Финальная правка Часть 2

Я лежал на пляже, слушал шум моря и думал, как быстро летит время. Кажется, только вчера мы со Светой вернулись из медового месяца, а прошло уже два года. Мы всё так же вместе — учимся, живём, ругаемся и миримся.

Светланка — на третьем курсе, я заканчиваю университет. Впереди диплом, госты, какие-то взрослые решения. Но, несмотря на все заботы, мне казалось, что мы с ней нашли свой ритм: привычный, надёжный, почти семейный.

Мы по-прежнему ходили в университет вместе. Вечерами готовились к экзаменам, смеялись, спорили из-за ерунды. Иногда я смотрел на неё и ловил себя на мысли, как сильно привык — к её голосу, к запаху волос, к тому, как она всегда прижимается, засыпая.

Страсть немного поутихла, да и времени не хватало: книги, конспекты, семинары...

Однажды я задержался у друга — мы готовились к экзамену, спорили, смеялись, время пролетело незаметно. Когда я вышел от него, было уже темно. Воздух пах дождём, город стих.

Я шёл домой, немного усталый, но спокойный — думал о завтрашней паре, о Свете, которая, наверное, уже спит.

Помню, как шёл домой, в голове — только учёба. Усталость давила, на улице стояла тихая ночь, редкие фонари освещали пустую улицу.

Я уже почти подошёл к нашему дому, когда заметил машину у парадной. Сначала не придал значения — мало ли, кто припарковался.

Но через секунду внутри что-то кольнуло.

Не знаю почему, просто тревога, как будто интуиция подсказала: остановись.

Я застыл и стал наблюдать.

Машина стояла с включёнными габаритами, лёгкий пар поднимался из выхлопной трубы. И тут дверь со стороны пассажира открылась.

Из машины вышла Светлана.

Моя жена.

На ней был только домашний халат, в котором она обычно ходила по квартире.

Она оглянулась по сторонам, будто боялась, что её кто-то увидит, быстро закрыла дверцу и, опустив голову, почти побежала к подъезду.

Я стоял в темноте, не в силах пошевелиться. Сердце стучало гулко, в висках звенело.

Что она делает в машине ночью?.. И почему в халате?..

Я остался стоять за деревом, не двигаясь. Казалось, даже дыхание стало чужим, громким.

В голове шумело — мысли путались, сталкивались, мешали друг другу.

Может, показалось? Может, просто подвезли?

Но зачем ночью? И почему в халате?

Я посмотрел на окна нашей квартиры — на кухне горел тусклый свет.

Значит, она уже дома.

Рука сама потянулась к телефону, но я остановился.

Что сказать? "Где ты была?" — звучало бы глупо.

А если я ошибаюсь? Если просто сосед подвёз?

Я медленно пошёл к подъезду, чувствуя, как колени дрожат.

Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым гулом.

На лестнице пахло сыростью и табачным дымом, а у двери квартиры я задержался — будто что-то удерживало.

Изнутри слышались шаги, потом тихий стук посуды.

Светлана была дома. Всё вроде бы как всегда...

Я повернул ключ в замке и вошёл.

Она стояла у плиты, в том самом халате, который я видел с улицы.

Увидев меня, улыбнулась — привычно, тепло:

— Ты поздно... Я уже волновалась.

Я кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Засиделся у Серёги. Повторяли билеты.

Она поставила на стол чайник, налила мне кружку, достала печенье. Всё как обычно.

Но я не мог отвести взгляд — от её лица, от чуть растрёпанных волос, от того, как спокойно она двигалась.

Будто и не было той машины, того мгновения у подъезда.

Она подошла, обняла меня сзади, прижалась щекой к спине.

— Устал?

Я кивнул.

Но сердце билось так сильно, что я боялся — она услышит.

Я не знал, радоваться ли её нежности или искать в ней оправдание.

Мы стояли так несколько секунд.

А потом она тихо сказала:

— Завтра всё, да? Последний экзамен?

Я только кивнул.

После той ночи у меня появилась какая-то странная тревога.

Я ловил себя на мысли, что стал внимательнее смотреть по сторонам — особенно, когда подходил к дому.

Каждый раз, видя припаркованную у подъезда машину, сердце начинало биться чаще.

Я стал запоминать номера, силуэты, даже отражения в окнах.

Иногда, когда Света выходила вечером в магазин или к подруге, я невольно смотрел на часы и ждал, когда вернётся.

Сначала я думал, что просто накрутил себя. Усталость, сессия, нервы — всё можно объяснить. Но тревога не отпускала. Она сидела глубоко, как заноза, не давала покоя, заставляла смотреть в окно каждый раз, когда во дворе появлялся свет фар.

Смешно, конечно. Паранойя.

А потом всё повторилось.

Я стоял у окна, чай уже остыл в руке. На улице — ночь, гулкий, влажный воздух, где каждый звук кажется громче. И вдруг — та самая машина. Стоит у старых тополей, чуть в стороне, не у парадной. Мотор работает, фары выключены.

Я не выдержал. Накинул куртку и вышел. Воздух липкий, глухой — будто ночь сама затаила дыхание. С каждым шагом звук двигателя становился громким, тяжёлым, вязким.

Я подошёл ближе — и в салоне мелькнул слабый свет. Телефон, наверное. И тут, заметил, как в темноте еле заметно двигалась её голова.

В голове резануло, как лезвием по живому — моя Светочка, моя любимая жена, кому-то делает минет.

Всё во мне начало клокотать — злость, боль, недоумение. С каждой секундой дыхание становилось тяжелее, сердце колотилось так, что казалось, его услышат во дворе.

Но я не двинулся. Не смог. Просто вжался в ствол старого тополя, сжимая кулаки до боли.

Через миг в салоне погас слабый свет, открылась дверь. Светлана вышла, поправляя волосы.

Из машины донёсся низкий голос — уверенный, спокойный, чужой:

— Спасибо тебе, Светочка.

И я узнал голос – Анатолия Васильевича, профессора.

Она на секунду замерла, кивнула и быстро пошла к дому.

А я стоял, глядя ей вслед, и впервые в жизни почувствовал, как всё, что было внутри — доверие, любовь, гордость — осыпается, словно пепел на ветру.

Не помню как вернулся домой.

Открыв дверь, я услышал знакомые лёгкие шаги — и вот она, Светлана.

Она подошла, обняла за шею, коснулась губами щеки, потом поцеловала, тихо, как всегда:

— Ты чего так долго, Игорёк? Замёрз, наверное.

Она совсем не изменилась.

Ни скованности, ни вины — словно ничего и не было.

Та же улыбка, тот же мягкий голос, тот же взгляд, от которого у меня всегда дрожали колени.

Она говорила спокойно, привычно касалась моего лица, как будто просто скучала, как будто только что не вернулась из чужих рук.

Я не мог поверить.

Стоял, слушал её, чувствовал её дыхание у своей щеки — и не узнавал.

Передо мной была моя жена, моя Светланка, но теперь между нами стояла пропасть, о существовании которой знал только я.

И потом, в ту ночь, она была со мной. Горячая, жадная, будто ничего не произошло. Её дыхание сбивалось, тело дрожало, губы скользили по моему члену — и именно в этот миг перед глазами вспыхнула та сцена. Машина. Тени. Как тогда двигалась её голова в темноте.

Всё смешалось — желание, боль, отвращение. Я не знал, кто со мной сейчас — моя любимая или мразь.

После, когда она уснула, я долго лежал рядом, глядя на неё. Тихо. Пусто. Просто не знал, что делать.

Прошло пару дней.

Когда в душе понемногу утихла буря, я стал думать — что теперь делать.

Светлана вела себя как обычно: улыбалась, шутила, касалась меня, словно ничего не произошло.

А я... Я уже не мог смотреть на неё по-прежнему. В каждом взгляде, в каждом движении чувствовал тень того, что видел тогда ночью.

Иногда ловил себя на мысли, что хочу просто всё забыть — стереть из памяти, вычеркнуть. Но чем сильнее пытался, тем отчётливее перед глазами всплывала та картина.

Пару дней я ходил как не свой. Всё делал на автомате — защитил диплом, улыбался людям, жил.

Света была рядом, как ни в чём не бывало: нежная, внимательная, заботливая. И от этого становилось только хуже.

Однажды встретил друга Андрея, он сразу почувствовал, что со мной что-то не так.

— Брат, ты как тень, — сказал он, хлопнув по плечу. — Пошли, выпьем, выветрим всю эту муть.

Мы с Андреем сидели в баре возле театра. Мягкий полумрак, старый джаз из динамиков и запах перегара от соседнего столика. На улице шёл мелкий дождь — сквозь мутное стекло капли текли, как будто время само растекалось. Мы уже опрокинули третью.

Андрей, чисто выбритый, в своей любимой тёмной рубашке, внимательно слушал. Не перебивал, только кивал, иногда щурился, глядя сквозь дым сигарет.

— Я не знаю, как это всё объяснить, — начал я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Просто стоял тогда смотрел, и вдруг... та машина.

Я рассказал ему всё.

Как Света вышла из неё, поправляя волосы.

Как за мгновение до этого в тусклом свете я видел, как её голова двигалась — медленно, ритмично, а на её волосах лежала мужская рука с массивным кольцом.

Я говорил, а Андрей молчал. Только налил нам ещё по одной.

— Ты понимаешь, — сказал я, — после этого я пришёл домой, а она... будто ничего. Та же нежность, те же глаза. Ни вины, ни страха. И даже... в постели... страстнее, чем раньше.

— Значит, любит, — выдохнул Андрей, чуть пожав плечами. — Не хочет терять.

— Любит, но изменяет, — хрипло сказал я.

— Анатолий Васильевич? — переспросил он как будто сам себе. — Чёрт, с ним лучше осторожно. Он влиятельный, уважаемый человек — в университете у него своё королевство. Не думай, что он просто очередной похотливый бычок.

Я почувствовал, как в груди снова всё сжалось.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

Андрей отпил и посмотрел мне прямо в глаза, без шуток, без прикрас:

— Поедете в Турцию. На десять дней, погуляете, остынете. Там и решите. Сначала — дистанция, потом — разговоры. А с ним... с ним будь осторожен. Не нужно рубить с плеча в горячке.

Я молчал. Мы оба понимали одно: решение надо принимать трезво, а не по вспышке ярости.

— Значит, Турция, — повторил я тихо. — Поедем. Посмотрим. И там уже разберёмся.

И вот теперь я здесь.

Турция. Море. Тёплый вечер, запах специй, тихая музыка.

Я сижу за столиком у окна, напротив — моя Светлана. Любимая. Смеётся, что-то рассказывает, глаза блестят, плечи чуть загорели, волосы собраны в небрежный пучок. Всё будто идеально.

Снаружи — открытки, внутри — хаос.

Я смотрю, как она двигает губами, как берёт бокал, как поправляет прядь волос... и понимаю: время летит, а я, чёрт возьми, не знаю, как начать этот долбаный разговор.

С чего?

С признания, что я всё видел?

С вопроса, почему?

Или просто: "Ты была с ним?"

Я подношу бокал к губам, делаю глоток вина, чувствую, как по горлу катится не вкус, а горечь.

Она говорит, улыбается, а я вижу — не слышу.

Я кивал, что-то отвечал, но внутри всё гудело. Я знал — сегодня, как только вернёмся в номер, я всё скажу. Хватит носить это в себе.

Но чем дольше я смотрел на неё, тем сильнее путались мысли. Я вспоминал ту ночь, машину, как в тусклом свете её голова ритмично двигалась вверх-вниз, и мужская рука лежала на её волосах.

И вдруг — волна жара. Ненависть, боль, отвращение, и вместе с этим — предательское возбуждение. Мой член налился тяжестью, будто издеваясь надо мной.

Я ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать.

Она поднимала бокал, улыбалась — а я думал о том, что происходит со мной, и как из этого вырваться.

Мы вернулись в номер молча. Я всё больше мрачнел — внутри кипело, но снаружи держался, как мог. Светлана, не замечая, что со мной творится, улыбнулась, подошла, будто хотела разрядить обстановку.

— Что за бука? — сказала она тихо, с тем своим полушутливым тоном. — Сейчас я тебя развеселю...

Её пальцы уже коснулись пряжки ремня, когда я резко взял её за запястья.

— Не надо, Свет, — сказал я тихо, но твёрдо.

Она замерла. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

И вот тогда я понял: в её взгляде нет ни страха, ни растерянности.

Там было другое — лёгкий интерес, почти спокойствие... и будто даже облегчение, словно она давно ждала, когда это случится.

— Я знаю, — сказал я наконец. — Про тебя и Анатолия Васильевича.

Она не сразу ответила. Несколько секунд просто стояла, потом выдохнула и, будто собираясь с силами, спросила:

— Кто тебе разболтал? Это не то, что ты думаешь... не так, как тебе сказали.

Я смотрел прямо в глаза, не повышая голоса:

— Света, зачем врать? Я же не кричу, не обвиняю. Просто хочу понять — почему?

Она отвела взгляд, губы дрогнули. На миг показалось, что она снова хочет всё отрицать, но потом плечи опустились, и в глазах блеснули слёзы.

— Прости меня... — прошептала она почти неслышно.

Дальше всё будто в тумане.

Я помню только, как достал из чемодана бутылку водки — ту самую, купленную в дьюти-фри.

Открутил крышку, сделал несколько больших глотков прямо из горла.

Света сидела рядом, в соседнем кресле. Молчала, потом медленно выдохнула и сказала:

— Хорошо, Игорь... я расскажу. Всё, что ты хочешь знать.

Я поднял на неё глаза. Голос сам сорвался:

— Давно это у вас?

Она опустила голову. Пауза. И тихо:

— Где-то... два месяца. Было всего три раза за это время. И все только орально.

Будто кто-то рубанул по сердцу топором. Воздух вышибло из груди.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Потому что мне не хватает адреналина, — сказала она, глядя в пол. — Ты слишком хороший. Надёжный, любимый, домашний. Но мне хотелось чего-то другого — резкого, властного, такого, чтобы кровь закипала.

Она подняла на меня глаза. В них не было злости — только усталость.

— Потому что он бабник. И именно поэтому он меньше всего захочет лезть в нашу семью. Ему нужен только секс, и всё.

Пауза. Она выдохнула, будто решаясь.

— Потому что он может помочь тебе... ну, с работой, например.

— Потому что он знает, как трахать женщину, — тихо сказала она. — И... у него член, просто больше.

После этих слов комната будто провалилась в беззвучие.

— Ты доволен? — почти выкрикнула она. — Ты сам виноват!

Она резко встала, прошла мимо, хлопнула дверью ванной.

А потом я услышал её плач.

Долгий, рваный, как у человека, который уже не может иначе.

Проснулся в постели — голый. Голова гудела, тело ломило. Сначала не понял, где я. Потом вспомнил — Турция, отель, разговор, водка...

Дверь тихо приоткрылась, вошла Света. В руках пакет — кофе, булочка, бутылка газированной воды.

— Проснулся, — сказала она, мягко улыбаясь. — Выпей, тебе легче станет.

Я сел, голова закружилась. Смотрел на неё и не понимал, как она может быть такой спокойной?

Вчера она разрушила всё, что у нас было. А сегодня — приносит завтрак, будто мы просто поссорились из-за пустяка.

— Свет... — начал я, но слова застряли.

Она поставила поднос, поправила подушку.

— Не сейчас, — тихо сказала. — Поешь сначала.

Я замолчал. Сидел, глядя, как она наливает кофе, и не знал, что делать.

Кричать? Простить? Уйти? Или просто выпить и снова забыться?