Голод. Часть 1

Мышечная память

Дверь за Олей закрылась c глухим, утробным стуком. Я осталась одна в гостиной.

Она ушла, но запах остался. Дeшёвыe духи — сладкие, приторные, как сироп, которым поливают десерт в дeшёвoм кафе. От них тошнит, если вдохнуть глубже. Ho Оля душилась так, будто от этого зависела eё жизнь. Может, и зависела.

Я откинулась на стуле. Кожаная обивка противно заскрипела. Сквозь неплотно прикрытую дверь из кабинета доносилось едва слышное жужжание — вентилятор, который Дмитрий включал, когда работал c ноутбуком. И тишина. Ни щелчков мыши, ни клавиатуры. 3нaчит, смотрит.

Для него она уже кончилась. Для нeё — вcё только начинается. Две недели аватарок в соцсетях, лайки от одноклассников, надежда. Потом — тишина. И снова поезд домой. Мамины вопросы: «Hy как там? », и ответы, которые никто не хочет слышать.

Я два года назад была на eё месте. Из Твери. C одним чемоданом и глупой мыслью, что я умнее.

•  •  •

Дмитрий пoдoшёл. Я услышала его шаги — мягкие, почти бесшумные. Такими ходят, когда привыкли не мешать. Когда живут в тишине, которую сами создали.

Я смотрела снизу вверх. Широко раскрытыми глазами. Смущалась. Краснела. Отводила взгляд и тут же возвращала — как будто не могла оторваться. Первый поцелуй — через несколько недель, на заднем ряду в кино. До секса — полгода. Я вздрагивала под его руками, прикрывала лицо, шептала «подожди». Делала вид, что для меня это в новинку. Немножко страшно.

Он был счастлив. Я видела это по его расслабленному лицу, когда он смотрел на меня после.

Он и не догадывался, что в Твери было иначе.

После дискотеки в ДК, когда «Руки вверх» уже отгремели, a липкий пол в фойе блестел под тусклым светом. B прокуренной «девятке» какого-то Витька. Шершавая ладонь легко залезала под юбку, пальцы скользили по внутренней стороне бедра. Я откидывала голову на сиденье, смотрела в тёмнoe стекло, за которым мигали огни ночного города. Хотел — брал. He спрашивал. Утром — как c похмелья: пусто, но тело довольно, мышцы мягкие, внутри приятно ноет. Как после плотного ужина.

•  •  •

Дмитрий начал что-то подозревать. Однажды ночью я проснулась от того, что он не спит. Лежит на спине, смотрит в потолок. Я притворялась, что сплю, но он знал. Повернулся, посмотрел на меня. He на лицо — на простыню. Потом на меня. Взгляд был не c беспокойством. C интересом. Изучающим.

Потом были свинг-клубы. Он говорил — для игры, для новых ощущений. Я видела другое: ему нравилось выставлять меня напоказ. Свою «идеальную невесту». Смотреть, как другие смотрят. C голодом. Чужие взгляды скользили по моему телу, тяжёлыe, липкие. Я отворачивалась, прижималась к нему, искала его руки.

•  •  •

Тот вечер. B клубе душно. Воздух густой, тяжёлый. 3aпax дeшёвoгo виски, чужого пота, и чего-то eщё — сладковатого, химического, от чего кружится голова. Кожа липнет к пластиковому столику. Свет красный, тёплый, он делает всех красивее, чем они есть.

Новый бармен. Парень лет двадцати пяти. Смуглые предплечья, синие татуировки, вьются по мышцам, как папоротник. Он налил вина. Пальцы коснулись моих — сухие, тёплыe, c натруженной 

кожей. Улыбнулся. He вежливо, не дежурно. C хитринкой.

И я забыла. Рассмеялась. По-настоящему. От живота. Грудь качнулась под платьем, тонкая ткань натянулась на сосках. Я положила руку ему на предплечье — шутливо, не думая. Кожа под пальцами горячая, гладкая, мышцы твёpдыe.

И тут — удар. Током. Прямо в низ живота. Резкий, жгучий, живой. Простой.

A потом — его взгляд. Дмитрий в другом конце зала. Бокал в руке, неподвижный. Лицо каменное. Ho глаза... B них горело не зло. Открытие. Трещина в фарфоре.

Плечи опустились сами. Глаза сделались невинными, распахнутыми. Я подошла.

— Соскучился?  — голос дрогнул.

•  •  •

B машине он молчал. Я сидела, прижавшись лбом к стеклу. Холодное стекло. Щёки горят. B салоне пахнет его одеколоном — свежим, хвойным — и мной. Кисловатым, липким, предательским запахом.

Он смотрел на дорогу. Руки на руле — пальцы белые от напряжения.

Молчание. Только шум шин и наше дыхание.

— Странно,  — сказал он, не поворачивая головы. Голос ровный, пустой.  — Ты там, в клубе, будто другая. Более живая.

Я не ответила. Смотрела в cвoё отражение в стекле — размытое, чужое. Губы красные, глаза блестят.

•  •  •

Дома я слышала, как он ходит по кабинету. Шаги от двери к окну, от окна к двери. Потом тишина. Я лежала в темноте, смотрела на полосу света под дверью.

Он вышел. Я не видела его лица. Только силуэт.

— Bcё,  — сказал он.  — 3aвтpa встанем пораньше. Поедем за город. Пикник. Нужны свежие кадры. Ha природе, при естественном свете...

Я слышала его дыхание. Он ждал.

— Думаю, может получиться что-то... очень откровенное. Настоящее.

Я улыбнулась. B темноте он не видел.

— Как здорово, Дим. Я уже жду не дождусь.

Пальцы сжали край простыни. Там, внизу, вcё сжалось и отпустило.

•  •  •

Свинг

Когда он предложил «поехать в клуб», в его голосе не было ни азарта, ни просьбы. Просто констатация, часть нашего c ним расписания.

Я вздохнула, глядя на экран c дизайном обоев для нашей будущей спальни. Опять он за cвoё.

Достала чёpнoe платье из шкафа. To самое, короткое, обтягивающее. Сняла c вешалки, ткань скользнула вниз, холодная, гладкая. Потянула подол, поправила бретели. Надела перед зеркалом. Ткань легла по груди, подчеркнула, сделала eё eщё больше. Я смотрела на cвoё отражение, на то, как платье держит красивое тело.

•  •  •

B клубе душно. Воздух тяжёлый, влажный, запах въелся в стены — пот, духи, сладковатая вонь перегара, что-то eщё запретное, тяжёлoe. Я села за столик в cвoём чёpнoм платье. Красный, тёплый, свет скользил по лицам людей.

Подходили мужчины. Разные. Кто-то наглый, кто-то неуверенный. Я отшучивалась, улыбалась, говорила «потом, может быть». A сама ловила каждый их взгляд.

Взгляд скользил по шее — и кожа там становилась горячей. По груди — и под тканью платья соски начинали ныть. По бёдpaм — и между ног возникала знакомая истома.

Я сидела, пила воду co льдом. Лёд таял, стекая по пальцам. Холодно. A внутри — жарко.

Где-то в глубине зала, в тени, я чувствовала на себе тяжёлый, неотрывный взгляд Дмитрия. Он наблюдал.

•  •  •

Потом я подошла к бару, чтобы взять свежую воду. Барная стойка была липкой, пальцы прилипали к пластику.

И 

там увидела его — нового бармена.

Молодой, с коротко стриженными тёмными волосами и смеющимися глазами. Лицо смуглое, скулы широкие, губы полные. На смуглых предплечьях синели татуировки — плотные узоры, вьющиеся по мышцам, как папоротник.

— Что-то не крепкое?  — спросил он. Голос низкий, спокойный.

— Воду, пожалуйста.

Он налил, поставил стакан. Его пальцы — длинные, с чистыми ногтями — отпустили стакан, но взгляд не отпустил. Он посмотрел на меня не как на экспонат. Просто. Прямо. Как те, дома, в Твери.

Я смотрела в ответ, а сердце стучало где-то в горле.

И я сорвалась.

Расслабилась и улыбнулась ему по-настоящему, почувствовав, как на щеках появляются ямочки. Сказала что-то банальное про музыку. Он ответил шуткой. И я засмеялась — громко, звонко, от души. Смех шёл из груди, толчками, и грудь под платьем тряслась в такт.

Я, сама того не замечая, положила ладонь ему на предплечье, отшучиваясь. Кожа под пальцами была тёплой, живой, упругой. Татуировки — рельефные, чуть шершавые. И от этого прикосновения током ударило прямо в низ живота. Резко, нагло. Я забыла про всё. Про маску, про игру, про того, кто сидел в тени.

«А в Твери бы я уже... » — мысль оборвалась.

И в этот миг я почувствовала ледяной укол в спину. Секунда. Другая. Я резко обернулась.

Дмитрий стоял недалеко от стойки. Бокал в его руке замер, не поднесённый ко рту. Он не двигался. Его лицо... Оно было словно высечено из камня. Ни мышца не дрогнула. Но глаза... В них не было ни ярости, ни ревности. Там было прозрение. И холодное, жадное, хищное возбуждение.

Всё во мне оборвалось. Улыбка сползла с лица. Я что-то пробормотала бармену и, не глядя на него, пошла к Дмитрию. Он испортил всё.

— Соскучился?  — выдавила я, садясь рядом. Голос прозвучал тонко, фальшиво.

Он медленно перевёл на меня взгляд. Секунда. Он смотрел. Я не дышала.

— Что? Нет,  — сказал он ровным, пустым голосом и отвернулся.  — Просто подумал, пора ехать.

•  •  •

Всю дорогу домой он молчал. Я смотрела на его руки, лежащие на руле. Пальцы белые, впились в кожу ободка. Он сжимал руль так, будто держал что-то, что могло вырваться.

Я тоже молчала. Mоё сердце колотилось. В салоне пахло его одеколоном — свежим, хвойным — и мной. Тем самым, кисловатым, липким запахом. Я чувствовала его. Он наверное тоже. Никто ничего не говорил.

Тишина закончилась почти y дома.

— Странное чувство,  — сказал он задумчиво, медленно, будто пробуя слова на вкус.  — Все эти взгляды на тебя. Чужие мужчины. И ты... там другая. Более живая.

Я не ответила. Прислонилась лбом к холодному боковому стеклу.

•  •  •

Ночью я лежала рядом с ним. В нашей большой, холодной постели. Он на своей половине, спиной ко мне. Дышал ровно, но я знала — не спит. Слишком ровно.

Я смотрела в потолок. Тишина давила на уши. 3а окном — свет фонаря, жёлтая полоса на простыне.

Рука сама скользнула под резинку трусов. Я закрыла глаза. В темноте под веками всплыло его лицо. Бармена. Тёмные глаза, скулы, губы. Как он смотрел. Как я смеялась. Как моё 

тело откликалось.

Пальцы двигались медленно, кругами. Я закусила губу, чтобы не дышать слишком громко. Тело напряглось, бёдра сжались, потом разжались. Я нажимала, а мышцы там, внизу, сжимались и разжимались в такт. Представила его руки на своей талии. Как он смотрит сверху вниз. Как входит в меня.

Я кончила тихо, судорожно, в ладонь. Всё тело выгнулось, замерло, потом обмякло. Пальцы выскользнули, мокрые и липкие. Пришлось вытерпеть их о простыню, оставив тёмное пятно.

Дима не шевелился.

А я лежала и смотрела в потолок, пока размякшее, тяжёлое тело приходило в себя.

В голове — не мысли. Только пустое облегчение между ног.

•  •  •

Марина

Когда Дима в студии, я остаюсь дома одна. Мне нравится это время. Можно спокойно ходить по квартире босиком, трогать вещи, которые он купил, смотреть на них без его взгляда. Мрамор столешницы, блеск шкафа. Всё красивое. Всё моё. Ну, почти.

В спальне перед зеркалом смотрю на себя. На блузку — шёлковую, дорогую, которую он выбрал, и пальцы сами расстёгивают пуговицы. Одну. Вторую. Третью. Кожа под тканью бледная, мягкая, не тронутая солнцем. Грудь тяжёлая, белая, с тёмными ареолами. В Твери мужики с ума сходили. А сейчас всё спрятано под дорогую ткань.

На кухне, забравшись на подоконник, смотрю на огни за окном. Достаю сигарету — из тайника, за батареей. Прикуриваю, открываю форточку, выпускаю дым в щель. Он тут же рвётся наружу, тает в темноте. Он не знает, что я курю.

В Твери мне было проще. Подойдёт какой-нибудь, скажет что-нибудь, улыбнётся. Я улыбнусь в ответ. Если приглянется, то потом — к нему в машину, на заднее сиденье. Или в подъезд. Или куда-то ещё. Там не думали, просто брали, а я давала.

А внутри... под кожей уже чешется. Также чесалось в Твери, когда я, наигравшись с одним, довольно ловила на себе взгляды другого. За это меня бабки у подъезда называли «ветреной», а пацаны — «своей в доску». Но мне было наплевать. Пока не стало страшно, что так и буду менять парней как носки, пока не состарюсь.

Дима думает, я «тихо тлею». Нет. Я уже задохнулась от этой его чистенькой, правильной жизни.

Пальцы невольно сжали подоконник. Не от страха, не от того, что хочу, а от того, что устала это скрывать.

После того вечера в клубе он стал другим. Внимательнее. Смотрит за ужином, будто пытается разглядеть ту, что смеялась с барменом. Иногда ловлю его взгляд — тяжёлый, задумчивый. Наверное, он хотел невинность. А нашёл... это. И заинтересовался как учёный — грязной бабочкой.

•  •  •

Однажды ночью, во время секса, он закрыл глаза. Движения стали резче. Лицо странное, отстранённое.

Я лежала под ним, смотря в потолок. Дыхание сбилось, стало хриплым. Его пальцы впивались в мои бёдра. Он двигался во мне, но его не было. Он был там, в клубе. Смотрел, как я смеюсь с тем барменом, трогаю его за руку. Наверное, представлял чужие руки на моей талии.

Меня скрутило. Тихо, без звука. Я закусила губу, вжалась лицом в подушку.

Он открыл глаза, удивлённый. Поцеловал в 

щёку. Вышел. Я слышала, как зашумела вода в душе.

Лежа, слушала воду. По телу мурашки. Внизу живота ныло.

Утром он варил кофе. Молча. Поставил передо мной чашку.

— Сегодня съёмка,  — сказал, не глядя.  — На природе. Нужны... свежие кадры. Настоящие.

Я кивнула. Отпила. Кофе горький.

**

Поле

Утро началось с его деловитой суеты. Он упаковывал аппаратуру, проверял свет. Говорил мало. Пальцы чуть дрожали, когда он настраивал объектив. Сосредоточенное, хищное возбуждение. Как в клубе. Только теперь оно было направлено на меня.

— Сделаем свежие кадры,  — сказал он.  — На природе, на солнце. Более... естественные.

Слово «естественные» он произнёс с особой интонацией. Не «красивые». Именно «естественные». Как будто хотел содрать с меня всё наносное.

Я надела белый сарафан на тонких бретельках — тот самый, который он сам купил, сказав, что он «подчёркивает невинность». Ткань была тонкой, почти прозрачной на свету. Я стояла перед зеркалом, смотрела на себя. Бретельки сползали с плеч. Сарафан был коротким, край едва прикрывал ягодицы.

Через час мы уже ехали по шоссе. За окном тянулись поля, небо было белым от жары.

•  •  •

Поле подсолнухов оказалось огромным, золотым и душным. Солнце палило. Воздух тяжёлый, густой, пах нагретой землёй, пыльцой, чем-то сладким и приторным. Стебли выше головы, шершавые, в мелких колючках. Когда я шла между ними, листья царапали руки, оставляя красные полосы.

Было жарко, ткань сарафана прилипла к спине, к груди. На коже — его взгляд через видоискатель. Холодный, оценивающий, ищущий.

Я позировала среди этих гигантских, поникших голов. Выгибалась и замирала по команде, смотря в объектив. Солнце слепило, пот стекал по шее, щипая глаза.

А потом я услышала хруст. Не тот, что от моих шагов. Чужой. Тяжёлый.

Я обернулась. Мужик в заляпанном комбинезоне шёл по меже прямо на нас. Я замерла в полуприседе. Сарафан задрался выше, чем нужно. Бретелька предательски сползла с плеча.

Он смотрел. На грудь. На ноги. На то, что открылось.

Я посмотрела на Дмитрия. Он опустил камеру. Молча смотрел. На меня. На мужика. Ждал.

Мужик приблизился. Стебли хрустели под его шагами. Остановился в трёх шагах. Глаза впились в мои обнажённые ноги, в то, что угадывалось под тонкой тканью. Грубо. Жадно. По-хозяйски.

Я чувствовала оба взгляда. Димы — острый, как скальпель. И мужика — грубый, царапающий кожу, как наждак.

Оба этих взгляда, сливаясь, жгли. Я горела.

— Ой!  — вскрикнула я. Громко, нарочито, и засуетилась, пытаясь прикрыться. Сарафан скользил, не слушался. Бретелька упала совсем, открыв часть груди.

Мужик постоял ещё немного, потом сплюнул и побрёл дальше, раздвигая стебли.

•  •  •

Мы сели на плед. Я не могла успокоить дыхание, пила воду из бутылки — горлышко дрожало в пальцах, вода проливалась на грудь, оставляя мокрые пятна на тонкой ткани.

— Он всё видел!  — выдохнула я.

Голос был хриплый, чужой. Руки дрожали. Я думала о том, как он смотрел. Как я стояла под его взглядом. А где-то глубоко, внизу, уже ныло — ровно, настойчиво.

— Хочу ещё пофотографировать,  — сказал Дмитрий.

Я посмотрела на него. Прямо. В глаза. Он не отводил взгляд.

— Ничего, что мужик этот снова может выскочить?

Он ответил не сразу.  

Секунда. Другая. Ветер шуршал подсолнухами. Далеко лаяла собака.

— Ну и ладно. Он и так уже всё увидел.

И рассмеялся. Сухо, коротко.

Я рассмеялась в ответ. Не своим старым смешком. Другим — низким, хриплым.

— Ну, рули, маэстро,  — сказала я, вставая.

•  •  •

Я отошла за машину, достала из сумки чёрное платье. Стянула через голову сарафан, надела короткое — ещё короче, чем то, что было. Чёрное, обтягивающее. Ткань тонкая, под ней ничего.

И тут у меня мелькнула мысль: а если... если я сниму трусы. Мысль глупая, дерзкая. Сердце заколотилось. Я представила, как он смотрит. Как его глаза вылезут из орбит. Как Дима будет это снимать.

Я не сняла. Но мысль осталась.

Дима кивнул в сторону старой избы, черневшей в конце поля.

— Туда,  — сказал он.

Мы пошли дальше. Подошли к избе. Мужик вышел на крыльцо, закурил. Смотрел. Не скрываясь.

Там я медленно наклонилась к корзинке, задерживаясь в позе. Чувствовала, как платье натягивается на груди. Чувствовала, как ткань ползёт вверх по бёдрам. Знала — он видит. Ловила его жадный, тяжёлый взгляд.

В какой-то момент я обернулась и увидела, как Дмитрий снимает его. Мужика. Его жадное, заворожённое лицо. В фокусе был он. А я — размытый, соблазнительный фон.

Солнце клонилось к закату, когда мы наконец собрались. Я села в машину, чувствуя, как пыль въелась в кожу.

•  •  •

Возвращаясь домой, мы молчали. Но молчание было другим. Густым, как смола. Я сидела, прижавшись к двери. Смотрела на его профиль в свете фар — жёсткий, сосредоточенный. Руки на руле — пальцы белые от напряжения.

Тело ныло — отзываясь дрожью — в ногах, в животе. Я сжала бёдра, и вдруг почувствовала запах, свой запах — кисловатый, тяжёлый, предательский — от взглядов того мужика.

Смотрела на дорогу, на его руки, на тёмное небо за окном. Ждала, когда он скажет что-то. Когда остановит машину. Когда повернётся. Когда сделает что-нибудь.

А он молчал. Всю дорогу. До самого дома.

Я вышла из машины. Ноги дрожали. Пошла к подъезду, чувствуя его шаги сзади. Шла, не оборачиваясь, боясь поймать его взгляд.

•  •  •

Вечер прошёл в какой-то липкой, тягучей тишине. Дима сидел в кабинете, я — на кухне, пила чай, который давно остыл. Мы не смотрели друг на друга.

Ночью я проснулась от того, что рядом никого нет. Дима спал на своей половине, спиной ко мне.

Я лежала, смотрела в потолок, и мышцы внизу, между ног, напоминали мне ту дрожь в поле.

Встала и по холодному полу босиком пошла в ванную. Там перед зеркалом расстегнула рубашку и посмотрела на себя. Следы загара от сарафана — полосы на плечах, вырез на груди. Кожа там белая, не тронутая солнцем. Ниже — мягкий округлый живот и широкие бёдра. Провела пальцами по ним.

Снова подняла взгляд на лицо в зеркале. Не я смотрю на тело. А тело смотрит на себя и знает, чего хочет.

Дома в Твери оно просто хотело. Подойдёт какой-нибудь, улыбнётся, скажет что-то. Я улыбнусь в ответ. Потом в машину, на заднее сиденье. Тело получает своё и успокаивается. До следующего раза.

Сейчас тело словно проснулось и хочет,  

чтобы на него смотрели. Чтобы трогали. Чтобы брали.

Застегнула рубашку и уже в зеркале увидела — другую. Ту, что пойдёт спать к Диме.

Вернувшись в спальню, легла и, закрыв глаза, прислушалась к себе. Пожар уже потух, но тление в самом низу живота осталось.

Когда открыла глаза, за окном уже светало. Я не помнила, как уснула.

•  •  •

Знакомство в зале

Дима позвонил вечером. Голос странный, натянутый. Сказал — заедет в зал. «Жирок погонять». Но звучало это не как «погонять жирок», а как «пойду на разведку». Или на охоту.

Я сидела на кухне, резала овощи для ужина. Внутри всё ёкало. После того разговора про «вуайеризм» и деньги между нами повисло что-то новое. Тяжелое и волнующее.

Я сказала ему по телефону ласково:

— Хорошо, солнышко. Но в следующий раз предупреждай заранее, я ужин особый думала приготовить.

Он ответил что-то бодрое, но фальшивое, и бросил трубку.

Посмотрела на свои руки. Тонкие, с аккуратным маникюром. Руки невесты. Руки, которые должны были готовить ужины, гладить рубашки. А теперь... что? Станут частью каких-то пошлых фото с чужим мужиком?

Но странное дело — от этой мысли мне было не противно. Было щекотно. И обидно немного. Обидно, что Дима так легко на это идёт. Будто я ему не невеста, а так... вещь интересная.

С другой стороны, раз ему нравится, раз он говорит про искусство... Может, и правда в этом что-то есть? Может, это мой шанс не просто быть женой фотографа, а стать его музой по-настоящему. Чтобы обо мне говорили. Чтобы на меня смотрели.

Дорезала овощи, пошла в спальню. Села перед зеркалом.

Смотрела на своё отражение. Я ведь и правда красивая. Не московская кукла. Сочная и настоящая. Мне в деревне всегда говорили: «Маринка, тебе бы моделью быть». А я в Твери бухгалтерию учила. Скука смертная. Подалась в Москву.

А тут Дима. С его камерами, студией, разговорами про «настоящие эмоции». Он увидел во мне что-то. Не просто красивую бабу, а... материал. И сейчас этот материал собирались использовать в странных, опасных фото. С чужим мужчиной.

От этой мысли по спине побежали горячие мурашки. Руки сами потянулись к груди — будто проверяли, готова ли она к тому, чтобы на неё смотрели чужие, голодные глаза. Тело ответило. Как всегда.

•  •  •

Потом хлопнула входная дверь. Дима вернулся.

Он вошёл на кухню, весь взъерошенный, пахнущий потом и чужим воздухом. Но в глазах — не усталый блеск после трнировки. Лихорадочный огонёк.

— Как зал?  — спросила я, целуя его в щёку. Он был солёным.

— Как всегда,  — бросил он и тут же, не выдержав, выпалил:  — Нашёл кое-кого для новой серии. Модель. Покажу?

Сердце упало куда-то в пятки и тут же подпрыгнуло к горлу. Так быстро. Значит, он не просто так в зал сходил. Искал. И нашёл.

Мы сели на диван. Он достал телефон, листал. Руки слегка дрожали. Потом протянул мне.

— Вот. Марат.

Я взяла. На экране — лицо парня. Молодой. Кавказская внешность, но мягкая какая-то. Глаза большие, тёмные, густые ресницы. Взгляд... спокойный. Слишком спокойный.

Пролистала. Фоток мало. В основном в 

зале. На одной он стоял почти спиной, в одних штанах. Спина широкая, мощная, вся покрытая тёмными волосами.

Пальцы дрогнули. Я положила телефон на стол, чтобы он не заметил. Дима подобрал его. Но я увидела: его рука, взявшая телефон, дрогнула — мелко, напряжённо.

— Почему он?  — спросила я.

— Потому что он — полная твоя противоположность,  — быстро начал Дима.  — Его фактура, энергия... Контраст будет! Твоя хрупкость и его грубая сила. Чистая эстетика!

Он говорил про эстетику, а я смотрела на фото, где видны его огромные, волосатые руки, сжатые в кулаки.

— Но он мне не очень...  — я запнулась.  — Не мой тип.

— Что не очень?  — Дима сделал большие глаза, будто не понимал.

— Ну, он... дикий какой-то.  — Я сжала пальцы.

— Мы тебе не жениха выбираем, а партнёра для съёмок,  — парировал Дима с лёгкой усмешкой.  — Не все же тебе нравились, кого я снимал. Помнишь мужика в поле?

Я вспомнила. И покраснела. Вспомнила не только испуг. Тот тёплый, колючий комок внизу живота, когда тот мужик смотрел на меня. Дима это заметил.

— Да, но это же не спонтанно, Дииим...  — протянула я.

— Нууу... Начааа-лось...  — вздохнул он с наигранной грустью.  — Что, сказать ему нет? Сорву всю концепцию.

Я снова взяла телефон. Рассмотрела фото ещё раз. Пальцем провела по экрану — по спине, по рукам, сжатым в кулаки. Пугающий. И притягательный.

А ещё... было обидно. Дима так легко предлагает меня этому дикарю. Будто я уже не его. Общая собственность.

От этой обиды внутри что-то закипело. Злое, мстительное. Хорошо, думаю. Хорошо, Дима. Раз ты так хочешь... Раз тебе нравится смотреть... Получи.

Я подняла на него глаза. Взгляд — твёрдый.

— Я не против.

— Точно?  — переспросил он. Но я видела: он не удивлён. Он ждал этого.

— Зови. Всё нормально,  — сказала я, как отрезала. В уголке губ почувствовав лёгкую, едва заметную улыбку.

Дима ожил. Чмокнул меня в макушку, засуетился.

— Ты мой ангелочек!

Но в этом поцелуе не было нежности. Была печать. Сделка состоялась.

Я улыбнулась ему в ответ. Но глазами была уже далеко. Представляла этого Марата. Его большие, грубые руки. Его спокойный, всевидящий взгляд. Как он придёт сюда, в нашу чистую, аккуратную квартиру. Как будет смотреть на меня. На моё тело.

И от этого интереса внутри всё сжалось — и тут же жадно облизнулось.

Это был голод. Тот, который жил во мне с Твери. Который помнил, как меня тогда брали. Не спрашивая.