На вахте с женой 4 (Групповой секс с женой)

Грубые руки схватили Колю под мышки, сдёрнули с него потную, пропахшую табачным дымом куртку, потом потянули вниз брюки и нижнее бельё. Он не сопротивлялся, стоял посреди барака, сжав кулаки, глядя прямо перед собой, в тонкую ситцевую простыню, за которой была их койка, их островок. Настя там. Она всё видит. От этой мысли по спине пробежала ледяная мурашка, но внизу живота, предательски, ёкнуло то самое, стыдное возбуждение.

«Ну-ка, поворачивайся, герой-любовник! — гаркнул Семён Семёныч, размахивая широким, толстым кожаным ремнём с массивной пряжкой. — Покажем всему честному народу, как наказывают подглядывающих хлюпиков! »

Колю развернули, нагнули, заставили упереться руками в стену. Его ягодицы, мускулистые и бледные, оказались выставлены на всеобщее обозрение. В бараке стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием десятка мужчин. Он чувствовал их взгляды, жгучие, как раскалённые иглы. Чувствовал и её взгляд — из-за простыни. Полный ужаса и... чего-то ещё.

Первый удар обрушился внезапно. Не хлёсткий, а тяжёлый, глухой, с размаху. Кожаный ремень со всей силы бригадира шлёпнулся о плоть. Белая полоса мгновенно вспухла и побагровела. Коля ахнул, вцепившись пальцами в шершавые доски стены. Боль была острой, жгучей, унизительной.

«Раз! » — прокричал кто-то из толпы.

Второй удар пришёлся чуть ниже. Ещё больнее. Коля застонал, не в силах сдержаться. Его тело содрогнулось. Он видел, как из-за простыни дёрнулась чья-то тень — Настя. Она закрыла лицо руками.

«Два! »

Третий, четвёртый, пятый... Удары сыпались методично, без спешки. Семён Семёныч наслаждался процессом. Каждый удар отдавался в бараке звонким, влажным хлопком. Кожа на ягодицах Коли горела огнём, покрываясь перекрещивающимися полосами алых волдырей. Слёзы выступили на глазах, но он не плакал. Он стиснул зубы, думая только об одном: терпи. Это всё для неё. Чтобы её не тронули ещё больше.

Но его собственное тело предавало его. Несмотря на адскую боль, в паху шевельнулось. Член, полувозбуждённый ещё после бани, начал наполняться кровью. От стыда и ярости ему хотелось провалиться сквозь землю.

«Десять! » — раздался финальный крик.

Последний удар был особенно сильным. Коля всхлипнул, по его бёдрам уже струились тонкие дорожки крови. Он стоял, дрожа всем телом, опираясь о стену, не в силах разогнуться. Жопа пылала, будто её полили кипятком.

«Вот, полюбуйтесь, граждане! — с пафосом объявил бригадир. — Задница нарушителя спокойствия! А теперь — вторая часть наказания! »

Из толпы вышел Сергей. В его руках поблёскивал странный металлический предмет. Коля, затуманенным болью взглядом, разглядел кольцо из тёмного металла, от которого отходили тонкие, но прочные на вид прутья, образующие клетку. Клетка целомудрия. Сердце упало куда-то в пятки.

«Настя! — громко позвал Семён Семёныч. — Выходи к муженьку! Исполняй супружеский долг! »

За простынёй зашевелились. Медленно, словно во сне, вышла Настя. Она была бледна как полотно, её зелёные глаза были огромными, полными слёз. Она смотрела на окровавленные ягодицы мужа, и её собственное тело содрогалось мелкой дрожью. В руках она сжимала ключ — маленький, старомодный.

«Ну, давай, красавица, не тяни, — подал голос Виктор, стоявший в сторонке со скрещёнными на мощной груди руками. — Надень на него ошейник. Чтобы знал своё место».

Шатаясь, Настя подошла к Коле. Её пальцы леденели. Она опустилась перед ним на колени, её лицо оказалось на уровне его пострадавшей промежности. Он чувствовал её прерывистое, горячее дыхание на своей коже.

«Прости, Коленька... прости... — выдохнула она, и слёзы покатились по её щекам. — Я... я должна... »

«Делай, что велят, — хрипло прошептал он, не глядя на неё. — Всё нормально».

Её дрожащие руки потянулись к его члену. Он был полувозбуждён, что делало задачу ещё более унизительной. Она осторожно, словно боясь причинить ему ещё больше боли, взяла его в ладонь, направила головку в отверстие кольца. Потом надела само кольцо на основание члена, защёлкнув его с лёгким, но зловещим щёлчком. Холодный металл плотно обхватил его кожу.

Клетка была на месте. Чёрная, ажурная, нелепая и жуткая. Она плотно сидела, не давая члену ни малейшей возможности для эрекции или даже просто для прикосновения. Коля почувствовал новую волну унижения, смешанную с дикой, запретной азартностью. Он — в клетке. Как животное. И все это видят.

Настя, всё ещё стоя на коленях, подняла ключ. Она посмотрела на Семёна Семёныча. Тот протянул ладонь, на лице — брезгливо-торжествующая усмешка. Она положила ключ в его жирную, потную руку. Тот сжал кулак, спрятал ключ в карман.

«Вот и славно! — провозгласил он. — Супруга сама признала — муж её не справляется с обязанностями. Нуждается в... ограничениях. А раз так — то и спать он сегодня будет со всеми. На холодном полу. А что бы Настенька наша не замёрзла и не простудилась в одиночестве... — он сделал театральную паузу, — я составлю ей компанию. Он же будет лежать рядышком и смотреть. Есть возражения? »

Он повернулся к Коле. Тот, всё ещё согнувшись, с пылающей задницей и железной клеткой между ног, медленно выпрямился. Боль пронзила его, но он заставил себя встретиться взглядом с бригадиром. В горле стоял ком. «Нет», — выдохнул он, с силой разжимая кулаки.

«Отлично! Устраивайтесь поудобнее! »

Колю пинком уложили на голые доски пола, метрах в двух от их закутка. Подстилки не дали. Холод дерева впился в его кожу, смешиваясь с жаром от побоев. Он лежал на боку, подогнув колени, стараясь не касаться раненой задницей. Потом подошли к Насте. Семён Семёныч взял её за руку, подвёл к их койке за простынёй.

«А тут у нас будет особый номер», — сказал он, и его голос прозвучал интимно-зловеще.

Он достал из-под койки старую керосиновую лампу, чиркнул спичкой. Жёлтое, неровное пламя осветило ситцевые стены их «комнаты». Он поставил лампу в самый угол, прямо у стены, так, чтобы свет падал на койку и на фигуры, которые будут на ней, а на простыне, служившей экраном, отбрасывались огромные, чёткие, двигающиеся тени.

Театр теней.

Сердце Коли упало. Это было хуже, чем просто быть свидетелем. Это было как смотреть порно, где главная героиня — твоя жена, а актёры — её насильники. И всё это — в увеличенном, гротескном виде, на импровизированном экране.

Семён Семёныч толкнул Настю на койку. Она упала на спину, её длинные светлые волосы растрепались по тонкой подушке. Он стоял над ней, его тень на простыне была огромной, уродливой, с массивными плечами и толстой шеей. Он начал расстёгивать ширинку.

В бараке воцарилась тишина, но Коля чувствовал — она была звенящей, напряжённой, полной скрытого возбуждения. Мужчины расселись по своим койкам, кто-то стоял, прислонившись к стойкам. Все смотрели на простыню. Он слышал тихие перешёптывания, сдавленные смешки. Потом — звук расстёгивающейся молнии, шуршание ткани.

На простыне тень бригадира наклонилась. Его теневая рука протянулась к тени Насти, коснулась её груди. Коля видел, как тень её головы дёрнулась в сторону, но потом замерла. Слышался тихий, прерывистый шёпот — её голос, но слов разобрать было невозможно.

«Ну-ну, красавица, не стесняйся, — громко, на весь барак, сказал Семён Семёныч. Его голос из-за простыни звучал приглушённо, но отчётливо. — Весь барак волнуется. Покажи, как ты умеешь встречать начальство. Ротиком».

Тень его тела сдвинулась. Он, видимо, встал на колени на койке, над её лицом. Его теневая промежность оказалась прямо над тенью её головы. Он взял её за волосы, направил.

Коля зажмурился, но тут же открыл. Он не мог не смотреть. Его собственная боль, холод пола, металл клетки, впивающийся в кожу, — всё отступило перед этим зрелищем.

На простыне было видно, как тень головы Насти двигается вперёд-назад. Медленно, неохотно. Потом движение стало ритмичнее. Слышался тихий, влажный, чавкающий звук. Она сосёт. Прямо сейчас, в двух метрах от него, его жена, его Настя, взяла в рот толстый, вонючий член этого усатого животного. И делает это на глазах у двадцати мужиков.

В паху у Коли, несмотря на сковывающую боль клетки, что-то дёрнулось. Член попытался напрячься, но металл впился в кожу, причинив острую, режущую боль. Он застонал — и от боли, и от невыносимого возбуждения.

«Вот так... глубже... — доносился голос бригадира. — Да, ты сегодня стараешься... аж слюни текут... »

Звуки стали громче, откровеннее. Настя, казалось, перестала сопротивляться. Её теневая голова двигалась быстрее, глубже. Она издавала тихие, давящиеся звуки, которые, усиливаемые тишиной барака, казались оглушительными.

Коля видел, как тени рук мужчин в бараке начали двигаться. Кто-то открыто поправлял штаны, кто-то уже дрочил, не скрывая этого. Воздух наполнился тяжёлым, похотливым дыханием.

«Достаточно, — вдруг сказал Семён Семёныч. — Теперь основное блюдо».

Тени сместились. Он перевернул Настю, положил её на живот. Его тень встала между её раздвинутых теней-ног. Он наклонился, и Коля увидел, как теневая рука скользнула между её ягодиц.

«Анальчик наш подзабыл, надо освежить... — бормотал бригадир. — Расслабься, шкурка... »

Он, судя по теням, начал разминать её анус пальцами. Медленно, показательно, наслаждаясь процессом. Тень её тела выгибалась, дёргалась. Слышались короткие, сдавленные стоны. Потом он, видимо, плюнул, начал втирать слюну. Долго, мучительно долго. Коля видел, как тень его пальца исчезала в тени её ягодиц, потом появлялась вновь. Его собственная клетка давила всё сильнее. Боль и возбуждение слились в одно невыносимое, порочное чувство.

«Ну вот, уже податливее... — удовлетворённо протянул Семён Семёныч. — Теперь примемся за дело».

Тени снова изменили положение. Он приставил к её анусу свой член. На простыне было отчётливо видно, как тень его торса наклонилась вперёд, как тень его бёдер сделала первый толчок.

Настя закричала. Негромко, но отчаянно. И тут же — глухой, влажный звук удара плоти о плоть. Хлоп. Пауза. Потом — ещё хлоп. И ещё.

Семён Семёныч начал трахать её в задницу. Медленно, с расстановкой, с каждым толчком вгоняя в неё себя всё глубже. Звуки наполнили барак: грубые, неприкрытые хлопки кожи, его тяжёлое сопение, её сдавленные, рвущиеся нарушу рыдания, которые она пыталась заглушить.

«Зажимаешь рот? — с издевкой спросил он, не сбавляя темпа. Хлопки стали чаще, звонче. — Правильно, не мешай мужчинам наслаждаться зрелищем... Ох, какая узкая... даже после всех тренировок... это потому что моя... только моя... »

Коля лежал, не в силах пошевелиться. Каждый хлопок, каждый стон бил его по нервам. Он видел, как на простыне тень Насти дёргается в такт этим толчкам, как её руки, судя по тени, вцепились в простыню под ней. Видел, как огромная тень бригадира раскачивается над ней, как его живот шлёпается о её ягодицы. Возбуждение в нём достигло апогея. Его член, закованный в железо, бешено пульсировал, требуя выхода, но клетка лишь впивалась в него, причиняя мучительную, сладостную боль. Он чувствовал, как по его животу растекается тёплая, липкая влага. Он кончил. Бессильно, без прикосновений, просто от этого зрелища, от этих звуков, от этого немыслимого унижения.

В тот же момент раздался сдавленный, дикий вопль Насти — она тоже достигла оргазма. Её тело на простыне выгнулось дугой, её тень замерла в судорожном спазме.

«Ага... вот и шлюха кончила... — хрипло выдохнул Семён Семёныч, ускоряясь. Его толчки стали хаотичными, мощными. — От... от того... что в жопу... её... долбят! »

Он зарычал и замер, его тень задрожала. Он кончил. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием обоих.

И тут из темноты барака раздался хохот. «Смотрите! Рукоблуд! — закричал веснушчатый парень. — Даже в клетке умудрился обкончаться! Ха-ха-ха! »

«Вот это сила воображения! — подхватил другой. — Рукоблуд! Слышишь, Колян? Теперь ты у нас Рукоблуд! »

Смех прокатился по бараку. Коля лежал, чувствуя, как тёплые струйки его же спермы стекают по животу на холодные доски. Стыд сжигал его изнутри, но возбуждение ещё не отпускало. Он смотрел на простыню, где сейчас две тени медленно разделялись. Настя...

Утром его разбудил звук. Резкий, спазматический. Кашель. Потом — тяжёлое, булькающее дыхание и глухой, тошнотворный звук рвоты. Всё это доносилось из-за простыни их закутка.

Коля открыл глаза. Тело ныло, задница горела огнём, а в паху было сыро и липко от вчерашнего. Металл клетки впился в кожу так, что любое движение отзывалось острой болью. Он осторожно приподнялся на локте.

Из-за простыни доносился тихий, плачущий шёпот Насти. «Не могу... больше... прошу... »

«Тихо, — раздался низкий, командный голос Семёна Семёныча. — Не ной. Сам виноват. Проглотила мало? Надо было всё, до капли. А ты выплёвывала. Вот организм и очищается. Пей».

Послышался звук поднесённой ко рту кружки, потом снова кашель и рвота. Настя рыдала, её рвало с жутким, разрывающим горло звуком.

Коля сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Ярость, чёрная и беспомощная, подкатила к горлу. Он хотел ворваться туда, вышвырнуть этого усатого скота, прижать к себе Настю... Но он лежал на полу, с окровавленной жопой и с членом в железной клетке. И ключ был у бригадира. И любое его движение обернётся ещё большими страданиями для неё.

И сквозь ярость, как всегда, пробилось то самое, мерзкое, стыдное возбуждение. От звуков её беспомощности, от её унижения, от того, что это происходит с ней, а он вынужден это слышать. Член в клетке снова попытался напрячься, и снова острая боль пронзила его. Он застонал.

За простынёй наступила тишина. Потом шаги. Семён Семёныч вышел, поправляя ремень. Он был уже одет. Увидел Колю, прищурился. «Что, Рукоблуд, просыпаешься? Жена твоя... недомогает немного. Утренний токсикоз». Он хмыкнул. «Ладно, хватит валяться. Настя! Выходи, на работу пора! »

Настя появилась из-за простыни. Её лицо было серым, под глазами — огромные синие круги. Губы — бледные, потрескавшиеся. Она еле держалась на ногах. На ней было то же простое платье, что и вчера, но теперь оно сидело на ней мешком. Она не смотрела ни на кого, её взгляд был пустым, уставшим в пол.

«Вот, — Семён Семёныч шлёпнул её по ягодице, довольно звонко. — Отправляйся в медпункт. Приведи себя в порядок. А я попозже зайду... с инспекцией. Проверим, как там твоё восстановление после болезни».

Он подмигнул Коле, развернулся и ушёл.

Настя стояла, опустив голову. Потом, медленно, заковыляла к выходу. Она шла, слегка расставив ноги — последствия вчерашнего анального секса были очевидны. Каждый шаг, казалось, давался ей с трудом. Но на её лице, в ответ на какие-то брошенные вслед похабные шутки, появилось что-то вроде улыбки. Затравленной, робкой, жалкой. Она покраснела до корней волос, но опустила глаза ещё ниже и потащилась к своему рабочему месту, враскорячку, как после долгой верховой езды.

Для Коли этот день стал сущим адом. Не физическим — работа была тяжёлой, но привычной. Ад был моральным. Его жена стала главной, единственной темой разговоров.

«Слышал, Рукоблуд, твоя в медпункте аж зелёная была! — кричал ему Сергей, проходя мимо с буровым штангом. — Бригадир, говорят, таким “лекарством” полечил, что до обеда не отойдёт! »

«Да он не просто полечил, он её проинспектировал! — вторил другой. — Говорят, проверял, не растянулось ли там что после вчерашнего коллективного труда! »

Хохот. Пошлые, грязные намёки. Везде. В столовой, в уборной, на самой рабочей площадке. И новое прозвище, прилипшее намертво: Рукоблуд. Его звали так уже открыто, даже те, кто раньше относился к нему более-менее нейтрально.

«Эй, Рукоблуд, передай ключ! »

«Рукоблуд, подвинься! »

«Что, Рукоблуд, член в клетке не затекает? »

Каждое такое обращение было ударом хлыста по его истерзанной гордости. Он молчал, сжимая зубы до хруста, и работал. Работал до седьмого пота, чтобы заглушить голоса в голове, чтобы усталость перебила это жгучее, унизительное возбуждение, которое не оставляло его ни на секунду. От каждого упоминания Насти, от каждого похабного описания того, что с ней делали или будут делать, его член в клетке пытался подняться, причиняя мучительную боль. Он кончал ещё дважды за день — просто так, от мыслей, стоя с лопатой у траншеи. Тёплая сперма стекала по внутренней стороне бедра, смешиваясь с потом, и он чувствовал себя последним, ни на что не годным отребьем.

Вечером, после изматывающей смены, всех погнали в баню. Народу было — яблоку негде упасть. Пар, крики, шлёпанье веников, смех. И тут в эту мужскую цитадель втолкнули Настю.

Она стояла у входа, съёжившись, пытаясь прикрыть груди и лоно руками. Она была голая, мокрая от пара, её тело казалось ещё более хрупким и беззащитным. На бёдрах, груди, животе виднелись синеватые пятна — следы от вчерашних рук.

На секунду воцарилась тишина. Потом кто-то свистнул. «О! Сама пришла! Наверное, мыться! »

«Да не мыться она пришла, а дообслуживать! — гаркнул Виктор, вылезая из пара. Его мощное, татуированное тело было влажным, член — уже наполовину возбуждён. — Вчера в бараке было тесно. А тут — раздолье! »

Его слова стали сигналом. Настю схватили. Не грубо, но твёрдо. Поволокли в центр, на деревянные полки. Кто-то подложил под неё свёрнутое полотенце. Она не сопротивлялась. Её глаза были пустыми, но в них не было и паники. Было какое-то странное, отрешённое спокойствие.

«Колян! — крикнул Сергей, заметив его у самого входа. Коля стоял, прислонившись к косяку, не решаясь войти. — Заходи, не стесняйся! Место для тебя специальное оставили! »

Его грубо впихнули внутрь и усадили на низкую табуретку прямо у двери. Отсюда было видно всё.

Виктор оказался первым. Он встал между ног Насти, которая лежала на спине, раздвинув бёдра. Он даже не стал смазывать. Его огромный, тёмный член, уже полностью готовый, он просто приставил к её растянутому, покрасневшему влагалищу и одним мощным толчком вошёл до самого основания.

Настя закричала — но крик этот был коротким. Потом она закусила губу. Виктор начал двигаться. Глубоко, медленно, с каким-то звериным напором. Его живот хлопал о её лобок. Он взял её за ноги, закинул их себе на плечи, открывая её ещё больше.

«Смотри, Рукоблуд, как твою жену в её же собственную дырку трахают! — крикнул он, не сбавляя темпа. — А ведь она уже не твоя! Она — общая! »

Коля сидел, сжавшись. Боль в клетке стала невыносимой, но он не мог оторвать глаз. Он видел, как член Виктора входит и выходит из её тела, как её плоть растягивается, принимая его. Видел, как её лицо... менялось. Сначала было гримасой боли, потом... расслаблением. Её глаза закрылись. Губы разомкнулись. Из них вырвался тихий стон.

И тогда случилось нечто. Настя... расслабилась. По-настоящему. Её тело, вместо того чтобы сжиматься, начало двигаться навстречу толчкам Виктора. Её бёдра закружились, её руки отпустили полку, на которой она лежала, и упали вдоль тела, ладонями вверх. На её лице появилось выражение... наслаждения. Ошеломлённого, дикого, безудержного.

«Ох... да... — прошептала она, и это был не крик отчаяния, а признание. — Да... так... »

Виктор, почувствовав это, зарычал от восторга и ускорился. «Вот! Вот она, настоящая! Кончай, шлюха! Кончи на моём хую! »

И она кончила. Её тело выгнулось, шея напряглась, из горла вырвался длинный, звонкий, чистый стон оргазма. Её внутренности сжали член Виктора, и он, не в силах сдержаться, кончил следом, вливая в неё новую порцию спермы.

Едва Виктор вышел, на его место встал Сергей. Он вставил свой член в её всё ещё влагалище, ещё полное спермы. Настя встретила его уже с полуоткрытыми, блестящими глазами. Она обхватила его ногами за поясницу, притянула глубже.

«Давай... — прошептала она. — Ещё... »

Она скакала на нём, её грудь подпрыгивала, мокрые волосы прилипли ко лбу и щекам. Она кончила снова, уже через пару минут, громко крича. Потом её перевернули, и Семён Семёныч вошёл в неё сзади, в анус. Она стонала, но не от боли, а от переполняющих ощущений, её рука потянулась вниз, к своему клитору, и она начала тереть его, доводя себя до очередного оргазма прямо во время анального секса.

Затем — двое сразу. Один во рту, другой — в вагине. Она жадно сосала, её горло работало, глотая член, в то время как её таз двигался навстречу толчкам другого мужчины. Она кончила одновременно от минета и проникновения, её тело билось в серии бесконечных, мелких судорог.

Это продолжалось. Мужчины сменяли друг друга, использовали все её отверстия. Она принимала всё. И не просто принимала — она гребла навстречу, она кричала от оргазмов, её тело было покрыто потом, спермой, слюной, но на её лице была тихая радость. Она получала удовольствие. Дикое, животное, всепоглощающее удовольствие от того, что её так безраздельно используют, что её тело, такое гибкое и выносливое, способно дарить и принимать такое количество наслаждения.

Коля сидел на табуретке, его трясло. Член в клетке болел невыносимо, но он кончал снова. В третий раз за этот день. Тёплая сперма выплеснулась, заливая внутренности клетки, стекая по его ногам. Стыд и унижение были вселенскими. Он — муж, и он сидит и дрочит, глядя, как его жену трахают десятки мужчин. И она... она любит это. Но сквозь этот стыд пробивалось и другое. Тёмное, порочное, непреодолимое возбуждение. Он был возбуждён сильнее, чем когда-либо в жизни. От её криков, от её оргазмов, от этого зрелища тотальной, беспримесной похоти.

Когда всё наконец закончилось, и последний мужчина, тяжело дыша, отошёл от Насти, в бане воцарилась усталая, сытая тишина. Настя лежала на полках, её тело было одним сплошным синяком. Вагина и анус были так растянуты, что зияли, и Коля, с ужасом, подумал, что сейчас в них действительно свободно пройдёт кулак. Но она дышала ровно, глубоко. На её лице было то самое спокойствие, тихая радость и умиротворение.

Он подождал, пока все разойдутся. Потом, шатаясь, подошёл к ней. Она открыла глаза и слабо улыбнулась ему. Он не сказал ни слова. Аккуратно, стараясь не причинить ей боли, поднял её на руки. Её тело было тяжёлым, расслабленным. Он отнёс её в умывальник, посадил на край, взял мягкую тряпку и начал смывать с неё всю грязь, пот, сперму. Он промыл каждую складочку, каждый синяк. Промыл её растянутые, опухшие отверстия, из которых ещё вытекали белые сгустки. Она сидела покорно, позволяя ему это делать, её голова лежала у него на плече.

Потом он вытер её насухо, завернул в чистое полотенце и отнёс в их закуток. Уложил на койку, сам лёг рядом, на самый край. Он лежал, глядя в потолок, слушая её ровное дыхание. Его член в клетке пульсировал тупой, ноющей болью.

«Коленька, милый... — вдруг тихо прошептала она сквозь сон, поворачиваясь к нему и обнимая его рукой за талию. — Я так тебя люблю... »

Её слова, такие простые и тёплые, пронзили его, как луч света в кромешной тьме. В горле снова встал ком. Он прижался губами к её мокрым волосам. «И я тебя», — выдохнул он, и тихо уснул, всё ещё чувствуя её руку на своём теле.