кожу, от чего, он был вынужден вернуться в прежнее положение.

***

Не обращая внимания на то, как закрылись двери, он направился к сцене. Ведь ради спектакля марионеток он сюда и приехал, но сколько бы он ни шел, он не мог никак к ней приблизиться.

Вскоре эта “ходьба на месте” ему надоела. Он остановился и попытался обратиться хоть к кому-то. Ну, должны же были быть в этом театре люди. Но в ответ услышал лишь гробовое молчание.

В тот же момент на сцене зажегся свет. Открылся занавес, появились декорации. Но кукол не было видно. Не было видно и веревок, которые должны были свисать с потолка. Не было слышно кукловодов, которые должны были прятаться над сценой. Она была пуста, но между тем, он отчетливо слышал пение. Пение хора голосов, но… они не были похожи на человеческие.

Он было подумал, что это будет представление роботов, голограмм, искусственного интеллекта, но не на сцене, не за сценой (как он узнает позже) не было никакого оборудования, никаких роботов, никаких машин.

Он попытался снова подойти к сцене. Длительное время у него это не получалось, но внезапно погас свет и сцена  стала единственным освещенным местом.

Она была по прежнему пуста, но он слышал пение и мог поклясться, что видит на сцене какое-то движение. И не только там.

Несмотря на то, что здесь не наблюдалось никакого материального зрительного зала, что было уже странно, он ощущал присутствие десятков, а то и сотен зрителей, удобно устроившихся в своих мягких креслах.

Внезапно ему пришла мысль, что он не может приблизиться к сцене лишь потому, что находится на заднем ряду и никак не может обойти плотные ряды кресел.

Как только он подумал над этим, сразу почувствовал, что сидит в мягком и удобном кресле посреди самого последнего ряда, но все остальные кресла были пусты.

Решив не обращать на это внимание, он устроившись поудобнее, начал ждать начала представления. Если бы он знал, что нужно закрыть глаза.

***

Она пряталась в темноте, скрывалась от него, а он всем телом чувствовал ее присутствие. Тени ползали по стенам, пытаясь двигаться как люди. Их можно было заметить лишь боковым зрением, как это бывает с призраками. Но даже это не помогало разглядеть силуэты их “тел”. Кроме ее, ее всегда было видно отчетливо.

Он никогда не мог объяснить себе, что она такое. Она была тенью, но отличалась от других теней тем, что не была плоской и двумерной. Она не была тенью человека, она была - человеком-тенью.

Пока остальные тени мелькали подобно остаточному ужасу разрушенного кошмара, она была вполне осязаема, словно наделенная плотью, но как и у любой другой тени у нее не было лица.

***

Когда она вышла на сцену, зал замер, пение затихло. На минуту воцарилась тишина, но спустя мгновение он услышал ее голос. Он не знал, как описать ее голос, как назвать то, что он слышит.

Он говорила одна, но в речи ее звучали сотни тысяч голосов. Каждый говорил о чем-то своем, проявляя свои собственные эмоции и чувства. Эта какафония голосов не имея общей темы, таинственным образом сплеталась в нечто связное и до боли понятное.

Она стояла на сцене неподвижно, но ему грезилось, что ее изящное тело находится в постоянном движении. Пышная грудь, тонкая талия, округлые бедра, тонко очерченные обсидиановой тьмой.

У нее в руках не было микрофона, но он слышал каждое ее слово так четко, если бы она сидела рядом, на соседнем с ним кресле.

Внезапно ее тело обрело реальное движение. Она сделала шаг, за ним еще один, еще пару шагов, спустилась со сцены, продолжая оставаться на ней.

Она шла к нему, не сделав ни единого шага. А на самом деле, она не шла - она плыла. Грациозные изгибы тела становились более притягательными при легком покачивании бедер. Походка “от бедра”. Вот, что заставляло изящные изгибы ее тела становиться почти осязаемыми.

Она была далеко, а он уже чувствовал как его руки ложатся на ее талию. Как мягкая грудь касается его груди. Как тонкие пальцы теряются у него в волосах. А он почти задыхается, теряя свое лицо в  густоте ее волос, которые мягкими волнами обрамляют ее лицо. Ее лицо. На тот момент он не видел, что его нет.

Он не видел, как все кресла в зрительном зале заполнились плоскими тенями. Они не сидели в креслах, они были частью этих кресел. Зрительный зал разрывали овации.

Сначала он думал, что аплодируют ей, но увидев тени на задней спинке кресел, он заметил, что восторженные взгляды их отсутствующих лиц были направлены на него. Их плоские руки аплодировали ему.

Оказавшись рядом с ним, она протянула ему руку. Если бы черный дым мог сиять фосфоресцирующим светом, она была  бы им. Но она была тенью. А тень ничто иное, как отсутствие света. Как  же она может так сиять? Он до сих пор не может ответить на этот вопрос.

***

Трещин на льду становилось все больше, что давало ему надежду на то, что неутомимые стрелки часов даруют ему свободу.

Он попытался позвать ее, но будто лишившись дара речи, не смог выговорить ни слова. Тени подползали все ближе, протягивали к нему свои изогнутые пальцы, демонстрирующие лишенные всякой формы изуродованные тела.

***

Он принял ее руку, но не понял что почувствовал при этом. Лишь оглянувшись назад, он заметил, что его тело продолжает сидеть в зрительном зале на том же самом месте, а сам он идет за ней. К сцене.

Ее обсидиановый силуэт увлекал его за собой. И он покорно следовал за ней к залитой светом сцене. И только оказавшись на ней, он увидел ее… тело.

Оно стояло неподвижно, облаченное в нечто подобное туману над болотом, в котором подобно звездам в ночном небе мелькают зеленые светлячки.

Обернувшись назад, он увидел, как его тело поднялось с кресла и направилось к сцене. Отсутствие тени вовсе не критично для нормально функционирования тела. Но как так может быть? Он больше не отбрасывает тень, загораживая собой источник света. Тень это не материя, но он может касаться ее, а она его.

Его тело подошло к сцене, ее тело протянуло ему руку, он принял ее и добровольно направился за ней в этот самый подвал. Что же стало с его тенью?

***

Он услышал, как открывается дверной замок. Ее тело стояло на пороге, что говорило о том, что на пару часов, его освободят, но не отпустят.

Он ни раз уже пытался сбежать, пока окончательно не осознал безвыходность своего положения. Оковы были сняты, он бросился к часам, но лед не поддавался не только тонким стрелкам, но и его онемевшим пальцам. Ведь этот бросок к свободе был сделан им мысленно, а его затекшее от долгого нахождения в одном положении тело, продолжало болеть и никак не хотело двигаться.

Ее тело помогло ему встать. Лишенные теней тела не нуждались в удовлетворении биологических потребностей. Всех, кроме  одной. Самой пагубной и прекрасной.

Она отвела его в театр. Помогла подняться на сцену. Их тени уже были там. Туман окутывающий ее тело в эти моменты становился гуще. Огоньки светлячков сияли, подобно капелькам яда на тонких стенках пузырька, закрытого пробкой.

Хотя он мог более свободно двигаться, боль не отступала. Тени обступили их со всех сторон, вытягивая свои длинные шеи.

Их тени стояли рядом с ними и, как и положено теням, копировали их движения и позы. В зале было темно, чтобы тени могли видеть теней вовсе не нужно света.

Туманное одеяние упало к ее ногам обнажив алебастровую кожу, которая сияя во мраке, ярко контрастировала с обсидианом тела ее тени.

В этот момент он забыл про боль. Она не прошла, не стала менее ощутима, он просто был не в силах обращать на нее внимание.

Лишившись последних сил, он упал на колени, закрыл глаза. Эти образы, они никогда не покидали его мыслей. Оковы, сковывающие его были его желанием. Неутолимой жаждой, не позволяющей двигаться стрелкам часов. Держащей его на цепи, ломающей его тело.

Она не приближалась к нему, а он уже изнывал от тепла. Он чувствовал, как его губы касаются ее нежной кожи. Как его руки ласкают ее. Как ее дыхание обжигает его шею. Как запах ее тела наполняет его легкие, заставляя испускать тихие стоны предвкушения.

Она всегда там, на обратной стороне его век. Даже, если он лишится зрения, он не перестанет ее видеть.

Он тянется к ней. Протягивает свои руки, жаждущие касаться этой нежной кожи. Быть ласковее легкого морского бриза. Быть нежнее дыхания. Его ладони касаются ее ступней, он открывает глаза и поднимает взгляд к ее лицу. Она кажется такой далекой, что в порыве безудержной страсти, он обхватывает ее колени и  начинает целовать, чувствуя соленый привкус собственных слез.

Ее сияние освещает тьму, она будто пылает незримым огнем. Его губы мягко касаются внутренней стороны ее бедра, задерживаются там на пару секунд. Что может быть слаще?

Обсидиановые тени, ложась на красную ткань занавеса, повторяют каждое движение тел. Безликие, они нежно улыбаются друг другу, тая в этом невероятном, ни на что не похожем тепле.

Снова закрыв глаза, он чувствует как ребро ее указательного пальца касается его подбородка, она слегка приподнимает его голову, его обрамленные бархатом влажных ресниц глаза распахиваются. Он смотрит на нее с благоговением, с трепетом, с восторгом.

Целуя ладонь, касающуюся его щеки, он почти перестает дышать, почти пропадает в этом чувстве близости. С ней так тепло. Дышится так глубоко и спокойно. Он смотрит на то, как вздымается ее грудь. Как слегка подрагивают ресницы. Целуя ее запястья, он чувствует ее пульс.

Превозмогая   боль и усталость, он поднимается на ноги. Кладет свои теплые и мягкие ладони на ее тонкую талию, касается своими губами ее сочных  сладких губ. Теряя сознание от каждого ее прикосновения к его горячей, покрытой алыми пятнами коже. Он весь горит, он сгорает в этом мягком и нежном пламени.

Тени приближаются все ближе и ближе, но он более их не видит. Он видит только свет, который она излучает, тянется к ней, вдыхая ее запах.

Это иной огонь, не испепеляющий, а тихо разгорающийся. Пламя растекается по его телу так медленно, что становится невыносимым. Он снова падает к ее ногам в немой мольбе и увидев, что она рядом, внутренне ликует.

В этот самый момент на его руках и ногах вновь появляются незримые оковы. Цепи стали еще короче, а кандалы еще тяжелее. Он слышит как секундная стрелка продолжает пытаться разрушить тонкий, но на удивление прочный лед.

Он лежит неподвижно на холодном полу подвала, а ее колени находятся на его ладонях, чтобы ей  не было больно, касаясь каменного пола.

Тени нависают над ним, дико смеясь, танцуя свои уродливые, непонятные танцы. Но он не видит их. Он видит как спокойно вздымается ее грудь. Слышит как тихо и сладко она дышит.

Его тело пронзает насквозь. Эти волны накатывают одна за другой. Он кажется себе неутомимым. Ему не нужен отдых, его огонь вечен.

Ловя воздух ртом, трепеща от наслаждения, дождавшись ее поцелуя, он на миг забывает, где он и кто он.

Ничего кроме наслаждения, ни с чем несравнимого удовольствия. Даже, если его и используют, как нечто неодушевленное… как же это сладко.

Она слегка покусывает мочки его ушей, оставляет алые пятна от своих глубоких поцелуев на шее и ключицах. Он вздрагивает каждый раз, когда цепь на миг становится длиннее и ее губы касаются его запястья. Она замирает в этом движении. Будто пьет его пульс.

Но несмотря на непрекращающуюся агонию наслаждения, его жажда не отступает ни на миг. Ее холодные мягкие ладони на его раскаленной груди, плечах, шее, не позволяют ни на секунду забыть о том, что его руки плотно прикованы к полу. Он не может касаться ее.

Ее горячие бедра касаются его бедер. Ему кажется, что они способны оставить ожоги на его, и без того кипящей, коже.

Он пытается поднять руки, но у него ничего не выходит. Он не может ничего ей сказать, так как лишен голоса. Ему остается лишь говорить взглядом, но она не смотрит на него.

Каждое ее прикосновение бьет током. В отчаянии он закрывает глаза. И вспоминает те редкие моменты, когда его рукам и губам приходилось касаться ее тела.

Мысленно он пропадает губами к ее груди, целует шею, плечи, спину. Сжимает ее в крепких объятьях, но цепи не становятся длиннее.

Ее губы обжигают его кожу. Поцелуи похожи на острые лезвия. Настолько острые ощущения растекаются по его обездвиженному телу.

Гигантские волны и яркие вспышки. Он чувствует, как цепи ослабевает. Значит спектакль подходит к концу. Вот, сейчас, когда их тени продолжают извиваться на алом зановесе, он может уйти.

Оковы сброшены и у него есть несколько минут, чтобы выйти из подвала и покинуть театр. Или провести оставшееся время с ней. Его руки свободны. Его ноги свободны. Она замирает, предоставляя ему сделать выбор, а он на мгновение заостряет свое внимание на секундной стрелке, а после сжимает ее в своих объятьях.

Зная, что этих минут ему не хватит, он никуда не спешит. Чувствуя, как ее пульс касается его губ, как ее напряженное тело становится податливее и мягче, он растворяется в этом ощущении близости. Чувствуя ее присутствие всем своим телом.

Хотя ноги его все еще слабы, он встает, поднимает ее на руки, ощущая себя ее единственной опорой. Это чувство доводит его до исступления.

Не отрываясь от ее губ, чувствуя как ее руки с силой сжимают его плечи, он проваливается в эту бездну фосфорицирующей тьмы. Фантастические силуэты теней мелькают во тьме, и среди них он тщетно пытается отыскать ее силуэт.

Но спектакль подходит к развязке, он чувствует как ее зубы смыкаются на его плече.

А после снова обнаруживает себя у холодной стены, смотрящим на заледеневший циферблат. Спектакль окончен, свет погас, занавес опущен. Тени разбежались по углам, а он так и не смог сбежать, добровольно выбирая, раз за разом, оставаться на цепи своего желания.