Хорошенький мальчик. Из книги Рассказ мальчика как его в детстве трахал отчим Часть 3

Окончание. Начало см. чч. 1-2.

Под утро соседи, наконец, угомонились. И даже вылезли к завтраку вовремя — для начала, сожрали холодные вчерашние макароны. Искупались, потом девицы пошли за земляникой — она здесь уже созрела на солнечном склоне. И собирать удобно: лезешь постепенно вверх по склону, и видишь её хорошо, и нагибаться далеко не надо. Вон уже где-то высоко над нами аукаются.

— Послушай… — выдавливает из себя Дима. — Ты уж извини, что так получилось…

— Да что тут извиняться. Она о тебе таком, наверное, всю жизнь мечтала. Именно о тебе.

— Но ведь твоя жена, всё-таки… 25 лет, говорите, вместе…

— Вот потому и отпустил её, что она моя жена и я знаю, чего она хочет. Тебя. Аня твоя ведь тоже не возражает? Любовь — любовью, а секс — сексом. Не обязательно то и другое с одним и тем же человеком. Бывают в жизни расклады и посложнее.

— Аня, да… — тяжело вздыхает Дима. — Представляешь, она совсем не хочет. Нисколько. Никогда. Когда мы познакомились, у нас ещё бывало иногда, а потом вообще как отрезало.

— Представляю, — с готовностью соглашаюсь я. — Бывает такое.

— Счастливый она человек… У неё в жизни на целую одну потребность меньше. Как там Толстой про это писал? И я её понимаю прекрасно. Я вот, например, вина не пью. Все его пьют и всем оно вкусно и приятно — а мне нет. Просто не понимаю, зачем. И вкус вина я не люблю: это же прокисший виноградный сок, испорченный продукт, по сути. И своё состояние после того, как выпью вина хоть немного, мне тоже отвратительно. И какое от этого удовольствие — мне не понять. Вот и у неё с сексом так же.

— Понимаю. Я вот грибы не люблю. Все удивляются: как же так, в походы ходишь, лес любишь, а грибы не ешь? Ну, ем немного, только чтобы из тарелки нарочно не выковыривать, а так-то они мне — всё равно что бумагу жевать.

— Вот именно. А она меня не понимает. Про свои красные дни она знает, что их не остановить — мол, стой, раз-два. А то, что у мужчин тоже процесс идёт своим чередом, генетический материал нарабатывается, не бездонные же у меня яйца, чтобы его копить — до этого ей дела нет.

— Женщинам вообще до этого дела нет. Считают, что это исключительно наши мужские проблемы, нам самим их и решать.

— Конечно, и я тоже так считаю. Не стану же я Анютку ещё и своими проблемами грузить, чтобы она ещё и ради меня страдала. Надо самому как-то справляться.

— Ты услугами коммерческого секса не пробовал пользоваться? Они вообще-то именно для этого и предназначены.

— Нет, конечно. Не стану же я на это дело из дома деньги выносить.

— А бесплатно плотскую подругу себе завести? Аня одобрила бы, наверное.

— Так это ещё хуже. С коммерческим всё хотя бы понятно: вот деньги, вот услуга. А если бесплатно — значит, от тебя что-то другое нужно. Твоё время, твоё внимание… Где я их возьму? Опять же, значит, у Анютки отнять придётся. Нет, не могу.

Как всё знакомо… Сколько тысяч раз я задавал себе эти вопросы, и давал на них те же самые ответы…

— Тогда потерпеть надо… Немного, лет 30–40 всего лишь. Потом эта потребность сама пройдёт.

— Да, поскорее бы прошла. Я уж думал себе орхиэктомию сделать, чтобы от неё избавиться.

— Может, вазэктомию? — осторожно уточняю я. Уж очень радикальным выглядит предложенное решение.

— Нет, именно орхиэктомию полностью. Чтобы уж точно Анютку больше не мучить своими домогательствами. Её вообще-то, конечно, только по медицинским показаниям делают. Но это как всегда в наше время, сам знаешь. В какой-нибудь коммерческой клинике бумажки нарисуют какие надо, только плати.

— Погоди, не торопись. Видишь, пригодились они.

— Вижу… — печально соглашается Дима.

— Может, и ещё пригодятся. Я её к тебе ещё отпускать буду, если захочет. А она ведь захочет. Анютка твоя не против будет?

— Нет, наверное. Но всё-таки странно как-то… Разве так можно?

— Можно, я думаю… Никому же от этого хуже не стало? Значит, продолжайте сколько угодно. Или вы к нам приезжайте почаще. Мы с Анюткой на кухне посидим с тортиком, или погулять в наш парк сходим.

— Да, она у тебя как бешеная. Анютка, представляешь, она даже приласкать себя не даёт, и я её понимаю. Меня тоже, когда я уже подростком был, отец всё норовил погладить, потискать, как кутёнка — а мне это физически неприятно было. А твоя — наоборот, как за двоих старается. Обижается, что я у неё ещё там и там не бывал.

Вот она, значит, какая бывает всё-таки. Отиралась с удовольствием об этого Диму всем тем, куда меня давно уже и близко не подпускает. Ну ладно, хоть какое ей удовольствие…

— Значит, нравишься ты ей. Дорвалась до своей мечты. Она и тебя, поди, вчера всего изъездила?

— До последнего сантиметра.

— Сантиметра? — усмехаюсь я.

— Ну… сантиметров пятнадцати… — скромно соглашается Дима. — Хотя они ей вроде даже и не очень интересны были. Не больше, чем всё остальное.

— Наоборот, это всё остальное ей не менее интересно, чем эти пятнадцать. Она тебя всего хочет, целиком, не только их.

— Ты считаешь, что ей секс не так важен?

— Конечно. Никакой это не секс, это просто продолжение тех же обнимашек. Только изнутри.

— А против таких обнимашек ты не возражаешь?

— Не-а. Подумаешь, обнимашки.

— То есть ты прямо согласен, чтобы я у неё постояным хахалем был?

— Нет, не хахалем — какое ж тут хихи-хаха? Тут дело серьёзное — массаж. Эротический интравагинальный. Натуральным массажёром и с естественной смазкой.

— Вы это так называете? Ну вы приколисты.

— Ну, не могу же я тебе предлагать мою супругу законную е##ть? А массаж ей делать — конечно, что тут такого? У тебя это хорошо получается, как раз для неё.

— А тебе это как?

— А что мне? Она удовольствие получает — и ладненько. И кстати, знаешь, не такая уж это редкая ситуация. Ты хотя бы человек уже знакомый и понятный. А то, прикинь, мы как-то раз стояли на речке с палаткой, мне тогда было немного побольше, чем тебе — до тридцатника точно. Мимо иногда рыбаки проходили — ну, пусть ходят. С одним мы как-то зацепились языками, и он через пять минут начал откровенно говорить, как он хотел бы, чтобы я пришёл к ним домой и трахнул его жену. А он бы охотно на это посмотрел. И всё это прямо в присутствии моей. И всё это, не стесняясь, в самых простых народных выражениях. Во всех подробностях.

— Может, он сам просто не мог уже? Тогда ещё можно как-то понять.

— Может быть, не знаю. Ему где-то под полтинник было, наверное. Не стал выяснять. У нас же тут всё равно не в этом дело. Ей нравится, тебе вроде тоже, как я погляжу. Мне тоже с того — ни убытку, ни прибытку.

— А вы… У вас тоже, как у нас с Анюткой? — не веря своей догадке, спрашивает Дима.

— Да. Всё эти 25 лет, считай. Только на тебе её и прорвало. Я же говорю — ты прямо её мечтой оказался во плоти. Радоваться за неё надо, а не ревновать.

— И вы все эти 25 лет…

— Да. Вместе во всём, кроме секса.

— Теперь понятно, почему у вас тоже детей нет.

— Нет, не поэтому. Скорее, как раз наоборот — потому и прожили так всю жизнь, что в этом полное согласие было. И вы с Аней тоже проживёте, не удивляйся. Американцы, знаешь, на эту тему целое исследование проводили. У них медстатистика вообще модная тема: сидишь себе такой за компьютером, чистенький, спокойненький, никаких стрессов, знай себе кнопки давишь, хоп — и ты уже Ph. D. по медицине. Это же не гнойные раны оперировать. И своё личное кладбище, как у каждого врача, за плечами не стоит. Так вот, они пытались анализировать статистически, какие факторы влияют на прочность брака. Исследовали несколько тысяч предполагаемых параметров — нет никакой корреляции! Кроме одного: желаемого числа детей. Чем оно сильнее различается у супругов, тем больше вероятность развода.

— Ну мы-то с Анюткой детей не хотим совсем.

— И мы тоже всегда хотели не. Ноль — это ведь тоже число. Главное, чтобы оно одинаковое было.

— Вот именно! Это же подлость: ради минутного дофаминового кайфа обречь человека на жизнь. Чтобы он всю жизнь страдал, боролся, давил соплеменников, и его чтобы давили. Человек ведь только мнит себя царём природы, а на самом деле размножается точно так же, как и все животные, от самых амёб: чем больше, тем лучше — а избыточное поголовье, мол, само выбракуется. Вот и выбраковываемся каждый день, каждый час: если не ты — то тебя, так уж принято в нашем животном мире. Кто кого удачнее локтями распихает.

— У Губермана про это хорошо было: "По ветвям! К бананам! Где успех! И престиж! Ещё один прыжок! Сотни обезъян стремятся вверх — и ужасен вид их голых жоп."

— Точно так. Сам не хочу этим заниматься, и Анютка не хочет, и детям своим этого не желаем. Пока люди не научатся думать о размножении головой, а не головкой от х#я — жизнь была и будет сплошным страданием. От голода, от холода, от врагов природных и от болезней, от бандитов и от государств — от чего угодно, через что эта выбраковка происходит здесь и сейчас. Да хоть от нехватки жизненного пространства — в буквальном смысле, физически. "Плодитесь, мол, и размножайтесь, покуда не исполнится вами земля." Так она уже исполнилась и переполнилась давно!  Вот мы с тобой почему сейчас в этой бухте сидим? Потому что на том пляже нам физически места нет. И планетка тоже не резиновая. Кто родился, а места не хватило — тот должен умереть. Или умертвить кого-то другого. А это обычно больно и неприятно.

— А как ты думашь, все остальные 8 миллиардов это понимают?

— Нет, конечно. Хотя из них минимум 7 — точно лишние. Даже и не задумываются об этом. Или думают только о том, как бы списать в эти лишние кого-нибудь другого, а самому остаться. Как это ещё с Каина и Авеля началось. Или вот у крупных птиц это очень показательно: они заведомо больше одного птенца выкормить не смогут — но откладывают два яйца, причём с разницей во времени. Если со старшим птенцом всё нормально, то он первым делом издолбит и заклюёт младшего. А родаки его ещё и с удовольствием сожрут, не пропадать же добру. И ещё старшенького накормят блевотой из него же. А если первый птенец погибнет, или что-то с ним не так — то вот уже и второй наизготовке, он это место и займёт, да ещё и первого добьёт, если надо. У людей, если вдуматься, всё не сильно иначе.

Я внутренне усмехнулся, вспомнив одну историю из своей паскудной жизни. Лет в 7 или 8, вскоре после того, как родители подарили мне, как положено говорить, младшего братика, отец как-то вдруг велел мне собираться и повёз меня на такси (что бывало, в общем-то, не часто в нашей не очень богатой семье инженеров и научных работников) куда-то на край города, как оказалось, в больницу. Зачем — я не понял; ребёнком я был слабым и болезненным, вечно в соплях и поносе, но как раз в тот момент был более-менее здоров. Дядя доктор в белом халате долго расспрашивал меня о чём-то. Я честно отвечал ему — меня всю жизнь так воспитывали, что врать нехорошо. Поэтому я тогда всегда говорил только правду. (Например, сказал однажды бабушке, маминой маме, что папа её ненавидит; ох, и ругали же они меня потом все трое, а я не мог понять: за что? Говорить неправду я научился уже намного позже. Жизнь научила.) Потом меня вывели из кабинета, а папаша долго там разговаривал с доктором. Вышел каким-то расстроенным и молча повёз меня домой.

Как он рассказал через много лет, уже незадолго до смерти, он тогда возил меня к психиатру, встревоженный отсутствием моей радости по поводу братика. А с какой стати мне было радоваться? Разве они меня спрашивали, хочу ли я братика? Я и сказал честно доктору, что братика я ненавижу. Да и папу с мамой не очень люблю. И папаше стоило тогда больших трудов (и, вероятно, денег) отмазать меня от немедленной госпитализации и принудительного лечения. Ну, сам нашёл на свою задницу то, что искал…

Нет, не подумайте худого — о том, чтобы заклевать братика, я не мог даже подумать. И насчёт "ненавижу" — скорее всего, просто сказал назло доктору, вконец задолбавшему меня своими навязчивыми вопросами на одну и ту же тему. Просто совершенно искренне не понимал, какое я вообще имею отношение к рождению братика, и почему должен испытывать от этого даже не то что положительные, а вообще какие-либо эмоции. И до сих пор, кстати, не понимаю. Так что братик живёт сейчас благополучно и счастливо в своём Израиле. Да и сам я, с другой стороны, тоже по сей день в относительно полном здравии, как видите.

— Ты ещё природные бедствия забыл, — провоцирую я Диму. — От них тоже люди мрут. Это тоже в естественную выбраковку запишем?

— Нет, не забыл. У природы вообще нет категории "бедствие", это просто один из физических процессов. Ни хороший, ни плохой — природа не знает таких понятий. А бедствием они становятся только для людей, которые вынуждены жить в местах, им подверженным, и потому страдать и умирать от них. Вот сейчас, предположим, сойдёт с этого склона оползень, похоронит нас тут — так ведь это не потому будет "бедствием", что склон тут неустойчивый. А только потому лишь, что нам на том большом пляже lebensraum-а не хватило. И вот так каждый день надо бороться, чтобы сегодня отбраковался кто-то другой вместо тебя, а тебе бы дожить до завтра. И завтра опять то же самое будет, и послезавтра. Нет у нас на это ни сил, ни желания. Понимаешь, все наши путешествия, все приключения — это не куда-то за счастьем, это просто бегство от этого несчастного мира. И то, что мы сейчас здесь сидим — тоже, в частности. Но от себя ведь не убежишь. Всё равно будешь мучиться.

— Мучиться? — переспрашиваю я, продолжая провоцировать и заранее зная его ответ.

— Да, мучиться. Не в том смысле, чтобы, скажем, кожу живьём сдирать или калёным железом жечь, нет, но гораздо хуже. Мучительна не моментальная боль, а неотвратимость и постоянство. Если тебе на голову упадёт капля воды — ты её стряхнёшь и забудешь от этом. Но если тебя привяжут под струйкой воды, которая будет методично, капля за каплей, падать тебе на темечко — это будет изощрённая китайская пытка, от которой ты через сутки сойдёшь с ума. А жизнь вся именно из таких капель и состоит. С утра глаза открыть — уже мучение. Зубы почистить — с отвращением. Даже хуже: страшны даже не сами беды и невзгоды, их можно было бы и превозмогать, и терпеть, если бы только понимать — зачем это? Ради чего это? Бессмысленность всего этого — вот что страшно, понимаешь?

— Понимаю, — вздыхаю я. — Только нам пришлось целую жизнь прожить, чтобы это понять.

— Вот поэтому я и не переживаю, что Анютка секса не хочет. Детей у нас всё равно не будет, мы самого начала так решили. Точнее, нет — на этом-то мы и сошлись друг с другом. Зачем? Чтобы им эту скорбную эстафету дальше всучить?

— Знаешь, меня отец мой, бетоном ему земля, тоже с детства учил: "Всегда думай — зачем? Прежде чем пальцем пошевелить — подумай, зачем ты это делаешь!" Правда, зачем он сам пошевелил один раз совсем не пальцем — он мне так и не сказал. Так и ушёл, не ответил. Ну ничего, скоро уже снова увидимся… Я его, подлеца, до самого Судного Дня спрашивать буду: зачем ты это сделал?!

— Подло всё это, — соглашается Дима. — Им потрахаться приспичило, а нам из-за них теперь целую жизнь жить. Скоты похотливые.

— Ну, может не совсем так грубо, — усмехаюсь я. — Может быть, они искренне детей хотели?

— Всё равно подлость. Мало ли чего они там хотели. Решать свои проблемы за счёт других — подлость в любом случае. Да и то ведь ни одной проблемы это не решает — просто перекладывает их на следующее поколение, да ещё в кратном размере. Знаешь, мы в одной азиатской стране однажды как-то ехали ночью, смотрим — то тут, то там огонь на горах. Спрашиваем местного, который нас вёз: это что, лесной пожар? Может сообщить надо в какую-нибудь службу пожарную? А он говорит — нет, это просто местные жители лес выжигают, чтобы новые поля возделать, а то старые истощаются. У них, знаешь, вообще в жизни две проблемы: распахать больше полей, чтобы прокормить семейство, и нарожать больше работников, чтобы возделывать новые поля. И так из поколения в поколение, из века в век.

— Подлость, да. Особенно когда этого другого спросить нельзя. Спросили бы меня, когда я ещё мутной каплей у папаши на конце висел: "Сыночек, ты хочешь родиться?" — "Да ни в коем случае! Отец, идиот, что ты делаешь, вынимай скорее!" Не спросили ведь… Даже, уверен, не подумали об этом. И даже не подумали, что об этом надо было бы подумать.

— Нда... — Дима отрешённо смотрит в пустоту, как будто узнавая свои собственные мысли. — А совсем нескромный вопрос можно? Не обидишься?

— Да чего уж теперь… Валяй, спрашивай.

— Ты о чём-нибудь таком, — Дима делает движение рукой вокруг шеи и вверх, закатывая при этом глаза, — часто думаешь?

— Не-а, не часто.

— ???

— Я об этом постоянно думаю.

— Что, всю жизнь? — недоверчиво уточняет Дима. Теперь, выходит, уже он меня провоцирует. Ну ладно, расскажу тебе всё как на духу, коль так. Хотя чего тут рассказывать, сам не хуже меня всё это знаешь.

— Всю. Ну или почти всю, сознательную.

— И что надумал?

— Ничего толком не надумал. Поначалу наивный был, по молодости. Думал, ладно, мол, это-то я всегда успею, подожду пока хоть до завтра — вдруг завтра будет лучше, чем сегодня? Не будет, конечно — с чего бы… А потом у меня она появилась; на кого я теперь её брошу? Ей в этой жизни ещё хуже, чем мне. Помнишь, у Стругацких был такой персонаж — "кадавр, несчастный абсолютно"? Вот это точно про неё. Не могу я теперь за себя одного решать. Приходится дальше жить.

— Да, приходится… — Тяжёлый вздох. — Теперь понятно, почему ты не ревнуешь… Если вы вместе не для секса и не для детей — тогда ведь, и правда, не очень важно, с кем твоя жена сексом занимается.

— Да разве ж это секс в таком случае… Ты же сам уже все определения расставил. Просто ширнуться дозой дофамина, чтобы ненадолго забыться и не думать обо всём этом. По сути, то же самое бегство, про которое ты только что говорил. С кем — да на здоровье, с тем, от кого её вштыривает круче. Если это не тот, с кем она вроде как обязана по закону — ну да какая разница. Или вообще ни с кем. Жизнь — она же не из одного только секса состоит. И далеко не из него одного.

— Это да… Для кого-то секс — удовольствие, для кого-то — необходимость, для кого-то — работа, а для нас с Анюткой — только проблема. Для меня одного, точнее. И у вас так же?

— Да. Вот нашла она тебя, и слава богу. Дофамин, значит, у тебя качественный, точно по её вкусу. Только учти, что он, как и все другие подобные вещества — дорога в одну сторону. И дозу, и частоту приёма придётся только увеличивать.

— Ты хочешь сказать, что это у нас теперь так и дальше будет?

— Будет, конечно… Но вряд ли это надолго… Это у неё, скорее, последний женский всплеск. Ещё и на радостях, что залёта можно уже не бояться. Через год ли, два, или несколько — пройдёт это у неё рано или поздно.

— Честно говоря, лучше бы тогда попозже! — откровенно похабно замечает Дима.

— Я тоже так думаю. Лучше пусть она с тобой подольше остаётся нормальной женщиной, в меру б##довитой и желанной — и знающей, что она желанна! — чем превращается в потухшую бабку.

— Ну хорошо, готов помочь в таком важном деле, — улыбается он.

— Не переоценивай себя. Ты тоже ведь скоро взматереешь, огрубеешь — а ей такие взрослые мужики неинтересны. Так что всё само собой закончится. Поломает вас тогда обоих, конечно, без дозы, но ничего, перетерпите.

— Да. И тогда я всё-таки сделаю орхиэктомию. Нам же с Анюткой ещё целую жизнь вместе жить.