Голубиное перо

Всё, что я люблю делать, — это писать и трахаться.

Писать — потому что это единственный способ не сойти с ума от того, что творится у меня в голове. Трахаться — потому что это единственный способ почувствовать, что я ещё живой. Не думающий. Не анализирующий. Просто тело. Ну и потому что это приносит радость женщинам.

Увы, на писательстве много не заработаешь. Даже если ты гений. А я не гений. Я просто умею складывать слова в правильном порядке. Этому меня научили. Хотя ладно, кому я вру. В своём жанре, а пишу я эротику, я хорош. Я лучший. Даже лучшим в этом жанре на хлеб с икрой не заработать. А я, увы, избалован и привык к красивой жизни.

Поэтому я выбрал второе.

Оба моих родителя — писатели. Как и все их друзья. Интеллектуальная элита. Книжные черви, которые считают, что мир делится на тех, кто читал, и тех, кто не заслуживает внимания.

Я вырос среди книг. Среди разговоров о книгах. За ужином обсуждали не цены на гречку, а метафоры у Набокова и подтексты у Чехова. Я сидел за столом с родительскими друзьями. Мне наливали вино с четырнадцати. Разрешали курить с пятнадцати. Считали, что это развивает.

Я слушал. Я впитывал. Я учился.

У нас в гостиной сидели самые знаменитые люди страны. Те, чьи имена печатают на обложках. Они трепали меня по затылку и говорили, как я вырос. Я ненавидел это. Каждое прикосновение было фальшивым. Они не видели меня. Они видели проект. Сына своих друзей.

Назвали меня в честь писателя. Габриэля Гарсиа Маркеса. Родители думали, что это звучит красиво. Что имя обязывает. Что я вырасту и напишу «Сто лет одиночества» про нашу семью.

Не написал.

Меня дразнили в школе. Габриэль — слишком вычурно, слишком книжно, слишком по-дурацки. Тогда все поголовно были Лёши да Саши. Я рано научился защищаться. Дрался много. Без правил. Пока от меня не отстали. Поняли, что лучше не связываться.

К тому же я был умником.

Я мог отвлечь учителей вопросами — такими, чтобы они забывали о контрольной. Я поднимал руку и спрашивал про предпосылки революции, про психологию толпы, про то, почему Пушкин стрелялся именно на Чёрной речке. Учителя заводились, начинали лекцию на двадцать минут, а звонок уже прозвенел. Контрольная отменялась. Класс меня любил.

Я всегда давал списать. Всегда. И никогда не закладывал.

Девчонки вешались на меня. Может, потому что я был умным. Может, потому что дрался. Может, потому что был высоким и смазливым. Может, потому что у меня были черные волосы и голубые глаза.

Они меня не интересовали.

В пятнадцать меня соблазнила подруга матери. Критик Роза Хрустальная. Я повёз ей рукописи отца, она налила мне вина и стала расспрашивать о жизни. В итоге мы оказались в постели. Она всему меня научила. Технике, терпению, вниманию к тому, что женщина говорит телом, а не ртом. Она была терпеливой учительницей, а я был послушным учеником. Она учила меня доставлять женщинам удовольствие, и мне это нравилось. Нравилось наблюдать за ней. Видеть, как она кончает. Как потом она становится нежной и ласковой со мной,   её радовал мой пыл и энтузиазм.

Не думаю, что родители бы сильно разозлились, если бы узнали. Но я держал язык за зубами.

Все ожидали от меня того, что я пойду по стопам родителей и буду писать.

Меня заставляли писать. Вести бесконечные дневники, заметки, писать статьи и эссе.

Беда того писателя, кто пишет плохо и думает, что это хорошо. Я таких знаю достаточно. Конченые люди.

Я же писал плохо. Даже тогда в 15 я понимал, что это плохо. Скучно, серо, бессмысленно. Уныло.

Мой отец всю жизнь писал о чести и долге. И его слова оживали. Моя мать о любви и материнстве. И её слова оживали.

Мои слова были мертвецами.

Я пытался оживить их. Я перетасовывал их с места на место. Я менял фразы местами. Но это было бесполезно. Я рылся на кладбище мёртвых слов, я делал им искусственное дыхание, но они были мертвы.

Я писал. Я читал. Я рвал прочитанное, я плакал. Натурально рыдал в подушку из-за того, что я не могу приручить слова.

Я смотрел на родителей и их гостей и думал: ну почему они могут, а я нет? Чего не доложили мне? Мне было страшно и стыдно думать о том, что у меня нет таланта.

Время шло, и я писал из-под палки, заставляя себя писать. Я садился за стол как приговорённый к пытке и писал ровно час.

Слова выходили хиленькие, больные рахитом. С кривыми ногами и опухшими животами. Уродливые.

Я перестал показывать их родителям. Врал, что пишу роман и покажу его целиком. Они верили. Гордились мной, а я сгорал от стыда.

Всё изменил детский писатель Перепёлкин. Писал он дурные книги о приключениях разбитой чашки. Но их покупали. Хотя известным он не был. И над ним за спиной втайне посмеивались, дав ему прозвище Чашкин.

И этот Чашкин принёс моему отцу книгу. Переводную бульварную книгу с красоткой на обложке. Дешёвая бумага. Кривой перевод, куча ошибок и опечаток.

Чашкин аж хрипел от злости: мол, до чего дошло, совсем докатились, разложение нации и прочий бред.

Мой отец поддакивал, а когда Чашкин ушёл, просто выкинул книгу в мусорное ведро. Это была первая книга на моей памяти, выкинутая моим отцом.

Книгу я тайком достал, когда шёл выкидывать мусор. И сохранил.

Она называлась «Голубиное перо».

Там говорилось о детективе, который для получения информации соблазняет секретарш богатых людей и выведывает у них информацию.

Ласкал он их голубиным пером. Я не уверен, что это гигиенично, — голубиные перья на интимные зоны. И одно голубиное перо на всех. Но факт остаётся фактом.

Язык был чудовищный. Я не знаю, кто это переводил: тогда всё это делали вручную. Но перевод был корявый настолько, что порой было сложно уловить, что переводчик имел в виду.

И я её переписал. Тот же сюжет. Просто добавил деталей и написал красиво. Меня трясло от радостного возбуждения. Мои руки летали над клавиатурой. Я писал исступлённо первый раз в жизни.

Я отнёс написанное Розе, моему критику. Попросил быть честной.

Она расцеловала меня и сказала: «Ну наконец-то». И добавила, что родителям это не понравится.

Так я начал писать. Я начал писать продолжение про детектива Голубиное перо. Он у меня обзавёлся целым арсеналом для удовлетворения женщин. Плетками, наручниками, шёлковыми платками, перьями разных птиц. И дилдо разных размеров. Самое большое, чёрного цвета, он назвал Большой Джо.

Большой Джо умел разговорить любую.

Роза была в восторге. Мы много экспериментировали с подручными материалами, так что я писал со знанием дела, а не просто брал из воздуха. Моё мнение: писатель должен писать о том, что знает.

Я не посмел показать это родителям. На волне моего творчества я написал повесть о любви подростка к учительнице — о том, как она его соблазнила. Родители сказали, что у меня богатая фантазия.

«Ты же понимаешь, сын, — сказала мне мать, — что ни одна женщина не свяжется с подростком. Даже не учитывая того, что это незаконно. Ей просто это неинтересно».

Я подумал о том, что Розе со мной очень интересно, особенно когда она сверху. Она любила быть сверху.

Так я начал писать эротику. С жаром и страстью, тайно. И подростковую муть о первой любви. Понял, что писать об учительницах рискованно, и начал писать о ровесницах. В моих романах герои максимум целовались. Короче, это был полный бред. Но это был хорошо написанный бред.

Я думал одно, а писал другое. Я думал: как он задирает ей юбку и ставит её на колени, чтобы войти в неё сзади. А писал о том, как он подбрасывает ей в почтовый ящик письма с признаниями любви.

Роза была в курсе моих шалостей, и её они веселили. Родители были в восторге. Давали мне уйму советов. Короче, я начал их радовать.

Так я стал писателем.

Моей первой платной любовницей стала Эльвира. Она написала мне на почту, которую я везде указываю: мол, прочитала все мои книги и не верит, что секс похож на то, что я пишу. Что в жизни он не такой. Что в жизни всё скучно, пресно, быстро и что секс придуман для мужчин, а женщины просто терпят.

«А порно? » — возразил я.

Она ответила, что всё постановка.

Так мы договорились до того, что она позвала меня в гости. Её муж работал выездным бухгалтером и постоянно был в разъездах. Сын учился в другом городе.

Первый раз она кончила от своих же пальцев. Я взял её руку в свою и стал трогать её киску её же пальцами. Она жутко стеснялась. Потом завелась.

Я ничего не просил. Сама перевела мне деньги на телефон. Так я стал её постоянным любовником.

Она встречает меня в чулках, с улыбкой. Она полюбила делать эпиляцию зоны бикини и даже проколола себе сосок. Я не знаю, что по этому поводу думает муж-бухгалтер. Наверное, решил, что у неё кризис среднего возраста.

Она хочет, чтобы я практиковал с ней всё, о чём пишу. Точнее, всё, что она считает возможным для себя.

Она ненасытна, и порой я выползаю от неё совершенно обессиленным.

Это моя Дама Понедельника.

Руслана — учительница литературы. Её дико заводят истории про секс подростков с учителями или взрослыми. Сама она на это никогда не решится. Да и я не пропагандирую секс с несовершеннолетними. Но она просит меня читать ей вслух, и её это дико заводит. Она часто просит рассказывать ей истории про меня и Розу.

Она кричит, когда кончает. Бедные соседи. Руслана не замужем и никогда не была. Она платит мне наличкой. Кладёт деньги себе в трусики, а я достаю их зубами.

Руслана — моя Дама Вторника.

Нина — хозяйка моего издательства. Точнее, большого медиахолдинга, куда входит моё издательство.

Она заприметила меня на корпоративе и увезла к себе.

Она любит БДСМ. В жёстком виде. Плетки, связывание, наручники. Унижения. Женщине, на чьих плечах слишком много власти, это необходимо.

Под воротником рубашки она носит собачий ошейник. Когда я приезжаю, я пристёгиваю к нему поводок, и она ходит за мной по квартире на коленях. Я наливаю ей в блюдце молоко и приказываю пить.

Она мне доверяет. Иногда она просит бить её по щекам так, что лицо краснеет, а из глаз текут слёзы. Несколько раз на её лице оставались синяки, которые было сложно замаскировать.

Я не любитель и не фанат подобных вещей. Но я могу это делать ради неё. Я не обижаю её, я не садист и не причиняю ей больше боли, чем она просит.

Она замужем за хорошим мужчиной, который бы никогда не понял, что ей нужно. Не посмел бы. Я хорошо её понимаю и контролирую ситуацию.

Она платит мне больше всех. Она не знает про других и считает, что единственная. Как и все остальные женщины.

Нина — моя Дама Среды.

Оксана замужем за бизнесменом. У неё много секса. Она даже регулярно кончает. Но муж её — грубый мужлан. Он не ласкает её.

Мы с ней милуемся, как она это называет. Лежим, обнимаемся, целуемся, я глажу её по голове, играю с её волосами. Она очень красива. Совершенно неземной, космической красотой. Мне доставляет истинное удовольствие проводить с ней время. Плюс она любит трогать и ласкать меня. Если уж честно, мне следовало бы ей платить, а не наоборот. Я делаю её счастливой. Иногда она плачет от избытка чувств.

Оксана — моя Дама Четверга.

Кира — фотограф. Она меня фотографирует. Бесконечно. Все части моего тела. Рисует, фотографирует. Снимает на видео, как я кончаю.

Снимает на видео нас. Это её вдохновляет. Я видел её работы. Сплошные фото возбуждённых вагин и пенисов. Её считают гением. Она зарабатывает бешеные деньги и щедра со мной. Называет меня своей музой. Точнее — музыкой.

«Габриэль, ты музыка моей души», — часто говорит она. Порой она улетает работать за границу и требует, чтобы я прилетал к ней. Капризничает, говорит, что только я дарю ей вдохновение. Она любит намазывать мою сперму себе на лицо и считает, что это её омолаживает.

Кира — моя Дама Пятницы.

Даша — просто моя любовница. Она не платит мне. Я её люблю. Она замужем, и, увы, муж тоже её любит и вряд ли готов мне её уступить.

Мы познакомились в кофейне. Она сидела за столиком у окна, читала мою книгу и улыбалась.

Я подошёл, сел напротив и сказал: «Это моя книга. Я автор».

Она усмехнулась: «Врёшь».

Тогда я открыл телефон на странице договора с издательством. Она прочитала, посмотрела на меня, потом на книгу, потом снова на меня.

«Ты похож на приличного человека», — сказала она.

«Я и есть приличный. Просто пишу неприличное».

Она засмеялась. И с этого всё началось.

Даша — филолог. Смешно, правда? Умная, красивая, насмешливая. Лучшая. Я бы мечтал увести её и отобрать у мужа. И я часто об этом думаю.

Иногда после секса мы лежим и говорим о книгах. Она смеётся над моими эротическими романами, но не зло. Говорит: «Ты пишешь про секс как человек, который его понимает. Это редкость. Большинство мужчин пишут про секс как про подвиг или как про преступление».

Я спрашиваю: «А у нас с тобой это подвиг или преступление? »

Она молчит, потом целует меня в плечо: «Пока ни то ни другое. Просто секс. Не усложняй».

У нас великолепный секс. Правда, она любит лёгкий фемдом и порой отвешивает мне пощёчины. Но потом целует так страстно, что я забываю о боли.

Она никогда не остаётся у меня ночевать. В час ночи встаёт, надевает платье, целует меня в щёку и уходит. Говорит: «Муж спросит — скажу, что задержалась на работе».

Я не спрашиваю, любит ли она его. Боюсь услышать ответ. Но однажды она сказала: «С ним я чувствую себя в безопасности. С тобой — живой. Это разное, Габриэль. Это не выбирают, это просто есть».

Я хочу быть с ней всегда. И я верю, что рано или поздно буду. Пока это задачка со звёздочкой для моего детектива Голубиное перо.

Но пока Даша — моя Дама Субботы.

По воскресеньям я пишу. Я пишу весь день с утра. Хожу в халате. Курю в квартире. Заказываю пиццу. Пью вино. Езжу на ужины с родителями и их друзьями.

Литература — моя Дама Воскресенья.

О том, что именно я пишу, никто не знает. Я пишу под псевдонимом Граф Маркес. Ещё я пишу скучные взрослые романы о кризисе среднего возраста. Их читают. Их покупают. Я не самый известный и популярный писатель. Родители мной гордятся.

С Розой мы дружим. Она мой главный советчик и критик. Я её нежно люблю. И она любит меня.

А с понедельника всё начнётся заново. И я пойду дарить радость женщинам. И они будут мне благодарны.