Василиса или Месть целлюлитных Богинь...

Василиса стояла посреди комнаты, чувствуя себя не разгорячённой любовницей, а внезапно превратившейся в экспонат музея восковых фигур под названием «Ужасы Среднего Возраста». Воздух, ещё секунду назад пахнувший дешёвым парфюмом, шампанским и неоправданными надеждами, теперь был звонко пуст. Единственным звуком был шелест её собственного замешательства и приглушенное сопение Андрея, который застёгивал свои  джинсы с выражением лица человека, только что обнаружившего в салате «Оливье» крупного таракана...

Всё началось вполне стандартно для онлайн-знакомства в возрасте «за тридцать, но когда ещё не всё потеряно». Переписка в приложении «Сердца в изоляции», где его профиль гулко и жалобно кричал: «Ищу женщину для серьезных отношений, без всяких игр! », а фотография демонстрировала Андрея на фоне чужого, как потом выяснилось, белоснежного катера.

Ей же было 37, трое детей (Маша, Петя и маленькая Соня, которая считала, что мамино мягкое пузо, это  лучшая в мире подушка!), и звали её Василиса,   имя, доставшееся от бабушки-казачки, предполагавшее былинную мощь, а на практике означавшее вечную спешку между работой, школой и поликлиникой.

Её тело было честной картой местности, где прошли фронтом три детских десанта. Грудь, некогда гордая и упругая, теперь напоминала мудрых, уставших голубей, предпочитающих мягкую поверхность...

Живот хранил память о кесаревом сечении в виде аккуратного шрама и неспешный, но упрямый жирок, её стратегический запас на случай ядерной зимы или внезапного дефицита шоколада. Бёдра и ягодицы были украшены изящной паутиной растяжек, серебрившихся при свете, как карта метро таинственного подземного города Материнства.

Целлюлит?… Ну, целлюлит был, естественно! Как узор на дорогой венецианской парче, только ощутимый на ощупь. Она смотрела на это всё в зеркало и пожимала плечами. Естественно, конечно, точно!

Как осенние листья, как первые седые волосы у виска, как любовь к тишине после девяти вечера, такой вот её целлюлит!

Андрей на этом фото в интернете был… обычным, нормальным... Никакой не Аполлон. Волосы отступали от лба дружным строем, оставляя гладкое плато посередине...

Тело под футболкой намекало не на кубики пресса, а на одну мягкую, но тоже уютную подушку для живота.

«Свой парень», – подумала тогда Василиса. «Не будет придираться! ».

И вот он здесь, в её гостиной, где на диване гордо восседал плюшевый динозавр Сони, а на столе лежала раскраска с наполовину закрашенной принцессой. Они выпили вина, поговорили о политике (он сильно даже  умничал), о детях (она слушала его рассказы о племяннике), и поцелуй уже  у двери в спальню был таким  влажным и многообещающим! Нууу, думала Василиса, сбрасывая платье с той смесью стеснения и решительности, которая приходит после родов, смены десяти подгузников за ночь и умения одним движением застегивать сложный бюстгальтер. Он видел её сейчас  в лифчике и трусиках,   больших, кружевных, чёрных, купленных специально к этому свиданию в надежде, что такие  кружева отвлекут внимание от географии её бёдер.

Но когда кружева упали на пол, тишина стала густой, как кисель. Андрей не бросился к ней, не обнял, не провёл руками по её плечам. Он просто  замер, окаменел. Его взгляд, из влажного и томного, превратился во взгляд оценщика на аукционе, которому подсунули какой-то бракованный товар...

Он долго, долго смотрел. Медленно... Сверху вниз.

Его глаза скользнули по её  груди, задержались на животе, совершили долгое, тщательное путешествие по бёдрам, и Василисе показалось, что она даже слышит тихие щелчки,   будто он мысленно ставил галочки в каком-то чек-листе под названием «Дефекты».

– Что? – выпалила она, прикрываясь руками, которые внезапно показались ей маленькими и бесполезными, как крылья страуса.

– Ничего, – пробормотал он, но его «ничего» прозвучало, как «всё очень и очень плохо».

Потом он отвёл глаза, будто увиденное было слишком ярким для его сетчатки, и принялся озираться по комнате. Уставился на динозавра, на принцессу-раскраску, на пятно от фломастера на обоях,   на что угодно, только не на неё.

– Эээ… Я, пожалуй… – он сделал шаг назад, к своей рубашке, валявшейся на стуле.

– Андрей, – голос Василисы дрогнул, но в нём уже зазвучали стальные нотки, те самые, что заставляли детей мгновенно убирать свои  игрушки. – Объяснись! Что случилось?

Он вздохнул, как мученик, вынужденный говорить горькую правду. Натянул рубашку, не застегивая:

– Вась… Василиса. Ты отличная женщина. Душевная. Но…

– Но, что но?

– Но вот это… – он неопределенно махнул рукой в её сторону. – Это слишком! Я не могу. Я представлял себе… всё  иначе!

– Иначе? Ты сам на своей аватарке в одних плавках на яхте! У тебя самого живот, как у меня на пятом месяце! – выпалила она, и её обида мгновенно переплавилась в ярость.

Андрей нахмурился, будто его оскорбили.

– У меня – возрастное, мужское! А у тебя… – он снова сделал этот ужасный, оценивающий взгляд. – Это же… м-м… признаки сильного  увядания. И целлюлит. И всё висит. Тобой, извини, можно пугать людей. Я, конечно, не против женщин в теле, но чтоб так… – он пожал плечами. – Я еще не настолько сильно оголодал, чтобы есть что попало!

В комнате повисла гнетущая тишина...

Он произнес это с такой простой, бытовой жестокостью, будто комментировал не её тело, а неудачно выбранный сорт колбасы в магазине. Фраза повисла в воздухе, звонкая и острокраевая, как разбитая рюмка.

Василиса вовсе даже не заплакала. Не закричала. Она почувствовала странное, леденящее спокойствие. Ярость, которая кипела секунду назад, уступила место холодному, кристально чистому пониманию. В этом человеке не было ни капли уважения. Ни к ней, ни, что удивительно, к самому себе. Его отвращение было нарциссическим,   он боялся, что прикосновение к её «неидеальному» телу как-то обесценит его собственную, такую хрупкую, мужскую состоятельность, которой тоже не было видно...

– Понятно, – произнесла она тихо, поднимая с пола свое чёрное кружевное белье. Она сделала это неспешно, с достоинством, как рыцарь поднимает свой плащ. – «Не оголодал? ». Какая точная формулировка!

Прямо поэзия голодного пайка!

Она надела халат, не трикотажный и потёртый, а шёлковый, вишнёвого цвета, который подарила ей подруга на прошлый день рождения. Обвязала пояс, затянула потуже, будто облачаясь в стальные доспехи.

– Знаешь, Андрей, – продолжила она, и её голос зазвучал низко и бархатисто, как коньяк в хрустальном бокале. – Я рожала троих детей. Двоих  естественным путём. Один раз у меня было кесарево сечение. Это, на минуточку, полноценная полостная операция. Мои растяжки,   это шрамы побед, следы от битв, в которых я вышла победительницей. Мой целлюлит, это архив адреналина, кортизола и счастья, отложенный про запас! А то, что «висит»… это обвисло от смеха, от объятий, от того, что я носила на руках своих малышей, когда они не могли уснуть. Моё тело,   это карта большой, насыщенной жизни. А твоё тело, Андрей, – она позволила себе оценивающе окинуть его незастегнутую рубашку и ремень, с трудом сходящийся на животе, – это карта пути от дивана к холодильнику. Прямая, без всяких  достопримечательностей!

Андрей густо покраснел...

Не от стыда, а от возмущения. Его укололи в самое больное,   в его самоуверенность!

– Ты просто злишься, потому что тебя раскритиковали! – фыркнул он, натягивая носки. – Нормальные женщины следят за собой! Ходят в спортзал! Пользуются разными кремами!

– Нормальные женщины, – перебила его Василиса, – высыпаются, когда могут. Нормальные женщины готовят завтраки, проверяют уроки, гладят горы белья, ходят на работу, лечат горло и смотрят мультики в обнимку. На крема и спортзалы у нас остается ровно ноль минут и ноль психических сил. Мы не «запускаем себя». Мы просто так живём. И знаешь что? Наши мужья, те, кто настоящие мужики, они это ценят. Они видят в этих растяжках историю своей семьи. А не… не кошмар голодного человека, как ты!

Он уже был у двери, мямля что-то про «ненормальную истеричку». Дверь громко  захлопнулась...

Василиса стояла одна посреди гостиной. Горячие волны стыда и унижения наконец накатили на неё, уже после того, как враг был повергнут риторически. Она глубоко вдохнула, подошла к большому зеркалу в прихожей и… разгладила халат на животе.

– «Страшилка», – прошептала она себе. – «Можно даже пугать! ».

И тут случилось нечто странное...

Отражение в зеркале будто дрогнуло. Не она сама, а пространство за ней. В уголке зеркала, там, где обычно отражалась ваза с искусственными цветами, мелькнуло что-то… упругое и ядрёное. Что-то вроде… идеальной женской попы в мини-шортах. Василиса резко обернулась. Никого! Только плюшевый динозавр смотрел на неё стеклянными глазами.

«Нервы», – решила она и направилась на кухню, чтобы залить стресс чаем с тройной дозой шоколада.

Но на пути, на паркете, она наступила на что-то маленькое и твёрдое. Это была детская магнитная буква «Ж» из азбуки. Василиса наклонилась, чтобы поднять её. И в этот момент из динамика умной колонки, без всякой команды, полилась песня. Старая, советская, про то, что «таких, как я, таких, как я, таких, как я, поищите днём с огнём, а впрочем, и днём…». Василиса даже замерла с буквой в руке. Колонка была выключена. Она в этом была уверена!

Ощущение было такое, будто сама квартира, пропитанная энергией её обид, её материнства, её невыплаканных слёз, вдруг ожила и начала ей подмигивать. В воздухе запахло не жасмином из её духов, а чем-то плотным, тёплым, сладковатым,   как свежеиспечённые булочки, дорогой крем для тела и… эфирное масло апельсина! Откуда?

– Мам, ты что тут делаешь? – из детской вышла старшая, Маша, десяти лет, потирая глаза. – Я слышала, ты с кем-то разговаривала громко!

– Ни с кем, дочка. С ветром, который зашёл не в ту дверь...

Маша посмотрела на маму с детской мудростью:

– Ты такая  красивая, мам!

И пахнешь вкусно, как пряник. Кто этот ветер? Он злой?

– Нет, солнышко. Он был глупый. А теперь ушёл. Иди спать!

Уложив дочь, Василиса села на кухне. Чувство унижения медленно переплавлялось в нечто иное. Не в злость, а в холодную, стальную решимость. Обида была слишком банальной для неё. Она была Василисой, а Василисы в сказках всегда находили нестандартный выход из любого положения...

И тут её взгляд упал на ту самую магнитную букву «Ж», которую она положила на стол. Рядом с ней валялась детская фломастерная «волшебная палочка» с мигающим огоньком на конце. Василиса взяла её, иронично улыбнулась, и вдруг… огонек замигал ярче. Она вздрогнула и услышала легкий смешок. Не детский, а взрослый, бархатный, женский, доносящийся словно из… воздуха над плитой.

В тот вечер ей приснился странный сон.

Она стояла в центре роскошных, но очень уютных покоев, похожих на будуар. Вокруг неё, полупрозрачные и сияющие, парили женщины разных эпох и комплекций: пышнотелая красавица эпохи Рубенса с кожей, похожей на перламутр; женщина с седыми волосами и мудрыми глазами, чьё тело было изрезано шрамами-линиями, как карта великих путешествий; молодая мать с растрёпанными волосами, кормящая младенца, с растяжками, светившимися на её животе мягким лунным светом.

– Сестра, – сказала та, что походила на богиню плодородия. – Ты позволила маленькому, напуганному человеку оскорбить Храм. Храм твоего опыта, твоей силы, твоей жизни!

– Но… – попыталась возразить Василиса.

– Нет никаких  «но», – мягко перебила её седая женщина. – Ты знаешь свою цену! Теперь дай ему узнать его. Не местью. Просвещением!

– Что мне надо  делать?

– Будь собой. Ярко будь! Непримиримо. И помни: сила, рождённая в муках, в бессонных ночах, в выборе между собой и ребёнком,   она тише шёпота, но крепче гранита. Используй её! Не для войны. Для… перезагрузки...

Василиса проснулась с чёткой мыслью. Она не стала бы мстить Андрею по-мелкому,   писать гневные посты, жаловаться подругам.

Нет!

Она сделает то, на что у него не хватило ни смелости, ни ума. Она превратит эту историю в свою  силу!

На следующий день она сделала две вещи...

1.   Отправила Андрею короткое сообщение:

—  «Андрей, спасибо за вечер! Вы выступили прекрасным катализатором. Благодаря Вам я окончательно поняла, что моё тело,   не ресторан для голодных, а архив моих побед!

Желаю Вам найти свой идеальный, безжизненный манекен. Вы его заслуживаете!

PS:

Ваша рубашка застряла у меня под комодом. Как символ Вашей поспешности. Выброшу, если не заберёте! ».

2.   Создала закрытый блог. Назвала его «Неприличная откровенность, или Богиня с целлюлитом».

Первый пост был таким:

— «Вчера один мужчина сказал мне, что  мною можно пугать людей. И что он «не настолько оголодал», чтобы быть со мной!   Знакомо? Давайте поговорим о том, почему аппетит некоторых «гурманов» не соответствует их собственному меню».

Она выложила этот текст, не стыдясь, а с юмором описала ситуацию, своё тело, его тело, и задала простой вопрос: «Когда мы, женщины, согласились, что должны быть какими-то съедобными? »

Пост взорвался. Сотни женщин писали свои истории... Оказывается, Василиса была не одинока. Она стала негласной главой «клуба неидеальных, но божественных». Её юмор, её уверенность, её отказ стыдиться растяжек и целлюлита вдохновляли других. Она начала снимать короткие смешные видео:

«Йога для мам: асана «спящий ребёнок на спине», «Как надеть колготки, когда за тобой наблюдает критик-котик», «Кулинария без калорий: готовим воздух и самовнушение».

А потом случилось волшебство. Вернее, то самое «просвещение». Однажды вечером, когда она готовила на кухне, в воздухе снова запахло апельсином и теплом. Василиса, уже почти привыкшая к этим знакам, сказала в пространство:

– Ладно, ладно. Я поняла. Сила есть. Что с ней делать-то конкретно?

На холодильнике, сами собой, магнитные буквы сложились в слово: ПРИКОСНОВЕНИЕ ДУШИ!

В ту же пятницу ей написала подруга:

—  «Вась, беда! Этот мой новый, тот, что фитнес-тренер, зануда невероятный! Утверждает, что мой вес,   это катастрофа вселенского масштаба! Помоги! Приди на пробное занятие, посмотри на это чудо! »

Василиса пришла. Тренер, Артур, был действительно с телом греческого бога и выражением лица римского императора, разочарованного своим легионом. Он снисходительно осмотрел Василису.

– Ну что ж, вижу, материала много. Будем исправлять! Начинаем с кардио, чтобы убрать… э-э-э… всё это, – он показал рукой на её бедра.

Василиса улыбнулась:

– Знаете, Артур, перед тем как «убирать», давайте для начала… признаем их  существование!

Следующие несколько недель стали для Василисы временем тихой революции. Её блог «Богиня с целлюлитом» набирал популярность не только среди женщин, но и среди нескольких здравомыслящих мужчин, писавших в комментариях:

— «Ура! Наконец-то кто-то говорит правду! ».

Она стала местным мини-гуру уверенности, а история с Артуром-тренером, которого она поставила на место философским трактатом о разных типах «материала», стала почти легендарной...

Но личная жизнь оставалась terra incognita...

До тех пор, пока в спортзал, куда она всё же записалась,   не для «исправления», а для удовольствия и силы, не пришёл новый тренер по йоге. Его звали Лев. И он был полной противоположностью Артуру...

Лев был под сорок, с добрыми, немного уставшими глазами и телом не греческого атлета, а… какого-нибудь плотника или гончара. Сильным, живым, с легкой округлостью в области талии, говорящей о любви к хорошей и вкусной еде, и руками, которые казались созданными для того, чтобы держать что-то хрупкое и ценное. На первом занятии он не кричал «поднажмём! », а тихо говорил:

— «Прислушайтесь к своему телу. Оно умнее нас. Если где-то больно,   не ломайте, обойдите, погладьте мысленно».

Его взгляд, когда он поправлял им  позы, был не оценивающим, а внимательным и уважительным.

После занятия, когда Василиса, красная и счастливо уставшая, пила воду, он подошел к ней:

– Вы  Василиса? Тот самый автор «Неприличной откровенности»?

– Ооо, Вы знаете? – она даже  смутилась.

– Моя сестра заставила прочитать. Сказала, что это инструкция для любого мужчины, который собирается иметь дело с живой женщиной, – он улыбнулся, и вокруг его глаз залегла сеть лучистых морщин. – Вы прекрасно это  написали. Особенно про «архив побед». У меня у самого шрам от аппендицита и два перелома. Это мои архивы глупости в юности!

Они засмеялись. Поговорили. Оказалось, Лев, бывший архитектор, который «устал строить коробки для людей» и ушёл в телесные практики, чтобы «строить мир внутри». У него был сын-подросток от прошлого брака. Он любил печь хлеб на закваске, читать вслух и слушать джаз. И в его взгляде на Василису не было ни капли того отвращающегося сканирования, которое она запомнила навсегда. Было… даже  любопытство. И какой-то интерес. К ней, а не к её обертке!

Их первое свидание было не в ресторане, а у него дома. Он готовил пасту, а она ему помогала, резала салат. Она видела его кухню,   неидеальную, живую, с треснувшей кружкой и фотографией сына на холодильнике. Он видел, как она, смеясь, вытирала руки о фартук, и как одна прядь волос постоянно выбивалась у неё из хвоста. Никто никого не пугал. Было просто… вкусно, аппетитно, весело! И спокойно...

Когда дело стало двигаться к интимной близости,   Василису внутри сковал лед. Старый страх поднял свою голову:

— «А что если опять?.. ».

Она стояла в его спальне, в мягком свете ночника, и её руки снова невольно потянулись, чтобы прикрыться..

Лев это заметил. Он не торопился. Он подошёл, взял её руки в свои, тёплые, немного шершавые и просто поднёс их к своим губам.

– Знаешь, – сказал он тихо, – я однажды реставрировал старую икону. Дерево было всё в трещинах, краска осыпалась. И самый главный принцип реставрации,   не скрывать следы времени. Их нужно подчеркнуть, отполировать, сделать видимыми. Потому что в них вся  подлинность. Жизнь. Ты для меня  такая же подлинная. И самая живая! И мне интересна каждая твоя трещинка. Каждая растяжечка. Потому что это часть карты, и я хочу её изучить. С твоего разрешения, конечно...

Это были не поэтические штампы. Это была его правда, его слова из сердца.

И Василиса почувствовала, как лёд внутри растаял, уступив место такому теплу, перед которым меркла вся её прошлая неуверенность.

Он не «преодолевал отвращение». Он её исследовал, изучал...

Исследовал с благоговением первооткрывателя. Его губы касались серебристых линий на её животе, как будто читали священный текст. Его ладони скользили по округлостям её бёдер, не пытаясь их сжать или изменить, а как бы ощущая их форму, вес, теплоту. Когда она, зажмурившись, прошептала: «Там же целлюлит…», он рассмеялся,   не издевательски, а как-то даже радостно.

– Урааа! Рельеф! Так интереснее, чем гладкий пластик. Это же,   как бархат, – и он поцеловал именно то место, которое она всегда стыдливо прятала...

Для него её тело не было каким-то меню, по которому он был голоден или не голоден. Оно было целой страной, в которую он с радостью приехал в первый раз, восхищался всем,   и горами, и долинами, и даже, простите, болотцами. И она, наконец, расслабилась. Расслабилась так, как не расслаблялась годами. И ответила ему взаимностью, с такой же неспешной, подробной нежностью, изучая шрамы на его боку, седые волосы на груди, сильные, но не очень «накачанные» руки.

Это была не стремительная, голодная страсть, а медленное, глубокое погружение в обоюдное доверие. И когда они, наконец, слились воедино, для Василисы это было не просто физическим актом. Это было возвращением к себе.

В собственное тело, которое, наконец, было не предметом критики, а источником наслаждения и связи. Он смотрел на неё не с отвращением, а с таким восхищением, от которого у неё перехватывало дыхание. И она поняла, что чувствует то же самое. Его тело было вовсе  неидеальным, но уже родным, близким...

И поэтому,   бесконечно красивым...

После, лежа в обнимку, она спросила:

– Ты ведь тоже не Аполлон, как и я не Венера Милосская...

И никогда им не был? Тебя это не смущало? Ждать от женщины какого-то «идеала»?

Лев повернулся на бок, опираясь головой на руку, и его лицо стало серьезным:

– Смущало...

В юности  очень даже. Пытался быть идеальным, качался, сидел на разных диетах. И девушка у меня тогда была очень «идеальная», как с обложки модного журнала...

Мы с ней по зеркалу постоянно сверялись: правильно ли любим друг друга. В итоге, она ушла к фотографу, который лучше её снимал, – он усмехнулся. – Потом я женился на матери моего сына. Она была обычной, простой, после родов тоже переживала из-за всяких  изменений. И я в какой-то момент понял, что люблю её не за отсутствие каких-то растяжек, а за то, как она спит, прикорнув к моему плечу. Как пахнет её кожа, даже когда она потела. Жаль, не сошлись мы характерами… Но этот урок я усвоил. Идеальность,   это баннер. За ним ничего нет. А мне нужно «что-то». Живое! Дышащее. Твоё вот это, – он легонько ткнул пальцем в её мягкий бок, и она захихикала от щекотки. – Это и есть «что-то». Самое настоящее!

Они заснули, сплетясь, как корни старых деревьев. И для Василисы это была не победа над Андреем, не доказательство чего-то миру. Это была тихая, глубокая капитуляция перед самой собой,   и перед человеком, который увидел в ней не «страшилку», а удивительный, сложный и прекрасный ландшафт...

Год спустя...

Утро...

Кухня в их совместной квартире, чуть большей, светлой, куда переехала Василиса с детьми. На столе  два ноутбука (её, для ведения уже ставшего популярным подкаста «Архив побед», и его, для проекта йога-студии), детские рисунки и кружка с надписью «Лучший на свете отчим».

Из спальни доносится смех.

Лев пытается натянуть футболку, а Василиса, уже одетая, смотрит на него, скрестив руки на груди.

– Ну что, реставратор, – говорит она с улыбкой, – сегодня наша годовщина. Ровно год, как ты объявил мои растяжки объектом культурного наследия!

– И буду объявлять каждый год, – целует он её в макушку. – Пока не добьюсь, чтобы их внесли в ЮНЕСКО...

Дети уже привыкли к Льву. Он помогал Петьке с чертежами для школы, выслушивал Машины подростковые драмы и укачивал Соню на своих широких плечах. Он не пытался заменить им отца, он стал для них своим,   надежным, смешным, тем, кто печёт по воскресеньям булочки и может даже  зашить плюшевого динозавра...

История с Андреем давно стала семейным анекдотом. Однажды он, кстати, написал Василисе,   витиевато извинился, сослался на тогдашний стресс, спросил, не хочет ли она «дать шанс ему  по-новому».

Она не стала его игнорировать. Вежливо ответила:

— «Андрей, спасибо. Но я уже накормлена. Более того,   я сама теперь шеф-повар. И моё меню для избранных гурманов! ». Больше он не писал...

Василиса иногда ловит себя на мысли, глядя в зеркало. Да, грудь её не стала выше, целлюлит никуда не делся. Но теперь она видит в отражении не список недостатков, а историю, которая привела её сюда,   к этому утру, к этим смеющимся детям, к этому мужчине, который прямо сейчас, обнимая её сзади, шепчет на ухо что-то смешное и нецензурное про «ужасного тролля Андрея, который лишил себя такого счастья».

Она научила своих дочерей (и постаралась объяснить сыну) простой истине: тело,   не валюта для чужого аппетита. Это дом души. И в этот дом стоит впускать только тех, кто приходит с восхищением исследователя, а не с претензиями санитарного инспектора...

А вечером того дня, в их годовщину, Лев сделал ей подарок. Не кольцо (это было пока рано), а старую, потрёпанную книгу по архитектуре. На обложке он написал:

— «Васе. Самому красивому, сложному и прочному зданию в моей жизни. С обветренным фасадом, богатой историей и фундаментом, выдержавшим все землетрясения. Люблю каждую трещинку. Твой реставратор-счастливчик! ».

И когда они легли спать, в квартире снова запахло апельсином и теплом. Василиса улыбнулась в темноте. Больше никаких голодных пайков! Только пиршество!

Полное, щедрое, на двоих.

И это было абсолютно, совершенно и безусловно,   естественное желание...