Боксёрский клуб и испорченные перчатки (глава 1) aka Инцест клуб

Часть 1

Старенький спортивный клуб находился в спальном районе с незапамятных времён. Пятиэтажка- хрущёвка, первый этаж которой когда-то переделали под спортивный, и с тех пор тут мало что менялось. Вывеска над входом выцвела, краска облупилась, но внутри всегда пахло потом, кожей и железом.

На первом этаже была боксёрская секция. Настоящий зал, с рингом посередине, с тяжёлыми мешками по углам. Раздевалка там была тесная, на один шкафчик больше не впихнуть, и душевая - три лейки, вечно забитый слив и запах сырости, который не выветривался никогда. Но боксёры гордились этим. Говорили: "Настоящий зал должен вонять потом, а не освежителями".

Под ними, в полуподвале, размещалась обычная качалка, туда вели бетонные ступеньки. Там стояли гантели, штанги, тренажёры ещё советских времён, которые никто не мог сломать, потому что они были сделаны по мужицки. В качалке тоже была своя раздевалка - ещё теснее, чем у боксёров, и душ там отсутствовал как класс. Пара умывальников с холодной водой - вот и все удобства.

И это было главной причиной негласного конфликта. Потому что пацаны из качалки, понятное дело, после тренировки хотели помыться. А душевая была только у боксёров. И боксёры, скрепя сердце, разрешали соседям пользоваться ею. Но с условием: быстро, не насорить и не отсвечивать.

- Опять эти качки наши лейки заняли, - ворчал кто-нибудь из боксёров, слыша шум воды за стенкой.

- Пусть моются, жалко, что ли? - лениво отзывался другой. - Все равно свои деньги платят, не халявщики.

Но ворчали скорее для порядку. По-настоящему никто не злился. Просто между этажами всегда было лёгкое, почти дружеское соперничество. Кто сильнее? Кто выносливее? Боксёры дразнили качков "тупыми мясо заводами", качки обзывали боксёров "битыми грушами". Когда их пути пересекались в коридоре или на улице, обязательно находился повод подколоть:

- Че, штангист, бицепс скоро в дверь не пролезет?

- А ты, нокаутёр, давно в зеркало на морду лица смотрел?

Никакой серьёзной вражды не было. Так, понты, спортсменская молодёжь. Парни как парни. Но была одна деталь, о которой никто не говорил вслух. Душевая у боксёров была общей. И когда парни из качалки поднимались мыться, они оказывались в чужом пространстве. Среди чужих полотенец, чужих бритвенных станков, чужих шкафчиков, из которых торчали чьи-то носки или бинты. Пахло там по-другому. И мысли, когда ты стоишь голый под тёплой водой на чужой территории, приходили в голову разные.

Саня появился в этом клубе давно. Привёл старший брат, чтобы хоть чем-то занять младшего, чтоб по дворам не шастал. И затянуло. Сначала просто нравилось таскать железо, смотреть, как тело меняется, как появляются мышцы там, где раньше были кости и прыщи. Потом понравилось быть сильнее других. Потом - быть среди своих.

Сейчас ему 21. Он работает на складе, учится заочно на какого-то логиста (мать заставила, сказала "без корочки сейчас никуда") и три раза в неделю приходит сюда, в подвал, где пахнет старым железом и чужим потом. Здесь у него своя компания: Леха, с которым они жмут в паре, Костян, вечно орущий музыку из колонки, и ещё пара таких же, кто приходит не столько за результатом, сколько за движением.

Саня не злой. Но дерзкий. Язык у него подвешен так, что может и подколоть, и послать, и вроде по-доброму, а вроде и обидно. В качалке его любят за то, что он никогда не ноет, всегда подстрахует, если штанга жмёт, и может рассмешить, когда подход не идёт.

- Саня, ты сегодня в жиме сколько?

- Сто двадцать. Если не задавит, конечно.

- А если задавит?

- Значит, так надо.

Но есть в нем одна странность, о которой никто не знает. Даже он сам в ней себе не признается. Его тянет наверх. К боксёрам. Не то чтобы он хотел с ними дружить или драться на ринге. Не то чтобы ему было интересно их слушать или спорить о том, кто круче. Хотя спорить он любил, чисто для поддержания марки. Но была в этом "верхе" какая-то другая атмосфера. Чужая. А чужие всегда притягивают больше, чем свои.

Они слушают другую музыку, смеются по-другому, пахнут по-другому. Даже полотенца у них висят как-то иначе - не в кучу, а на каждом крючке своё, ровненько. И ещё у них есть душ.

Саня ходил мыться к боксёрам, как и все. Сначала стеснялся, старался быстрее, чтоб не мешать. Потом привык. Потом начал замечать, что ему нравится оставаться там одному. Не специально. Так совпадало. То он дольше всех тянул последний подход, то его пацаны уходили пораньше, а он ещё доделывал. И когда он поднимался наверх, в боксёрскую раздевалку, там уже было пусто. Тренировка у них заканчивалась раньше, они мылись и уходили. И тогда Саня оставался один.

Он раздевался медленно. Не торопился. Вешал свои вещи на чужой крючок, проходил в душевую, включал воду. Стоял под тёплыми струями, закрыв глаза, и слушал, как капает с потолка. В такие минуты в голову лезло всякое. Например, чьи это трусы висят на батарее? И почему они такие маленькие? У боксёров что, все такие узкобёдрые? Или это специально, чтоб не мешали на ринге? Или чей это станок в стакане? Паши? Серого? Ильи? Интересно, Илья вообще бреется или у него ещё пушок только? Саня тряс головой, отгоняя мысли. Намыливал себя мочалкой, смывал, выключал воду. Выходил в раздевалку, вытирался, одевался. И уходил.

Тренировка в качалке закончилась поздно. Леха с Костяном уже оделись, хлопали друг друга полотенцами, ржали над каким-то видео в телефоне.

- Саня, ты идёшь?

- Идите. Я наверх, помоюсь.

- Смотри, чтоб боксёры тебя там не зацапали.

- Пусть только сунутся.

Он подождал, пока стихнут шаги по лестнице, и только тогда поднялся. Наверху было темно. В зале с рингом горел только аварийный свет от вывески снаружи - тусклые полосы на полу, тени от канатов на стенах. Саня прошёл в раздевалку. Тусклая лампа под потолком, в раздевалке бардак: чьи-то бинты на полу, кроссовки с носками под скамейкой, на батарее сохнет футболка. Запах - смесь пота, кожи и стирального порошка.

Саня разделся. Не спеша. Повесил шорты и майку на свободный крючок, взял свой гель для душа и пошёл в душевую. Он встал под тёплую воду, закрыл глаза. Минут пять стоял просто так, давая воде стекать по спине, по плечам. Потом намылился, смыл, выключил.

Вышел в раздевалку мокрый, с полотенцем на бёдрах, отжимая волосы рукой. Лампа под потолком мигала, когда он вышел. Сначала он ничего не видел - в глазах ещё стоял пар от горячей воды. Протёр лицо ладонью, откинул мокрые волосы назад и увидел. На скамейке, прямо напротив, лежали перчатки. Не одна, как в прошлый раз, а целая пара. Старые, потёртые, с развязанными шнурками, валялись как попало - одна на боку, вторая съехала почти на пол. Коричневая кожа в царапинах, на сгибах потёртости до белого. Внутри у обеих - чернота.

Перчатки лежали и будто ждали. Просто кусок кожи, просто чужой спортивный инвентарь, забытый после тренировки. Ничего особенного.

Саня стоял и смотрел на перчатки. Просто стоял, мокрый, в одном полотенце, и не мог оторвать взгляд от этих двух кожаных тварей, раскрывших чёрные пасти на скамейке. В раздевалке было тихо. Только капало где-то в душевой и гудела старая лампа под потолком. Он сделал шаг вперёд. Теперь он стоял прямо перед скамейкой. Перчатки лежали в полуметре от него. Можно протянуть руку и дотронуться.

Он провёл языком по губам и вдруг понял, что дышит часто, как после становой тяги. И ещё понял другое - то, что творится под полотенцем. Член вставал. Медленно, тяжело, набухая с каждой секундой, и Саня ничего не мог с этим поделать. Край полотенца начал приподниматься, ткань натянулась.

- Твою мать... - выдохнул он одними губами.

Голова говорила: уходи. Сейчас же. Одевайся и вали, пока никто не пришёл. А тело не слушалось. Ноги будто приросли к полу, взгляд приклеился к перчаткам, а между ног разгоралось жаром, твердело, наливалось так, что в глазах темнело.

Часть 2

Он взял перчатку. Тяжёлая, настоящая боксёрская, не какая-нибудь дешёвка для фитнеса. Кожа на сгибах потёрта, шнурки болтаются, внутри - темнота. Саня поднёс её к лицу, запах ударил сразу - резкий, мужской пот, въевшийся в подкладку за месяцы тренировок. Но не противный. Что-то в этом запахе было такое, от чего внутри все сжалось, а член дёрнулся снова, сильнее. Он сунул нос внутрь, туда, где темно. Вдохнул глубоко, почти зажмурившись. Пахло кожей, потом, железом - может, от бинтов, может, от крови с ринга. И ещё чем-то неуловимо чужим, личным, тем, что принадлежало тому, кто эти перчатки носил.

Саня выдохнул со свистом. В голове шумело. Он отложил первую, взял вторую. Такая же потёртая, старая, но все ещё крепкая. Понюхал и эту - тот же запах, но свой, другой оттенок. Может, левая рука. Может, другой хозяин. Оглянулся на дверь - тихо, никого. Тогда он сунул руку в перчатку. Пальцы вошли в темноту, и его передёрнуло. Внутри было тепло, влажно и мягко - подкладка хранила форму чужой ладони, чужой пот впитался в ткань, чужие пальцы продавили эти углубления сотни раз. Саня пошевелил пальцами - перчатка сидела плотно, будто своя. Чужая рука, ставшая на время его рукой. Он сжал кулак внутри. Кожа натянулась на сгибах. Красиво. Вторую перчатку он надел не думая. Просто сунул левую руку в левую перчатку, и вот уже обе руки в чужих перчатках, чужая кожа облегает его пальцы, чужой запах обволакивает, чужое тепло передаётся его коже. Саня поднял руки, сжал кулаки, разжал. Посмотрел на них. В этих перчатках он был похож на них. На боксёров. Член под полотенцем стоял так, что больно. Край ткани сполз, открывая низ живота и начало ствола - красного, набухшего, с бьющейся жилкой. Саня посмотрел вниз, потом снова на перчатки, потом на дверь. Тишина. Он медленно поднёс перчатку к лицу. Вдохнул ещё раз, глубоко, носом, чуть не застонав от того, как этот запах ударил в пах.

Саня стоял посреди пустой раздевалки, руки в чужих перчатках, и смотрел, как край полотенца медленно сползает с бедра. Член торчал вверх, упираясь головкой в мокрую ткань, и с каждой секундой становилось только хуже. Мысль пришла не сразу. Сначала просто жар разливался по телу, от живота вниз, от перчаток - в пальцы, от запаха - в голову. А потом он посмотрел на перчатку на правой руке, сжал кулак, разжал. Чёрная дыра внутри, куда только что входила чужая рука, теперь ждала. Саня сглотнул. Горло пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

- Да ну нахуй... - прошептал он сам себе, но руки уже двигались.

Он сдёрнул полотенце. Бросил на скамейку рядом. Молодой член выскочил наружу - красный, набухший, с блестящей головкой, мокрой от смазки. Встал ровно вверх, чуть подрагивая, яйца под ним поджались, налились тяжестью. Саня посмотрел на себя, потом на перчатки, которые были в его руках. Потом снял перчатку с правой, а через мгновение с левой, и положил их рядом.

Две тёмные норы. Он выбрал ту, что понравилась больше. Которая пахла резче, чужаком, потом, залом. Поднёс к лицу, вдохнул глубоко, чуть не закатив глаза. Член дёрнулся, с головки сорвалась прозрачная капля и упала на пол. Саня сел на скамейку и раздвинул ноги. Взял перчатку в руку, растянул край большими пальцами, заглянул внутрь. Темнота. Мягкая, тёплая, влажная подкладка, хранящая форму чужой ладони. Он приставил головку к краю. Член дёрнулся, будто узнал, что сейчас будет. Саня облизнул губы, прикусил нижнюю, нажал.

Головка вошла. Мягко, тепло, тесно. Подкладка обхватила её, прижалась, впитала смазку. Саня выдохнул сквозь зубы - гортанно, хрипло. Он толкнул дальше. Перчатка натягивалась, принимая его плоть, растягиваясь там, где обычно была чужая рука. Член входил глубже, упираясь в узкое пространство пальцев, в те места, куда тысячу раз упирались чужие костяшки.

- Оххуеть... - выдохнул Саня.

Он зажмурился и толкнулся ещё. Перчатка сидела плотно, горячо, влажно. Он представил, чья это рука. Паши? Серого? Может, Ильи, этого тихого, с внимательными глазами?

Член дёрнулся внутри, наливаясь ещё сильнее. Саня начал двигать бёдрами. Медленно сначала, привыкая к ощущению - как чужой пот впитывается в его ствол, как подкладка елозит по коже, как тесно, влажно и грязно внутри этой старой кожи.

- Ёб твою мать... - шептал он в такт движениям. - Ёб... ёб...

Перчатка ходила ходуном в его руке, насаживаясь на член. Саня сжимал её снаружи, чувствуя, как его собственный ствол двигается внутри, как головка упирается в кончики пальцев, раздвигая подкладку. Он открыл глаза, посмотрел вниз. Член входит в перчатку, выходит, входит снова, блестящий от смазки, тёмная кожа вокруг него ходит туда-сюда. Картинка была такая порочная, что Саня застонал в голос.

- Да... сука... да...

В раздевалке тихо, только его хриплое дыхание и шлепки - влажные, чавкающие, когда член до конца входит в узкое нутро перчатки. Саня представил, что это не перчатка. Что это Паша сидит перед ним на корточках и сам насаживается ртом. Или Серый. Или этот Илья смотрит своими глазищами и ждёт. От этой мысли член стал каменным. Он задвигал бёдрами быстрее, яростнее, сжимая перчатку так, будто душил кого-то. Внутри нарастало, подкатывало от яиц, горячей волной поднималось по стволу.

- Сейчас... ща... бля...

Он толкнулся глубоко, упираясь головкой в самый конец, и замер на секунду, чувствуя, как внутри все сжимается, пульсирует, рвётся наружу. И кончил. Сперма выплеснулась горячо, сильно, прямо в нутро перчатки. Саня дёрнулся раз, другой, третий, зажмурившись и стиснув зубы, чувствуя, как заполняет чужую вещь своим семенем. Толчками, долго, пока не кончилось всё до последней капли. Он открыл глаза. Дышал тяжело, часто, грудью, будто только что пробежал километр. Саня сидел на скамейке, тяжело дыша. Перчатка в руке была тёплая, влажная, с белой каплей, выползающей наружу.

Он посмотрел на неё, потом на вторую, что валялась рядом. Достал член - тот сразу обмяк, мокрый, липкий от смазки и спермы. Провёл рукой, вытер об полотенце. Надо было вставать. Одеваться. Валить.

Он сунул перчатку обратно на скамейку - туда, где лежала вторая. Как было. Почти как было. Перевернул её так, чтоб белое не бросалось в глаза. Вытер руки о край скамейки. Встал. Полотенце на бедра, потом шорты, майка, носки. Кроссовки зашнуровал наспех - криво, один узел слабый. Огляделся. Вроде всё. Рюкзак, телефон, ключи. И быстро к двери, почти бегом. Гель остался стоять на скамейке. Рядом с перчатками. Яркий яблочный флакон, дешёвый, его среди боксёрских вещей видно за километр.

Саня вышел из раздевалки, быстро прошёл через тёмный зал с рингом, толкнул дверь на лестницу. Спускаться не стал - вышел сразу на улицу через первый этаж. Дверь хлопнула за спиной. На улице темно, фонари горят через один, в спальнике тихо. Он зашагал к своему дому - быстро, почти бегом, не оглядываясь.

На следующий день в раздевалке боксёров было шумно - человек шесть толкались, переодевались, бинтовали руки. Пахло потом, мазями и старыми бинтами. Паша сидел на скамейке, наматывал бинты, когда его взгляд упал на перчатки, они были его. Старые, потёртые, любимые. Вчера оставил сохнуть - специально положил на видное место, чтоб не забыть сегодня.

Паше было 22. Среднего роста, жилистый, с сухими мышцами, которые режутся даже под футболкой. Грудная клетка широкая, таз узкий - классическая боксёрская фигура. Руки всегда в бинтах или с разбитыми костяшками, взгляд горячий, вспыльчивый - искал повода завестись. Для него бокс был не просто спортом, а смыслом - и чужаков на своей территории он ненавидел лютой ненавистью.

Паша взял перчатку со скамейки и сразу почувствовал - не то. Внутри влажно, хотя сохла она весь вечер и всю ночь.

- Чё за херня... - пробормотал он, заглядывая внутрь.

На подкладке блестело. Мокрое, липкое. Он понюхал - какой-то странный запах, химический, сладковатый.

- Слынь, глянь, - позвал он Серого. - Кто-то гель для душа сюда налил, что ли?

Серый подошёл, заглянул, понюхал. Поморщился.

Серому было 25. Выше Паши, плотнее, но без лишней массы - скорее мощный, чем накачанный. Бритая голова блестит под лампами, шея толстая, бычья, плечи слегка покатые, но под ними чувствуется сила, которая не выпячивается, но всегда рядом. Говорил он спокойно, с ленцой даже, но так, что слушались беспрекословно - не потому что боялись, а потому что знали: если Серый сказал, значит так надо.

- Не похоже на гель. Гель жидкий и пахучий, а это...

Часть 3 (последняя)

Илья сидел на скамейке напротив и молча наблюдал. Взгляд скользнул по перчатке, потом по скамейке - и упёрся в яркий флакон, стоящий у стены.

Илье было 18, самый молодой в их компании. Худощавый, мышечное тело ещё не окрепло до конца, но в движениях уже чувствовалась боксёрская координация - лёгкий, быстрый, ловкий. Он умел ждать, умел замечать детали и делал выводы раньше, чем остальные успевали задать вопросы.

- А это чьё? - спросил он тихо.

Все посмотрели на флакон. Дешёвый, яблочный, из супермаркета. Никто из боксёров таким не мылся. Паша взял гель, покрутил в руках.

- Не наше.

Паша вертел гель в руках, смотрел на перчатку, потом снова на гель. Что-то не сходилось.

- Дай сюда, - сказал Серый и забрал у него перчатку.

Он сунул нос внутрь, вдохнул глубоко, задержал дыхание. Потом выдохнул и посмотрел на Пашу.

- Нюхай сам.

Паша взял перчатку. Поднёс к лицу. Втянул носом воздух. Сначала тот же сладковатый запах. Но теперь, когда знал про гель, присмотрелся. Принюхался ещё раз, глубже. И его перекосило.

- Слышь... - протянул он. - Это конча.

В раздевалке стало тихо. Остальные парни замерли, прислушиваясь. Паша побелел от злости. Сжал перчатку так, что кожа затрещала.

- Кто-то в мои перчатки дрочил. В мою перчатку кончил, сука.

Серый положил руку Паше на плечо:

- Спокойно. Разберемся.

Паша дёрнулся, но сдержался. Только прорычал:

- Найду - убью.

После тренировки боксёры собрались в раздевалке. Паша сидел злой, молчал. Серый положил перед всеми флакон с гелем.

- Смотрите, - сказал он. - Кто-то из своих таким не пользуется? Я у наших спрашивал - никто не брал.

Илья поднял голову:

- Может, из качалки кто поднимался? Они же иногда моются здесь.

- Точно, - кивнул Серый. - Надо узнать, у кого тренировка была вечером вчера.

Паша сжал кулаки:

- Я хочу знать, кто это был. Вчера и сегодня мои перчатки трогал. Я найду этого пидора.

- Найдёшь, - Серый говорил спокойно. - Но без шума. Сначала узнаем.

Боксёры поспрашивали своих. Кто вчера был, кто позавчера, кто видел чужих в раздевалке. Оказалось, что пацаны из качалки постоянно шастают в душ - ни для кого не секрет.

- Вчера вечером кто-то из них точно поднимался, - сказал один из боксёров. - Я когда уходил, слышал, как там вода шумела.

- Кто именно?

- Не видел. Но слышал, что после качалки остался кто-то один. Их там компания, человек пять, вечно вместе. Может, кто-то из них.

Серый кивнул.

- Значит, идём вниз. Спросим.

Втроём - Серый, Паша, Илья - спустились в полуподвал. Там грохотало железо, пахло потом, орала музыка из колонки. Человек пять пацанов тягали штанги, не обращая внимания на вошедших. Серый подошёл к ближайшему - Лехе, который жал на скамье.

- Братан, тормозни на минуту.

Леха выдохнул, поставил гриф на стойки, сел.

- Чё надо?

Серый показал гель:

- Ваше? В нашей душевой нашли. Кто-то из ваших забыл вчера или позавчера.

Леха посмотрел на флакон, пожал плечами:

- Не моё. Эй, пацаны! Гель ничей?

Несколько человек подошли, посмотрели, покачали головами. Кто-то крикнул:

- Санькино, наверно. Он вечно с такой хернёй ходит.

- А где Саня? - спросил Илья тихо.

- Сегодня не приходил. У него выходной, наверно. Или прогуливает.

Серый переглянулся с Пашей.

- А вчера он был? Позавчера?

Леха кивнул:

- Был. Он вообще каждый день таскается. Вчера после всех в душ пошёл, мы ушли, а он остался. А чё такое?

Серый спрятал гель в карман.

- Ничего. Передайте Сане, что гель у нас. Пусть поднимется, заберёт.

На следующий день Саня пришёл в качалку как ни в чем не бывало. Поздоровался с пацанами, перекинулся парой фраз, начал разминаться. Леха подошёл, хлопнул по плечу:

- Слынь, тебя боксёры искали. Гель твой нашли, наверху. Сказали зайти забрать.

Саня замер на секунду. Внутри все дёрнулось, но лицо осталось спокойным.

- А, ну да. Забыл там на днях. Зайду потом.

Он оттягивал сколько мог. Сделал подход, потом ещё один. Но понимал - надо идти. Поднялся наверх. В раздевалке боксёров было тихо. Серый сидел на скамейке один, листал телефон. Увидел Саню, кивнул на скамейку рядом.

- Проходи, садись.

Саня сел. Старался дышать ровно. Серый достал из-под скамейки гель, протянул.

- Забыл?

- Ага. Спасибо.

Саня взял флакон, поднялся.

- Ну, я пойду.

Серый кивнул. Спокойно так, будто ничего не случилось.

- Давай. В следующий раз за вещами своими следи.

Саня вышел. На лестнице выдохнул. Вроде пронесло. А Серый проводил его взглядом и набрал сообщение Паше: "Приходил. Забрал. Это он".

Вечером, после тренировки, когда все разошлись, трое остались в раздевалке. Серый закрыл дверь, сел напротив Паши и Ильи.

- Ну чё, - начал Паша, сжимая кулаки. - Это он. Я говорил. Давайте уже решать, когда и где.

- Спокойно, - осадил его Серый. - Никуда он не денется.

- Чего спокойно? Он в мою перчатку дрочил! Кончил туда! Я хочу ему морду набить.

- Набьёшь, - Серый говорил ровно, без эмоций. - Но не сейчас. И не так, чтоб весь клуб знал.

Илья молчал, но слушал внимательно. Серый продолжил:

- Если мы сейчас устроим шум, пойдут разборки между этажами. Их пацаны впрягутся за своего, наши - за нас. Будет замес. Оно тебе надо?

Паша дёрнул плечом:

- А что предлагаешь? Простить?

- Не простить. Наказать. Но тихо. Чтоб он понял и чтоб другим неповадно было.

Паша уставился на него:

- И как?

Серый посмотрел на Илью, потом снова на Пашу:

- Для начала - выяснить, когда он остаётся один. Он же вечно последним моется? Значит, привычка. Будем знать расписание - будем знать, когда его брать.

Паша немного остыл, но злость все ещё читалась в глазах.

- А дальше?

- Дальше придумаем. Главное - без лишних ушей и глаз. У нас свой зал, свои правила. Разберёмся по-свойски.

Илья кивнул:

- Я могу последить. Посмотреть, во сколько он приходит, во сколько уходит.

Серый кивнул:

- Вот и занимайся. А ты, - он посмотрел на Пашу, - готовься. Но руки распускать пока не надо. Всему своё время.

Паша выдохнул сквозь зубы, но кивнул:

- Ладно. Но я первый буду его иметь, когда поймаем.

Илья несколько дней просто наблюдал. Не напряжно, как бы между делом. Спускался в качалку, крутился рядом, делал вид, что шнурки завязывает или в телефоне зависал. Саня был предсказуемым. Приходил примерно в одно время. Тренировался часа полтора-два. И почти всегда уходил последним - его пацаны разбегались, а он задерживался, доделывал подходы, потом поднимался в душ.

Илья записывал в телефоне: время прихода, время ухода, сколько один в душевой. Через неделю у него была полная картина.

- Он всегда моется один, - доложил Илья Серому и Паше. - Уходит примерно в 20:45-21:00. В это время наверху уже никого, наши тренировки заканчиваются раньше. Идеальный момент.

Паша слушал и кулаки сжимал:

- Значит, в ближайший вечер берём.

- Погоди, - осадил Серый. - Надо решить, как именно брать. И что с ним делать.

Серый разложил на скамейке вещи, будто карты раскладывал.

- Смотрите. Мы знаем, когда он поднимается. Значит, мы можем быть там заранее. Не светиться, сидеть тихо. Когда он зайдёт в душ - ждём, пока выйдет.

- А если услышит нас? - спросил Паша.

- Не услышит. В душе вода шумит. Он расслабленный, никого не ждёт. Выходит - а мы тут.

Паша кивнул, уже представляя.

- А дальше?

- Дальше - не бить. - Серый посмотрел на него жёстко. - Слышишь? Никакой драки. Мы не мусора и не гопники. Мы спортсмены.

- А что тогда? - Паша аж подался вперёд.

Серый усмехнулся:

- Унизить. Чтоб запомнил на всю жизнь. Чтоб сам потом боялся в нашу сторону смотреть.

Он помолчал, потом добавил:

- У нас ринг есть. Канаты. Верёвки найдутся. Представь: голый, привязанный к углам, как звезда. И все его художества - вот они, перед глазами.

Илья хмыкнул. Паша задумался, потом улыбнулся - зло, предвкушающе.

- А перчатки? - спросил он. - Мои перчатки?

- Наденем ему на руки. Пусть знает, чем они пахнут изнутри.

Паша довольно кивнул:

- Я сам их на него натяну. В самые его ручонки.

Серый подвёл черту:

- Значит, послезавтра. Илья - смотришь, чтоб точно один был. Паша - готовь верёвки. И молчок. Никому ни слова. Только мы трое.

Они разошлись. В раздевалке снова стало тихо.

страницы [1] [2] [3]