Паучок

Паучок

Да. Почитай, полвека, а в первый раз встретились. Умерли в один день. И мой и ваш. Нет, не отец. Дядя? Ну да. Это неважно. А место хорошее. Даже потоп нашим не страшен. Высоко. Пригорок. Не смоет. И почва хорошая. Песчаная. Немножко земли, и цветочки сажай. Да, наши рябины ого-го разрослись. Ну ладно. Всего вам хорошего. Может еще встретиться доведется. Лет через пятьдесят. Ха-ха-ха. И вы будьте здоровы.

Дядя. Пусть будет дядя. Теперь разницы никакой. Тогда дедом его называл. По возрасту как раз и годился. Но это неважно. Но больше звал паучком. Не пауком. Паучком. Разница ого-го. В то же утро сказал ему: дед. А про себя сказал: паучок.

Долго вставал. Тяжело просыпался. Чуть оклемался и вспомнил. Лучше б забыл.  

Проснулся — подскочил, засуетился. Умыться? Одеться? Что хочешь на завтрак? К такому я не привык. Даже мать надо мной так никогда не плясала. А тут — чужой человек. Старичок-паучок. Росточек. Словно чего-то большого кусочек. Халатик распахнулся — голенький старичок-паучок. Животик маленький. Под ним усохшее, как у мальчика.

Соображал я в то утро очень уж медленно. Не все. Через раз.

Не хочешь вставать? Полежи. И я к тебе лягу. Халатик скинул — под одеяло ко мне.

Прилетел ко мне старичок-паучок, меня, муху, хвать — в уголок поволок.

Скумекал: я ведь теперь не голенький пацаненок — голый почти мужик. Вчерашнее вспомнил — аж задрожал.

Напоили сволочи. Что-то наверняка подмешали. Очнулся, когда старичок-паучок начал меня теребить. Только тогда еще не старичок-паучок. Кто — непонятно.

Напоили. Подмешали. Во все дыры оприходовав, в парк отвезли. Почти ничего не запомнил. Только шланги огромные перед глазами. Ими в рот тыкали, их в попу вводили. Когда вспоминал, накатывала тошнота. Как цунами. Надо бежать. Как и куда непонятно.

Беги — не убежишь. Прячься — не спрячешься. Ори — не доорешься.

Целкой я не был. Но опыт совсем небольшой. Только и было с девчонкой старше намного всего несколько раз. Полностью руководила. Ляг, встань, подвинься, входи. Как автомат, исполнял.

Да с парнем в парке по пьяни. Сосали пивко потиху и до набухших дрынов стреляющих по-быстрому дососались. У него обрезанный. В первый раз видел такой. Мусульманин. Неважно. А в попу совсем и не пробовал. Ни дать, ни взять. Девственник. Целка. Волосиками мокрыми заросло.

Сволочи бросили на скамейку. В парке имени Лермонтова. Почему его? Хрен его знает. В нашем городе не бывал. О нем не писал. Скорей всего о его существовании вовсе не знал.

В майке. В шортах. Трусы нацепить на меня позабыли. Лежу пьяный. Подмешали. Весь в малофье. В моче и в говне. Сзади жутко болит. И кровища.

Сейчас, через пятьдесят лег вспомню — тянет на слезы. Притащил к себе. Как управился — непонятно. Сто восемьдесят. Шестьдесят пять кило. Дотащил. Под душ поставил. Отмыл. В постель уложил. А утром — юрк под одеяло.

Гладит. Ласкает. Лижет. Целует.

Вспоминаю — не верю. Себе самому. После всего, что на хате сволочи учинили. Ладно. Это вспоминать лучше не надо. Неважно.

После всего того — что все-таки молодость. Какой кайф от старичка? Никакого. Только противно. Ан нет. Мой дружок так вовсе не думал. Встал. Да что там — вскочил. Довел меня старичок-паучок пальчиками и язычком. Кончил. На пол. Держит мой ствол, на пол его направляет. Чтобы постель не испачкать. Языком головку вылизал. Любил старичок-паучок пацанскую малофью.

Повел в ванную. Подмыл. Как маленького поласкал не только руками — словами. Писечка. Попочка. Залупочка. Ну, все такое. Словно колыбельную напевал. Еду мне приготовил. Курочка. Бутербродик с икрой. Мандаринчик. А себе жуткую колбасу на сковородке пожарил. С картошкой. На постном масле. Дым и вонища.

Ну, думаю, сумасшедшенький старичок. Что пацанов любит — понятно. Все старички голеньких бело-розовых пацанов обожают. Впрочем, черных и желтых, наверное, тоже. Себя молодых вспоминают.

И я, состарившись, хотел пацанчика завести. Скучно. Тоскливо. Жена умерла. Дети в разные стороны разбежались. Хорошо, раз в год позвонят, с днем рожденья поздравят. Нашли с чем поздравлять. Еще на один год меньше осталось.

Подбирал, приводил. Не таких, как я тогда. Но тоже никому совершенно не нужных. Не получилось. Все честь по чести. Раздеваются, в постель спокойно ложатся. Скажешь погладить — погладят. Поцелуй — поцелуют. Подрочи — подрочат. Поморщившись, и пососут, и попку подставят. Вспоминая своего старичка-паучка, им старался сосать и вылизывать везде, даже дырочку в сраке.

Но чувствовал: как у него не канает. Утром возьмут денежку и уйдут. Будто за этим их звал.

Тогда, сразу после завтрака решил сделать ноги. Почему-то остался. Начал приходить раз-два в неделю, бывало, и чаще. Всегда в халате встречал. Под которым — старичок-паучок. Сами понимаете, это тело описывать не слишком приятно. Там висит. Здесь торчит. Ладно. Неважно. Зато меня, хоть видом и отвращал, но до оргазма всегда доводил.

Как-то в благодарность ему предложил. Мол, давай, дед — так называл и на ты — я тебе подрочу, если хочешь, и пососу. Замахал руками — не надо. Все равно не получится. Жизнь кончается. Старый.

Ни хрена. Давай, дед, попробуем. И что же? Приноровились. Стоя. Я в его зад животом и стояком прижимаюсь. Левой рукой ласкаю между яйцами и аналом. Правой дрочу.

Главное! Шепчу на ухо глупости разные. Я — твой любовник. Я — твой маленький друг. Я — твой ласковый пидаренок. И те дэ и те пэ. На большее фантазии не хватало. Такое, вот, па-де-де.

И что же? Кончал мой старичок-паучок. Головка малофьей покрывалась.

А мою розовую он обожал. Лижет — нализаться не может. Частенько больше ничего мне не было надо. От одного лизанья кончал. Старичок-паучок фонтан мой сглотнет, а потом обсосет и оближет.

Даже сразу после того, как пару раз кончил с девчонкой, он до оргазма — обожал это слово — меня доводил. Нежно и долго кончиком языка и подушечками пальцев от головы до пяток ласкал. Едва касаясь, во все местечки входил. Медленно-медленно. Крошечный кусочек боясь пропустить. Будто только этой была его цель. А кончить — необязательно. Во время этой сладостной пытки я изнывал. Все во мне просилось наружу. Вырваться. Вулканом взорваться. Лаву обжигающую расплескать. А он смотрит в глаза, словно вычитывает: помучить мальчика или затвор передернуть, пусть уже кончит. Нет, милый, еще здесь тебя поласкаю. Лобковые волосики пальцами причешу. На яйцах волоски по одному распрямлю. Попочку понюхаю. Можешь пукнуть, если охота. Мне и это обонять великая радость. Давай, милый, терпи. Чем больше вытерпишь ласк, тем сильнее взорвешься. Тем дольше своего старичка-паучка, учителя любви, после смерти будешь тепло вспоминать.

И ведь угадывал. Вызнавал тот миг, после которого больше я не стерплю. То в рот брал, то ладонью обхватывал, то садился — по-разному кончить мне позволял.

Этна. Везувий. Камчатка. Все вулканы в тот момент от зависти над своими извержениями насмехались. Куда со свиным рылом в калашный ряд прешься, дурак?

Да мало ли мы чего вытворяли. Никогда, ни до, ни после, ни с бабами, ни с пацанами — взрослых мужиков не люблю — подобного не бывало. А после стихи мне читал. Те, которые не печатали. Много знал таких наизусть. Лежим, изгваздавшись в малофье. И непечатного Лермонтова в уши, словно желание в попу, влагалище пацанское, вкладывает. До сих пор многое помню.

Все в моем старичке-паучке маленьким было. Все, кромке глотки. Где помещался немаленький мой, в стояке просто огромный, когда по яйца вгонял, туда-сюда шерудил, белесое из глубины руд не сибирских, словно нефть, добывая?

Через пару месяцев мой старичок-паучок даже поправился. Живот вроде не виснет. А между ног виноградная гроздь появилась. Небольшая. Но сочная. И ствол, и яйца на месте. Залупа слегка порозовела. Не как моя. Тут уж сравнивать не приходится. Разница в возрасте лет пятьдесят. Полвека.

Он еще при Сталине жил. Года три-четыре. Но все-таки. Впрочем, это неважно.

Долго длилось? Для кого-то может и долго. Для него и меня слишком коротко. Год. Чуть больше. Чуть меньше. Я тогда начал учиться. По его настоянию в универ поступил. Он репетиторов нанимал. За учебу мою заплатил. И деньги дал — за все годы. Обещай, что кончишь. Учебу — для полной ясности уточнил.

Я слово сдержал. Хотя его денег только на два года хватило. Почему-то было важно старичку-паучку, чтобы мальчик его, ласковый, голенький и любимый, неучем не остался.

Вот. Несколько дней не приходил. К тому же по-серьезному девицу завел. Знал о ней и одобрял. Деньги давал на подарки и на цветы. Их бабы любят. Наши игры само собой продолжались.

Вот. Прихожу. Звоню. Не открывает. Дверь напротив открылась. Соседка. Наверняка о нас с дедом догадывалась. Однако молчала. Не сплетничала. Вчера похоронили. Обухом по голове. Как могилу найти? Не знает. У детей не спросила. Ей ни к чему. Самой скоро по тому же адресу отправляться.

Узнал в конторе. За бабки. Ходил раз в год. Памятник дешевенький, однако, поставили. Потом вовсе забыли.

Я и смотрю. Дерево посадил. Огромное выросло. Во весь рост, на который рябина способна. Цветочки весной.

Кто после меня за ней будет смотреть? А за моей? Ну, это неважно.

Я долго везде нового деда искал. Старичка-паучка. То ли сидели по углам, нос высунуть опасались. То ли мой, вообще, в единичном экземпляре на земле обретался.

Не знаю. Не нашел. Может, плохо искал. Теперь это неважно.

Черт! С кем это я говорю? Того, соседа могильного, которого встретил случайно, давно след уж простыл.

Ну да. Совсем сдурел. До говоренья с самим собой старый дурак докатился.

Внуки далеко. Кому «Муху-Цокотуху» бы почитать?

А Лермонтова, того, не слишком печатного, парнишечке голому. Сперва, конечно, малофьей перепачкавшись. Вот это хотя бы.

Знай: когда рука Господня

Разразится над тобой,

Все, которых ты сегодня

Зришь у ног своих с мольбой,

Сладкой влагой поцелуя

Не уймут тоску твою,

Хоть тогда за кончик х*я

Ты бы отдал жизнь свою.

Я и на кладбище, если, оглядевшись, вижу, что никого, это тихонько читаю.

Вместо молитвы. Он не молился. И я не умею. А молча стоять, вроде бы недостаточно.

Впрочем, и это неважно.