Я жертва гипноза часть 5 финал

Я лежала на голом матрасе, и запах стоял над постелью плотной, тяжелой тучей. Пахло не просто сексом. Пахло молодым потом, дешёвым дезодорантом, пылью, а под всем этим густо, влажно и кисло пахло мной смешанной с тремя разными порциями семени. И нашим общим возбуждением, которое теперь выветривалось. Я подняла руку, провела ладонью по животу. Кожа была липкой, покрытой засохшими дорожками. Сперма Кирюхи, самого сильного, уже загустела и потрескалась, как старая краска. Что-то от Димы или Артёма светлее, водянистее тянулось от лобка к внутренней стороне бедра. Я опустила пальцы ниже, в волосы. Они были спутаны, склеены засохшими выделениями. Я не почувствовала отвращения. Их тела, их запахи. Неумелые, грубые, но безумно живые. В их толчках была не звериная мощь Льва, а что-то другое. Жадная молодость.  Мне было стыдно думать, но эта мысль согревала изнутри пустоту. Значит, я ещё что-то стою. Пусть как дырка. Мысли снова упёрлись в Степу. В его лицо в момент когда я ему делала минет, и в момент когда его одноклассники расскажуть как трахали меня в троем но каждый мужчина должен столкнуться с трудностьями это их доля.

Нужно было двигаться. Действовать. Но каждая идея была тупиком. Я встала. Тело заныло, между ног тупая, разлитая боль. Я не пошла в душ. Я нашла на полу смятую водолазку черную, обтягивающую. Пахла мной, пылью и еще чужим потом. Натянула. Ткань прилипла к липкой коже спины и груди. Джинсы. Застегнуть было больно, ткань врезалась в чувствительную кожу живота. Каждое движение напоминало о том, что внутри что-то свое, чужое, вытекает, впитывается в джинсы. Я вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но под одеждой продолжал стоять тот самый, интимный парник. Я шла, и с каждым шагом чувствовала, как остатки во мне перемешиваются, нагреваются от ходьбы. Это было мерзко.  В парке, на обледеневшей скамейке, я достала телефон. Два чата.

Числу:

Глория: Видео есть. Готово. Где скинуть?

Сообщение ушло в пустоту. Я ждала, глядя на серое небо. Потом:

Число: Прикрепи файл к этому сообщению. Никуда не выкладывай. Я проверю подлинность. Хронометраж, лица, твоя родинка. Не обманывай.

Я прикрепила видео. Тот самый пятиминутный отрезок, где меня используют. Рука дрогнула только на секунду.

Глория: Что дальше? Ты молчишь?

Число: Проверяю. Жди. Ты хорошо справилась, Глория. Особенно в конце. Сквирт -это сильный ход. Публика любит натуральность.

Меня передернуло. Он видел уже. Или она. Всегда этот безличный «оно». Я переключилась на другой чат. На Леру. Жену друга мужа из того злополучного бара.

Лере:

Глория: Лер, привет. Мне... пиздец как плохо. Нужно поговорить. Очно. Не по телефону. Можно я приеду? Просто выговориться. Без деталей.

Я выдохнула, отправила. Лера всегда была жесткой, циничной шлюхой. Но иногда в её глазах мелькало что-то понимающее. Или мне так казалось.

Ответ пришёл почти мгновенно.

Лера: Ужас какой. Конечно, дура. Едь в «Кофе Хуз» на Арбате, за углом от моего офиса. Через сорок минут. Закажу тебе капучино. Держись. Я встала со скамейки, пошла к метро. С каждым шагом джинсы натирали, водолазка прилипала к мокрой от пота спине. И в глубине души, в самой тёмной её щели, мне это начало нравиться. Эта грязная, физическая правда обо мне. Никакого фальшивого «альпийского свежего» запаха. Только правда пота, спермы.

В метро я ловила на себе взгляды. Мужские заинтересованные, оценивающие обтягивающую водолазку. Женские быстрые, брезгливые. «От неё странно пахнет», казалось, говорили их взгляды.

Я зашла в кофе-хуз и холодный, искусственный воздух с ароматом ванили и жареных зерен ударил мне в лицо. На контрасте с моим внутренним парником это было как удар стеклом. В углу, у окна, махнула рукой Лера. Идеальная, как всегда. Кашемировый свитер, идеальный макияж. Она встала, и я, как затравленное животное, потянулась к этому островку нормальности. Она обняла меня. Легко, по-девчачьи, похлопала по спине. И в этот момент её тело напряглось. Она не отпрянула, нет. Лера была слишком хорошо воспитана для этого. Но её объятие стало мгновенно формальным, и она, едва отстранившись, с лёгкой гримасой брезгливости, которая должна была сойти за заботу, сказала:

— Ой, Глория, милая… Фу, ты так попахиваешь… спортом, что ли? Тебе бы душ принять, освежиться.

Мы сели. Она отодвинула ко мне чашку капучино с сердечком из пены.

— Ну что с тобой? Ты выглядишь… -она прищурилась, делая вид, что подбирает слово, …не просто уставшей. Ты словно из тренажёрного зала вышла, после самой жёсткой в жизни тренировки. Всё в мыле. Или нет, не в мыле…

Её взгляд скользнул по моей шее, где, я знала, мог быть след не синяк, а просто красная полоса от грубого прикосновения. Она ничего не сказала. Просто откинулась на спинку стула, взяла свою крошечную чашечку эспрессо.

— Так что случилось, дурочка?  Муж допёк? Или твой… ммм… цифровой друг?

Она произнесла это с лёгкой усмешкой, как будто мы обе были в курсе какой-то невинной шалости. И в этот момент, глядя в её холодные, внимательные глаза, в которых отражалась моя растрёпанная, грязная фигура, меня пронзила не мысль, а физическое ощущение. Я потянулась за чашкой, чтобы скрыть дрожь в руках. Но Лера была хищником. Она видела слабину.

— Что-то конкретное?  Или опять эти… твои приступы? Когда ты не помнишь, где была?

Я открыла рот, чтобы выложить ей всё. Про пацанов, про видео, про отчаяние. Но слова застряли в горле. Потому что её взгляд… её взгляд был не взглядом подруги. Это был взгляд человека, который уже знает ответы и проверяет, догадалась ли ты сама.

Она смотрела на мою грязную водолазку, на мои неухоженные руки, на то, как я судорожно сглатываю.

И я поняла. Не умом. Нутром

— Я…  Я не могу…

— Не можешь говорить?

Лера мягко закончила за меня Она потянулась через стол и положила свою сухую, холодную ладонь поверх моей горячей, потной руки. Её прикосновение было как прикосновение змеи.

— Ничего, Глори. Всё в порядке. Просто выпей кофе. Ты же пришла ко мне, потому что я единственная, кто тебя понимает, правда? Единственная, кто знает, какая ты на самом деле.

— Ладно, Пора кончать этот спектакль. Мне тебя, честно, жалко. Так и быть. Да. Всё это время «Числом» была я. Довольна?

Она сказала это устало, как будто признавалась, что съела последний кусок торта. Не с триумфом, а с лёгким раздражением. И в этом было страшнее всего.

В моих глазах запеклась ярость. Сухая, горячая, как пепел. Не на неё. На себя. На то, что я так слепа. Её запах. Её ирония. Её слишком глубокое знание моих фетишей.

— Обруч

вдруг, чётко, как отрезая, сказала Лера. Не командуя. Просто проверяя. Словно тыкнула палкой в зверя в клетке. Моё тело вздрогнуло, как от удара током. Мышцы пресса сами собой напряглись, спина выпрямилась. Глаза забегали по полу кафе, по столам, по силуэтам других мужчин за столиками. Подсознание, выдрессированное Львом, искало предмет. Цилиндрический предмет. Член. Что-то, что можно взять в рот, чтобы выполнить команду, заглушить этот ужас внутри. Слюна предательски наполнила рот. Лера увидела эту мгновенную, животную реакцию. Её надменная маска на секунду сползла, обнажив настоящий, живой испуг. Она отодвинулась на стуле, её глаза метнулись к соседям.

— Тихо, тихо, Глория. Соберись. Я не хочу публичного шоу. Пока что.

Последние два слова повисли в воздухе, как обещание. Но они же стали и холодным душем. Я сглотнула. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль, острая и реальная, пронзила туман якоря. Я не опустилась под стол. Я осталась сидеть, дрожа всем телом, но сидя. И в этот момент, сквозь ярость и панику, в голове что-то щёлкнуло. Не полноценное понимание, а обрывок. Как работает моя травма. Это не магия. Это грязная физиология. Сильный стресс + ключевое слово = короткое замыкание. Мозг, чтобы не сойти с ума от ужаса, хватается за готовый шаблон поведения, забитый туда насильно. «Не можешь бороться подчиняйся. Подчиняйся и получи свою порцию мнимого контроля». И мне стало не просто страшно. Мне стало интересно. Как учёному, который наконец нашёл возбудитель своей болезни.

— Но как?  Как ты вообще вышла на меня? В этих пабликах… тысячи таких же…

Лера расслабилась, увидев, что я не брошусь на неё. Её лицо снова приняло выражение лёгкого презрения.

— А ты не помнишь?  Я просто люблю порнушные группы. Люблю смотреть, как люди… разлагаются. А там увидела твою фотку. Вернее, фото без лица. Но тело твоё, Глория… тело я помню после всех наших вечеров в бане. После сауны у Славы на даче. Эти родинки на пояснице, эта форма груди… такая правильная, такая домашняя, и такая… доступная на фото. Контраст был восхитительным. Я поняла, что это ты. И мне стало любопытно: как далеко может зайти благополучная Глория, если дать ей анонимность и чуть-чуть похвалы за её грязные тайны?

Про себя я всё ещё злилась. Злилась так, что хотелось разбить эту её идеальную чашку об её идеальное лицо.

— Лучше, Глория, давай сначала,  самое первое. Почему тебе дали такое имя? Глория. Это же смешно. В нашей-то глухомани.

Вопрос был как удар ниже пояса. Неожиданный, сдвигающий всё с привычных осей. Он вскрывал не сегодняшнюю грязь, а ту, старую, родимую, из которой всё и выросло.

Я замолчала. Смотрела на кружку с остывшим капучино. Вспоминала.

— Родители,  колхозники, как ты знаешь. Мечтатели. У матери был журнал «Работница», а там бразильский сериал про рабыню Изауру, которая стала богатой и знаменитой. Героиню там звали… неважно. Но маме приглянулось слово «Глория». Слава. Триумф. Она думала, это имя даст мне путёвку в жизнь.

Я сделала паузу, впервые за долгое время глядя Лере прямо в глаза.

Я ходячее напоминание о том, как мечта превращается в насмешку. «Глория» в нашем районе это как кличка для проститутки  «Венера»  или «Анжелика» хотя я далеко не ушла  .

Лера слушала, не перебивая. В её глазах не было насмешки сейчас. Был холодный, аналитический интерес.

— Вот оно, корень. Тебя с детства заставили играть роль. И чем по итогу всё закончилось групповухой по тому да ты и в правду далеко не ушла.

— Это ты меня заставила

— Заставила ? Я ? Я в шоке, что ты пошла на групповуху.  Тем более с одноклассниками сына, Глория не одна адекватная женщина на такое не пойдет

— Родители… колхозники, как ты знаешь. Мечтатели. У матери был журнал «Работница», а там бразильский сериал про рабыню Изауру. Она думала, «Глория» -это слава, триумф. Что имя вытащит меня из дерьма. -я сделала паузу, глядя Лере прямо в глаза. -А получилось, что «Глория» в нашем районе -это как кличка для проститутки. «Венера» там, «Анжелика»… Хотя я, видимо, далеко не ушла.

Лера слушала, не перебивая. В её глазах не было насмешки. Холодный, аналитический интерес.

— Вот оно, -кивнула она. -Корень. Тебя с детства заставили играть роль. И чем по итогу всё закончилось? Групповухой с пацанами. Так что да, ты и правда далеко не ушла.

— Это ты меня заставила, -выдохнула я.

Лера рассмеялась. Коротко, сухо, как выстрел.

— Заставила? Я? -она подалась вперёд, её глаза сузились. -Глория, я в шоке, что ты вообще пошла на это. Тем более с одноклассниками сына. Ни одна адекватная женщина на такое не пойдёт. Ни под давлением, ни под угрозой.

— У меня не было выбора! -голос сорвался. -Ты требовала видео. Ты сказала, если не сделаю -всё сольёшь. Мужу. В школу Степе. В паблики. Куда ты только не грозилась.

— И что? -Лера откинулась на спинку, сложила руки на груди. -Я сказала -найди кого-нибудь. Я не говорила -трахнись с детьми. У тебя что, других вариантов не было? Серёга? Любой мужик с улицы? Таксист? Да бомж с вокзала, в конце концов! Но ты выбрала детей. Одноклассников своего сына.

— Они сами пришли! -воскликнула я, чувствуя, как лицо заливает жаром. -Они нашли мой дневник, читали про якоря, они… они знали, что делать.

— О, давай теперь свали на пацанов, -Лера усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что меня передёрнуло. -Глория, они дети. Сопливые малолетки, у которых стояк от любого намёка. А ты -взрослая баба. Мать. Ты написала им сама. Ты сказала: «ключ под ковриком». Ты разделась перед ними. Ты встала на колени. И ты кончила. Я видела видео, не забывай. Ты там не похожа на жертву.

— Я не контролировала себя! -крикнула я. -Якоря! Лев… он вбил в меня эти команды. Я не могла сопротивляться, когда они говорили «обруч», «гнездо»… Это не я была. Это… это программа.

— Программа, -Лера наклонилась ко мне, её лицо было в сантиметре от моего. -Скажи мне, Глория. Когда ты писала им в чат, это была программа? Когда ты доставала из шкафа свои игрушки и показывала им, это была программа? Когда ты легла на кровать, раздвинула ноги и улыбалась, пока тебя снимали на камеру -это тоже Лев в тебя вбил? Ты хоть раз за всё это время сказала «нет»? Хоть раз? Не мысленно, не в своём больном воображении, а вслух, этим соплякам, Льву, своему сыну?

Я молчала. Потому что сказать было нечего.

— Вот именно, -Лера отодвинулась, взяла свою чашку. -Не ори на меня. Ты сама себя загнала в эту яму. Я просто стояла рядом и смотрела. А теперь хочешь сделать меня виноватой.

— Ты шантажировала меня, -прошептала я. -Ты угрожала.

— Да, шантажировала. И что? -Лера пожала плечами. -Угрозы -это слова. А на групповуху ты пошла сама. Сама открыла дверь. Сама разделась. Сама, Глория. Потому что тебе это нравится. Потому что внутри ты именно такая, какой тебя сделало это дурацкое имя. Твоя мать назвала тебя Глорией, мечтала о триумфе, а получила шлюху, которая кончает от школьников. И знаешь что? Это не я тебя такой сделала. Это ты всегда ею была.

Она отпила кофе, поставила чашку на стол, и в её глазах снова появился тот самый холодный, изучающий взгляд.

— Но раз уж мы заговорили о твоей травме… -её голос стал мягче, почти ласковым. -Расскажи мне всё. С самого начала. Без этих твоих «я не помню», «я не контролировала». Расскажи, как ты оказалась на коленях перед сыном. Как ты кончала от Льва. Как ты смотрела в камеру, пока пацаны делали своё дело. Расскажи подробно. И тогда, может быть, я помогу тебе. По-настоящему. Без игр.

Я смотрела на неё и понимала: она не злая. Она просто честная. Честнее, чем я сама с собой когда-либо была.

— Хорошо, -прошептала я. -Я расскажу. Всё.

-Видела? Я видела кусок видео, где тебя долбят три пацана. Я не видела, как ты к этому пришла. Не видела, что у тебя в голове. Ты хочешь помощи? Говори. Начинай с конца. С этой самой групповухи. Прямо сейчас.

-(тихо) Они… это одноклассники Степы…

-Одноклассники? Боже мой. И как, Глория? Как ты, мать семейства, договорилась трахаться с одноклассниками своего сына?

-Я… я написала им в чат… что муж уехал, что Степа ночует у друга… что ключ под ковриком…

-Ты сама предложилась?

-…Да.

-Почему?

-Потому что… «Число»… то есть ты… требовал видео. С кем-то из моего круга. Быстро. Они были… самым быстрым вариантом.

-И они согласились просто так?

-Нет… они нашли мой дневник. Прочитали про якоря. Про «Обруч» и «Гнездо». Они… они играли со мной. Использовали эти слова.

-И ты подчинялась?

-…Да.

-Расскажи, что они делали. Конкретно. Без соплей.

-Сначала… заставили встать на колени. Кирюха, самый старший… он сунул мне в рот мой же фаллос. Резиновый. Потом свой член. Я сосала.

-Продолжай.

-Потом Димас… он этим фалосом… он водил им у меня между ног. Пока я сосала Кирюхе. А Артём… он плевал на меня.

-И тебе это нравилось?

-…Не знаю. Я не думала. Тело работало. Потом Кирюха… вошёл сзади. Было больно. Потом Димас его сменил. И когда он был внутри… у меня… всё вырвалось наружу. Как фонтан.

-Кончила?

-Не знаю. Что-то похожее. Всё тело выгнулось. Они испугались. Подумали, что я обоссалась.

-А потом?

-Потом… всё кончилось. Они ушли. Я осталась лежать. Вся в их сперме, в своих выделениях. Я не мылась. Не хотела.

-Почему?

-Не знаю. Казалось… правильно так. Что это теперь моя настоящая кожа.

(Пауза. Лера пьёт кофе, смотрит на Глорию без эмоций.)

-Хорошо. Это был последний акт. Теперь начинай с самого начала. Не с цыган. Не с вокзала. С того, что было до. С того, с чего началась трещина. И говори быстро. У меня не вся ночь.

Я говорила. Без пауз, без слёз, монотонно, как отчитывалась. Про вокзал и грязные руки в штанах. Про цыган и пыльцу. Про врачей и пятно на МРТ. Про Льва Матвеевича, его кабинет, его чудовищный член и якоря. Про сеансы, после которых не помнила ничего, кроме боли между ног. И про Степу. Про случайное «обруч», про опускание на колени, про солёный вкус его молодой кожи и горькую горечь, которую пришлось проглотить.

Лера слушала, не перебивая. Её лицо было каменным. Только когда я добралась до Степы, её пальцы, держащие чашку, слегка дёрнулись. Она поставила эспрессо с тихим стуком. На её лице на секунду промелькнуло что-то настоящее -не сочувствие, нет, скорее, острое, почти физиологическое недоумение. Шок от нарушенного самого глубокого табу. Но это было лишь на миг. Потом взгляд снова стал аналитическим, жадным до деталей. Цинизм вернулся, как стальная шторка.

Когда я замолчала, выдохнув последнее слово, в кафе повисла гнетущая тишина, наполненная только шипением кофемашины.

— Идиотка, -наконец произнесла Лера. Без злости. Констатируя факт, как диагноз. -Полная, безнадёжная идиотка. На тебя нападали уличные уроды, а ты нашла самого опасного ублюдка в городе и добровольно отдалась ему на перевоспитание. И довоспитывалась до собственного сына.

Она провела рукой по волосам, её мозг явно сводил баланс, складывая услышанное в единую, чудовищную схему.

— Итак, резюме, -её голос стал деловым, холодным. -У тебя два главных врага. Первый -Лев. Физический. Держит тебя на крючке через старые кассеты и страх разоблачения перед семьёй. Второй -я. Цифровой. У меня есть всё: видео, фото, переписки, твой дневник, который, я уверена, те пацаны уже сожгли. Я держу тебя на крючке через угрозу тотального публичного уничтожения. И есть побочный ущерб: сын, который тебя либо ненавидит, либо хочет. И муж, который верит в сказку про терапию.

Она посмотрела на меня. В её глазах не было ни жалости, ни злорадства. Было расчётливое любопытство.

— Слушай сюда, Глория. Я твоё «Число». Я создала эту цифровую ловушку. И я могу её… перенастроить. Твой Лев -мудак-одиночка с манией величия. У него нет моей фантазии и моего понимания того, как устроена твоя сломанная голова.

Она отпила последний глоток холодного кофе.

— Мой муж в отъезде на неделю. Поедешь ко мне. Сейчас. Не домой. Не к Славе. Ко мне. Ты воняешь спермой, страхом и глупостью. Ты первым делом примешь душ. Потом мы поговорим. И, возможно, -она сделала паузу, подбирая слово, -возможно, я найду способ сделать так, чтобы Лев Матвеевич навсегда потерял к тебе интерес. А заодно и все компроматы. Но это не из доброты. Мне просто… надоело наблюдать со стороны. Хочется поуправлять процессом изнутри. Решай. Едешь со мной, или идешь домой к мужу и ждёшь, когда Лев позвонит и прикажет приползти на следующий сеанс?

Она встала, взяла сумочку, не дожидаясь моего ответа, будто знала его заранее. Потому что выбора у меня не было. Никакого. Только она. Мой мучитель и мой последний, самый страшный шанс.

Машина Леры пахла кожей, дорогим парфюмом и сигаретным дымом, который въелся в обивку. Я сидела, прижимаясь к двери, всё ещё чувствуя, как под обтягивающей водолазкой сохнут следы.

— Лера, расскажи что-нибудь про свою жизнь, -тихо сказала я, глядя на мелькающие за окном фонари.

Она фыркнула, не отрывая взгляда от дороги.

-Что я могу рассказать? Я знаю твоё мнение обо мне. Типа: «Лера -стерва, подстилка, чернильница, которая спала с чурками за сигареты». Так?

— Ну… примерно.

-В отличии от тебя, Глория, -её голос стал низким, почти ласковым, -я не ссусь от долбёжки трёх подростков. И мой муж -куколд. Но, по крайне мере, честно.

Она повернула руль, свернула в тёмный двор элитной новостройки.

— Мой папаша был алкаш и садист. Мамка -тряпка. Единственный способ выжить -быть стервее всех. В четырнадцать меня выгнали из дома. Не в переносном смысле. В прямом. С одним рюкзаком. Я ночевала в подвалах, грелась в теплотрассах. Питалась тем, что пацаны из уличной банды давали. А они давали не просто так. Первый раз -за пачку «Беломора». Мне было пятнадцать. Это был негр, студент. Большой, как гора. Болело. Но я не плакала. Потому что после этого я была под защитой. Потом были другие. Чурки, да. Но они были честными животными. Не лезли в душу. Давали еду, сигареты, крышу над головой. И учили драться. Ножом, в крайнем случае.

Она загнала машину в подземный паркинг, выключила двигатель. В тишине её голос прозвучал отчётливо.

— В восемнадцать я поняла, что с телами можно работать умнее. Пошла в эскорт. Не в дешёвый салон, а в закрытое агентство для богатых уродов. Там я встретила своего будущего мужа. Клиента. Он заплатил за ночь сумму, равную моей годовой выручке. А потом предложил жениться. Он знал, кто я. Знает до сих пор. Ему нравится. Он -коллекционер. А я -его самая грязная, самая ценная коллекционная вещь. У нас договор. Я живу в роскоши, веду себя как светская львица. А раз в месяц… я исчезаю на выходные. Возвращаюсь к тем самым подвалам, к тем самым лицам. Иногда с ним. Он сидит в машине и смотрит. Иногда одна. Он платит им. Хорошо платит. А они… делают со мной то, что ему даже в голову не придёт приказать.

Лера открыла дверь, вышла. Я, как автомат, последовала за ней к лифту.

— Я не жертва, Глория. Я -специалист. Я знаю цену своему телу и своей грязи. И я не ношу дурацких имён вроде «Глория». Моё имя -Лера. Оно означает, что я выживу везде. В шелках и в дерьме. А ты? Ты носишь имя-мечту и живёшь в кошмаре, который создала себе сама. Из страха, что кто-то узнает, какая ты грязная внутри. А я свою грязь выставила напоказ и сделала из неё капитал.

Я вышла из душа, обёрнутая в её огромный, пушистый халат. Кожа парила, чистая до скрипа. Но внутри ощущение грязи никуда не делось. Оно въелось глубже мыла и воды.

Лера сидела на барном стуле на кухне с бокалом красного вина. Перед ней лежал блокнот.

— Садись, -кивнула она. -Я придумала одно решение. Но тебе придётся лечь в больничку. Или в психушку. На обследование. Официально.

Я уставилась на неё.

-С Львом у меня есть план, -продолжала она, не обращая внимания на мой взгляд. -Но, возможно, придётся жопой подрыгать и поработать. Но я думаю, как его взять и покончить с ним.

Она отпила вина, её взгляд стал острым, сосредоточенным на внутренней схеме.

-Надо выманить его на мою территорию. Или создать ситуацию, где он окажется виновным. Насилие над пациенткой, может быть. Шантаж. Угрозы. У него же кабинеты, аппаратура, записи. Это всё можно обернуть против него. Но для этого тебе нужно официальное «алиби». Документ, что ты -жертва, а не соучастница. Психушка или клиника -идеальный вариант. Тебя там понаблюдают, поставят какой-нибудь диагноз вроде «посттравматическое расстройство с диссоциативными эпизодами на почве сексуального насилия». А мы тем временем займёмся Львом.

Она посмотрела на меня, ожидая реакции. Потом её взгляд смягчился. Не сильно. Но уголки губ опустились, а не искривились в усмешке.

— А ты? «Число»? -тихо спросила я, не в силах понять этот поворот.

Лера отвела взгляд, разглядывая вино в бокале.

-Глория… -она произнесла моё имя без обычной язвительности. -Это было интересно, учитывая, что мы с тобой знакомы. Мне было весело смотреть, как жена друга моего мужа светит своей бритой попкой в телеграме незнакомцам. Было азартно -толкать тебя всё дальше, наблюдать, как трещины расходятся. Это была… игра. Жестокая, да. Но честная в своей жестокости.

Она поставила бокал, повернулась ко мне.

-Но сейчас… сейчас уже не весело. Я смотрю на то, что я натворила. На то, во что ты превратилась. И мне… чёрт возьми, мне как-то стыдно перед тобой. Не по-человечески, нет. А как перед… испорченной вещью. Я коллекционер, помнишь? А коллекционер не ломает редкие экземпляры просто так. Он их бережёт. Даже самые грязные. А я тебя сломала. И это была плохая инвестиция.

В её словах не было сожаления. Была холодная констатация ошибки в расчётах. Но для Леры, наверное, это и было высшей формой извинения.

— Значит, ты… отпускаешь меня? -прошептала я.

— Не совсем, -она снова стала деловой. -«Число» умрёт. Архивы я не удалю -это мой страховой полис. Но я их заморожу. Никаких новых требований. Никаких сливов. При условии, что ты сделаешь, что я скажу. Ляжешь в больницу. И поможешь мне разобраться с Львом. Потом… потом будешь жить своей жизнью. Или тем, что от неё останется. Договорились?

Она протянула руку, не для пожатия, а словно заключая сделку. Её пальцы были холодными и твёрдыми.

— У меня есть справка из больницы, -тихо сказала я, всё ещё держа её холодную ладонь.

Лера резко выдернула руку.

-Это хорошо. Но это только полпроблемы. Твой олень-муж думает, что тебе там действительно помогают. А по факту тебя трахают как куклу, да ты теперь ещё и ссышься от пацанов-школьников, -её голос снова стал ледяным, резким, все тени стыда испарились. -Кратко: со Львом я решила, как поступим. Но сначала -тебе домой. К твоему Славе. Сделай вид, что всё в порядке. Что тебе «лучше». А потом, как покончим с Львом… ложись по-настоящему. В стационар. В психушку. Там полечат. Может, даже вылечат.

Я отшатнулась, как от удара. Её метаморфоза была страшнее любой её стабильной злобы.

— Лер, я… я не уверена… -залепетала я.

— Не уверена?  -её голос взвизгнул, но не от злости, а от внезапной, взрывной ярости, которая, казалось, копилась всё время, пока я мылась. -Ты НИ В ЧЁМ не уверена, Глория! Ты была не уверена, когда бомж тебя вёл в туалет! Не уверена, когда Лев лепил из тебя говорящую вагину! Не уверена, когда твой же сын в рот тебе совал! И сейчас ты не уверена?!

Она встала, её фигура казалась вдруг больше, заслоняя свет от люстры.

-Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела? Далёкая дорога! Я тебя не жалею. Меня бесит твоё вечное нытьё и эта мокрая тряпочность! Я предлагаю тебе чёткий план: убрать угрозу и залечь на лечение. А ты мне -«не уверена»! В чём, блять, не уверена?! В том, что Лев ещё раз разворотит тебе кишку? Или в том, что я тебя не сдам? Так знай: я тебя сдам в два счёта, если ты сейчас же не прекратишь эту истерику и не начнёшь делать то, что я говорю!

Она ударила ладонью по столешнице. Звук был сухим и громким, как выстрел.

— Ты едешь домой. Улыбаешься мужу. Говоришь, что терапия помогает. Ждёшь моего звонка. А когда придёт время, делаешь всё, что я скажу. Потому что альтернатива -я сливаю ВСЁ. И мужу, и в школу Степы, и в паблики в разы грязнее прежних. И после этого тебе прямая дорога не в психушку, а к тому же бомжу на вокзал, только на ПМЖ. Поняла? Или «не уверена»?!

Она стояла надо мной, дыша носом, как разъярённый бык. В её глазах не было игры «Числа». Там была чистая, неприкрытая агрессия того самого пацанвы с подвалов, которая всегда жила внутри неё. И это было в тысячу раз страшнее её холодного цинизма.

Я кивнула. Часто-часто, как марионетка. Слова застряли в горле комом.

— Поняла, -прошипела я, сжимая в кулаках полы халата.

— Вот и отлично, -Лера отхлебнула вина, её рука не дрожала. Агрессия схлынула так же быстро, как и накатила, оставив лишь лёгкую усталость на её лице. -Теперь одевайся. Я отвезу тебя к твоему дому. И запомни: следующий раз, когда я услышу от тебя «не уверена», наша сделка аннулируется. С этого момента ты уверена во всём, что я говорю. Это твоя новая программа. Понятно?

Машина Леры притихла у моего подъезда, в той же позорной точке, откуда Слава увозил меня после сеансов у Льва. Тишина в салоне была густой, как сироп.

— Я не понимаю, -тихо сказала я, глядя на тёмные окна своей квартиры. -Почему ты мне решила помочь?

Лера выключила зажигание. В свете фонаря её профиль казался вырезанным изо льда.

-Глория. Да, я игралась с тобой. Да, заставила тебя переспать с тремя пацанами. Устроила тебе эту… публичную экзекуцию. Но сейчас, видя, что происходит… мне жутко.

Она повернулась ко мне, и в её глазах, впервые за весь вечер, не было ни злорадства, ни холодного расчёта. Была усталая, почти что человеческая отстранённость.

— Одно дело, когда мы с тобой осознанно играли. И тебе даже нравилось -хоть ты и не знала, кто за экраном. Это была грязная, но честная игра по обоюдным правилам. И совсем другое, -её голос стал твёрже, -когда тебя насилует этот мерзкий доктор, который прикрывается наукой. Так же, как мой опыт, моя биография… Я не люблю, когда мужики так поступают. Без спроса. Ломают. Считай, это гордость. Моя личная, больная, уродливая гордость. Он нарушил правила. Мои правила.

Она замолчала, смотря в темноту.

-И ещё. Я понимаю, Степа… всё дела. Твой сын. Но будь аккуратнее. После того, что ты мне рассказала… он ещё тот извращенец. Береги себя от него. Хотя бы попытайся.

Её слова были острыми, как осколки стекла, но в них была какая-то кривая, исковерканная забота. Забота хищницы о своей, пусть и сломанной, игрушке.

— Ладно, -выдохнула я, потянулась к ручке двери.

И в этот момент её рука резко, почти грубо, схватила меня за подбородок. Она развернула моё лицо к себе. Её пальцы были твёрдыми, холодными. И прежде чем я успела понять что-либо, её губы прижались к моим. Жёстко. Нет, не со страстью. С властью. С меткой. Её язык грубо проник мне в рот -коротко, по-хозяйски, как бы ставя печать. Пахло дорогим вином, сигаретами и той самой, бездонной грязью, которая была её сутью.

Она отстранилась так же резко, как и начала. Её глаза снова стали непроницаемыми.

— И да, -сказала она хрипло, вытирая губы тыльной стороной ладони. -Ко мне. Когда всё закончится. Не как к «Числу». А… зайди. Просто. Поняла?

Я ничего не сказала. Просто кивнула, чувствуя на губах привкус её помады и того, что было за ней. Не похоть. Не любовь. Чёрная благодарность и новое рабство, ещё более тонкое и страшное, чем все предыдущие.

Утро началось не с будильника. С голоса.

— Я не пойду.

Степа стоял в дверях кухни, одетый в школьную форму, с рюкзаком за спиной, но его лицо было наглым, спокойным. Он не болел. Я знала этот взгляд -взгляд человека, который уже всё решил и сейчас просто сообщает мне, как факт.

— Что значит «не пойду»? -я отставила кружку с чаем. Голос дрогнул, но я заставила себя говорить ровно. -У тебя экзамен. Ты готовился. Ты…

— Не пойду, -повторил он, проходя на кухню. Он сел напротив, откинулся на спинку стула, глядя на меня с ленивым, почти взрослым превосходством. -Передумал. Заболел. Скажешь им, что температура. Или что хочешь.

— Степан, -я встала, чувствуя, как внутри всё закипает. -Ты немедленно собираешься и…

— И что, мама? -его голос стал тише, но острее. Он наклонился вперёд, локти на стол. -Что ты мне сделаешь? Позвонишь папе? Скажешь, что твой сын не слушается? Или… сама разберёшься?

В его словах был подтекст. Тяжёлый, липкий. Он напоминал. О том дне. О своих руках в моих волосах. О том, как я стояла на коленях.

Я сжала край стола, чтобы не дрожать.

— Ты не имеешь права, -выдавила я. -Я твоя мать.

Он усмехнулся. Откинулся на спинку, сложил руки на груди.

— Моя мать, -повторил он, пробуя слова на вкус. -Которая сосёт папиных друзей на диване. Которая снимается в порно со школьниками. Которая стояла передо мной на коленях и просила… что? Просила? Ты вообще просила? Ты просто взяла в рот. Сама. Без слов.

У меня потемнело в глазах. Но в этой темноте что-то вспыхнуло. Не стыд. Не страх. Злость. Чистая, горячая, бешеная злость, которую я сдерживала месяцами. На Льва. На Леру. На себя. На весь этот мрак, в который меня затянуло. И теперь она выплёскивалась на него.

— Да, -прошипела я, наклоняясь к нему через стол. -Да, я это делала. И что? Ты думаешь, мне стыдно? Я красивая, Степа. Я сексуальная. И я делаю то, что хочу. А ты -ты просто… ты просто воспользовался моментом. Как трус. Как мальчишка, который не умеет даже…

— Даже что? -он подался вперёд, его лицо оказалось в сантиметре от моего. Глаза -тёмные, блестящие, с той самой, опасной искрой. -Даже трахнуть тебя по-настоящему? Ты это хотела сказать?

Я замерла. Его дыхание обжигало мои губы.

— А ты этого хочешь, мама? -его голос стал шёпотом, но каждое слово било током. -Ты поэтому орёшь? Потому что я напомнил, какая ты есть? Или потому что я не закончил то, что начал?

Я хотела отшатнуться. Но моё тело, моё проклятое, предательское тело, не двигалось. Внизу живота разливался знакомый жар. Нет. Только не это. Не сейчас. Не с ним.

— Замолчи, -выдохнула я, но голос прозвучал слабо, почти умоляюще.

Он не замолчал. Он встал, обошёл стол. Медленно. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Я стояла, вцепившись в край столешницы. Мои пальцы побелели.

— Ты дрожишь, -сказал он, останавливаясь за моей спиной. Я чувствовала тепло его тела. Он не касался. Просто стоял. И это было хуже любого прикосновения. -Ты дрожишь, мама. Как тогда. Перед тем, как встать на колени.

— Не смей, -прошептала я. В голове билась одна мысль: уйти. Сделать шаг. Но ноги стали ватными.

— Не смей что? -его голос был совсем рядом. Ухо. Шея. Я чувствовала его дыхание на коже. -Не смей напоминать тебе, кто ты? Или не смей делать то, что ты сама хочешь?

Он коснулся. Пальцами -моего плеча. Лёгко, как пером. Но для меня это было как удар. Тело выгнулось, соски впились в тонкую ткань футболки. Между ног стало мокро, и я ненавидела себя за это.

— Степа, пожалуйста… -прошептала я. Не знаю, о чём я просила. Остановиться. Или продолжать.

Он развернул меня к себе. Его руки легли мне на талию, сильные, молодые, наглые. Он был выше. Смотрел сверху вниз, и в его глазах была не просто похоть. Была власть. Та самая власть, которую он видел, как отдавали другие. И теперь брал сам.

— Скажи, -потребовал он. -Скажи, что я могу.

Я молчала. Но мои руки сами легли ему на грудь. Не оттолкнуть. Притянуть. И он это понял. Его губы накрыли мои. Жёстко, жадно, по-хозяйски. Не как у сына. Как у мужчины, который знает, что это тело ему принадлежит. Его язык ворвался в мой рот, и я застонала. Прямо в этот поцелуй. Низкий, пошлый, сдавшийся стон.

Он отстранился, тяжело дыша. Мои губы горели, лицо горело, всё тело горело. Я смотрела на него, и в моём взгляде не было матери. Была только самка, готовая подчиниться.

И он это увидел.

— Обруч, -сказал он тихо, почти ласково.

Слово ударило, как молния. Колени подогнулись сами. Я начала опускаться. Медленно, чувствуя, как каждое движение вбивает меня в эту позорную, сладкую покорность. Я знала, что это якорь. Знаю, что меня запрограммировали. Но в этот момент мне было всё равно. Потому что в этой программе, в этой потере себя, была свобода. Свобода не выбирать. Не решать. Просто быть.

Мои колени коснулись холодного линолеума. Я подняла голову. Он стоял надо мной, и его рука уже расстёгивала ширинку. Его член был напряжён, молод, жаден. Я смотрела на него, и слюна наполняла рот. Ждала.

— Хорошая мама, -прошептал он, беря себя в руку. -Хорошая, послушная. Моя.

Я открыла рот. И мир сузился до пульсирующей плоти перед моими глазами, до запаха его кожи, до предвкушения, которое разрывало меня изнутри.

Глх. Глх. Глх. Глх.

Мой рот был заполнен им полностью. Его мерзкий, потный член бил в нёбо, касался горла, заставлял глаза слезиться. Слюни капали вниз, на пол, на мои колени, смешиваясь с чем-то, что уже было на этом полу вчера. Я закатила глаза. Как же пошло. Как же мерзко. И как же сладко было в этой мерзости тонуть.

— Гнездо, -выдохнул он сверху, и я почувствовала, как его пальцы впились мне в волосы, оттягивая голову назад.

Слово прозвучало, и моё тело отозвалось мгновенным, судорожным спазмом. Влагалище сжалось в предвкушении, наполняясь влагой. Я слышала его прерывистое дыхание, чувствовала, как его член становится твёрже, пульсирует на моём языке. Он был безумен. А я… я себя не контролировала. Якоря сработали, как и было задумано Львом, -чисто, безотказно, превращая меня в механизм, который подчиняется и хочет подчиняться.

Он вытащил член из моего рта с влажным, неприличным звуком. Слюна потекла по подбородку, оставляя блестящую дорожку на шее, на груди. Он рывком поднял меня, развернул, толкнул на стол. Холодная столешница впилась в живот. Его руки рванули мои джинсы вниз, вместе с бельём, обнажая задницу, влажную, готовую, пульсирующую.

Я слышала, как он плюнул на ладонь. Потом -головка его члена упёрлась в мой вход.

Зазвонил телефон.

Громко, навязчиво, из другой комнаты. Моё сознание, погружённое в густой, тёплый туман похоти, дёрнулось. Я моргнула. Лера. Я оставила телефон в гостиной. Экран высветил её имя, и этот свет пробивался из коридора, как маяк из темноты.

— Мам, не отвечай, -прохрипел он, входя в меня.

Я почувствовала, как его член раздвигает, заполняет, растягивает. Больно. И сладко. Он вошёл не полностью, замер на секунду, и я застонала, уткнувшись лицом в столешницу. Но телефон продолжал звонить. Настойчиво. Требовательно.

— Надо… надо ответить, -прошептала я, голос был чужим, хриплым.

Он замер. Его пальцы впились в мои бёдра, оставляя синяки.

— Отвечай, -сказал он, и в его голосе было что-то новое. Опасное. Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок вбивал меня в столешницу, и я едва сдерживала крик. -Отвечай, мама. Пока я трахаю тебя. Пусть слышат, какая ты…

Он не договорил. Я дотянулась до телефона дрожащей рукой. Экран был в пятнах. Мои пальцы скользили. Я нажала «Ответить».

— Глория? -голос Леры был обычным, будничным. -Ты где?

Я сжала зубы, чтобы не застонать. Он вошёл глубже, до конца, и моё тело выгнулось, как от удара.

— Д-дома, -выдавила я, чувствуя, как слёзы и слюни смешиваются на лице. -Всё… нормально.

Он работал ритмично. Каждый толчок был точным, жёстким, расчётливым. И в этом ритме, в этом тумане, его фигура, его силуэт начал расплываться. Я закрыла глаза, и перед ними встало другое лицо. Не Степы. Чужое. Старшее. Более опытное. Тот самый мужчина с вокзала. Или Лев. Или кто-то, кого я никогда не видела. Чей-то член был во мне, чьи-то руки держали мои бёдра, и мне было всё равно чьи.

— Ты странная, -сказала Лера в трубку. -Опять эти твои загоны?

— Нет… -я всхлипнула, и этот звук нельзя было спутать ни с чем. -Я просто… устала.

Степа замер на секунду, потом вошёл резче, глубже, и я почувствовала, как стон вырывается наружу. Короткий, сдавленный. Я надеялась, что Лера не услышала.

— Ладно, -в её голосе появилась сталь. -Я позвоню позже. Ты мне нужна. Не пропадай.

— Хорошо, -прошептала я.

Трубка пикнула. Я уронила телефон на пол. И в этот же момент его руки обхватили меня, притягивая к себе, и он задвигался быстрее, жёстче, безжалостнее.

Я очнулась от собственного всхлипа.

Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Щека прилипла к холодной столешнице. Я медленно открыла глаза -в лицо ударил серый, болезненный свет из окна. Кухня. Моя кухня. Пустая.

Я попыталась пошевелиться, и тело отозвалось тупой, разлитой болью в пояснице, в бёдрах. Между ног было влажно, липко, и эта влага медленно, неотвратимо вытекала, оставляя тёплые дорожки на внутренней стороне бёдер. Я опустила руку. Джинсы были спущены до колен, трусов не было. Пальцы коснулись мокрой, опухшей плоти, и я отдёрнула руку, как от огня.

Он был здесь. Это не сон. Не провал. Не очередная чёрная дыра в памяти. Это было. Каждое движение, каждое слово, каждый толчок. Я вспомнила всё. И от этой памяти меня затошнило.

Я села. Стол был мокрым от моей слюны, от слёз, от чего-то ещё. На полу -телефон. Экран разбит, но светится. Пропущенные. Много. И снова звонок.

Лера.

Я поднесла трубку к уху, голос был чужим, хриплым.

— Алло…

— Глория, твою мать! -голос Леры был резким, рубленым, как удар хлыста. -Я тебе час звоню! Ты где? Что с тобой?

Я посмотрела на часы на микроволновке. Цифры плыли, но я заставила себя сфокусироваться. Двенадцать. Было утро. Восемь. Четыре часа. Я потеряла четыре часа.

— Я… я не знаю, -прошептала я. -Я была… я отключилась.

— Слушай меня, -в её голосе не было жалости, только холодная, злая собранность. -Собирайся. Быстро. Мы едем ко Льву. Сегодня. Сейчас. Хватит ждать.

— Но я… я не могу…

— Можешь, -отрезала она. -Ты можешь всё, что я скажу. Ты поняла? Я заеду через пятнадцать минут. Будь готова. И оденься так, чтобы он захотел тебя. Ты его приманка. Поняла?

— Поняла, -прошептала я.

Трубка пикнула. Я смотрела на неё, на свои руки, на кухню, где пару часов назад мой сын брал меня, как вещь. И где теперь нужно было собираться, чтобы уничтожить того, кто сделал меня этой вещью.

Я встала. Ноги дрожали. Я подтянула джинсы, и ткань обожгла кожу. Пошла в ванную. В зеркале -чужая, бледная женщина с запёкшимися губами, со следами пальцев на бёдрах, с пустыми, провалившимися глазами. Я смотрела на неё и не узнавала.

Вода была ледяной. Я стояла под душем, смывая с себя его запах, его слюну, его семя. Но он, казалось, въелся в кожу. Я тёрла себя мочалкой, жёстко, до боли, но ничего не помогало. Я была отмечена. Навсегда.

Оделась, как велела Лера. Чёрная водолазка, обтягивающая, без лифчика. Юбка, короткая, чтобы удобно было. Туфли на каблуках. В зеркале -шлюха. Красивая, ухоженная, сексуальная шлюха. Та самая Глория из пабликов. Та, которую хотят. Та, которую можно взять.

Звонок в дверь. Я открыла. Лера стояла на пороге, её глаза скользнули по мне, оценивающе, быстро.

— Пойдёт, -сказала она. -Он клюнет. Ты выглядишь ровно настолько доступно, насколько надо.

Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, твёрдыми.

— Слушай сюда, -сказала она, ведя меня к лифту. -Я всё продумала. Ты заходишь первая. Делаешь вид, что сдалась. Что готова на всё. Отвлекаешь его. Я зайду, когда будет нужно. У меня есть кое-что, что его добьёт. Но ты должна продержаться. Сделать так, чтобы он поверил. Ты сможешь?

Я кивнула. Не потому что была уверена. А потому что выбора не было. Как не было его никогда. Сначала Лев решал за меня. Потом Лера. Потом Степа. Теперь снова Лера. А я просто плыла по течению, в этом грязном, тёплом потоке, где не нужно думать, не нужно выбирать, нужно только подчиняться.

Машина Леры рванула с места, и я смотрела в окно, на серые, пустые улицы, и думала о том, что через час всё закончится. Или только начнётся. Я не знала, чего боюсь больше.

Мы ехали. Город за окном расплывался в серую, мокрую кашу. Фонари, дома, лица людей на переходах -всё смешалось в однородную, тошнотворную массу. А потом сознание начало плыть. Медленно, как будто кто-то открыл клапан в моей голове, и мысли, страхи, картинки начали вытекать, смешиваясь с реальностью.

Я закрыла глаза, и за веками вспыхнуло.

Лев. Его тёмный силуэт на фоне приборов. Потом -члены. Множество членов. Я не видела лиц, только плоть. Их запах -солёный, терпкий, мужской -заполнял ноздри, и я чувствовала его физически, до тошноты. Их форма, их тяжесть на языке, их пульсация в горле. Я потихоньку начала сходить с ума. Картинки накладывались одна на другую: кабинет Льва, грязный угол вокзала, моя кухня, руки Степы на моих бёдрах. Всё смешалось в один липкий, пульсирующий ком.

— Глория! -голос Леры прорвался сквозь туман, резкий, как пощёчина. -Послушай меня! Что с тобой?!

Я открыла глаза. В машине было душно. Моё дыхание было частым, поверхностным. Я смотрела на неё, но видела не её. Видела его. Льва. Степу. Всех сразу.

— Степа… -выдавила я, и голос сорвался. -Сегодня утром… он не пошёл на экзамены. Он… он заставил меня. Использовал якоря. «Обруч». «Гнездо». Я… я не могла сопротивляться. Я стояла на коленях, сосала ему, а потом он… он трахнул меня. На кухне. На столе. Я кончила, Лера. Я кончила от собственного сына.

Слёзы текли по щекам, но я не чувствовала их. Я чувствовала только липкость между ног, запах его кожи, тяжесть его тела на мне.

— Я очнулась через четыре часа. Он ушёл. А я лежала на столе, вся в его сперме, в своей собственной слюне. И мне было… мне было всё равно. Я просто лежала и смотрела в потолок. Думала, что это конец. Что дальше уже ничего не будет. Только это. Вечно.

Лера резко свернула на обочину, вырулила к какому-то забору, заглушила двигатель. Она повернулась ко мне, и в её глазах впервые за всё время я увидела не холод, не цинизм, а что-то другое. Близкое к ужасу.

— Блять, Глория… -выдохнула она. -Это безумие. Твой пацан -урод. Моральный урод. Родную мать… -она замолчала, сжала руль так, что побелели костяшки. -Хотя… я не лучше. Я заставила тебя трахаться с его одноклассниками. Я смотрела на это и получала удовольствие. Мы с тобой… мы обе больные.

Она хотела сказать что-то ещё, но я не слышала. Моё сознание снова поплыло.

Перед глазами -кабинет Льва. Я вижу каждую деталь: провода, приборы, кожаное кресло. Он стоит у стола, улыбается. Его рука расстёгивает ширинку. Я на коленях. Во рту -его член, огромный, пульсирующий. Я давлюсь, слёзы текут по лицу, а он гладит меня по голове и говорит: «Хорошая девочка. Моя хорошая».

Потом -машина. Я снова в машине. Лера что-то говорит, но слова не имеют смысла. Потом -остановка. Я на обочине, стою на коленях перед кем-то. Не вижу лица. Только член. Я беру его в рот, и язык сам начинает работать. Ритмично, послушно. Как учили. Я сосу, а надо мной смеются. Много голосов. Мужских. И один женский. Лерин.

— Нет! -вырвалось у меня вслух.

Я открыла глаза. Машина. Я в машине. Сижу на пассажирском сиденье, пристёгнутая. Джинсы застёгнуты. Никто не стоит передо мной на коленях. Я одна. Лера смотрит на меня, и в её взгляде -страх. Не за себя. За меня.

— Это бред, -прошептала я, хватая ртом воздух. -Это всё бред. Меня там не было. Я здесь. Я в машине.

Лера медленно кивнула, но её руки всё ещё сжимали руль.

— Ты в машине, -подтвердила она. -Ты здесь. Со мной. Никто тебя не трогает. Ты в безопасности.

Она сказала это, и мы обе знали, что это ложь. Никакой безопасности не было. И не будет. Но в этот момент мне нужно было это услышать.

— Какой план? -спросила я. Голос был чужим, безжизненным, как у автомата.

Лера вела машину, не глядя на меня. Её профиль был жёстким, сконцентрированным.

— План простой, Глория. Мои быки просто ворвутся, когда Лев не ожидает. Буквально пятнадцать минут -и всё. Они перевернут всё вверх дном. Дешёво, но сердито. Твоя задача -просто отвлеки его. Зайди, сделай вид, что пришла сдаваться. Что готова на всё. Пусть он откроет дверь, пусть расслабится. Остальное -не твоя забота.

Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Ты меня слышишь?

— Слышу, -ответила я, но голос прозвучал глухо, как из-под воды.

Мы остановились у знакомого дома. Я вышла из машины, и ноги сами понесли меня к подъезду. Я шла просто шла, а в голове билась одна мысль: а вдруг они в сговоре? Лера и Лев. Вдруг это ловушка. Вдруг мне конец. Но мне было всё равно. После сегодняшнего утра, после его рук, после его члена во мне, после четырёх часов беспамятства на кухонном столе… какая разница, кто добьёт? Лев или Лера? Сын или чужие люди?

Лифт поднимался медленно. Я смотрела на мелькающие этажи и не узнавала их. Цифры плыли, стены плыли, мир плыл. Где я? В лифте? В кабинете? На коленях? Всё смешалось в одну липкую, пульсирующую массу.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я толкнула её, и картинка сменилась.

Руки. Множество рук. Они тянулись ко мне, сдирали одежду. Водолазка трещала по шву, юбка упала на пол, туфли слетели с ног. Я стояла голая посреди кабинета, и только холодный воздух касался моей кожи. Или это был не кабинет? Или это было везде?

— Глория? -голос Льва прозвучал удивлённо. -Тебе сегодня не назначено.

Я моргнула. Кабинет. Я в кабинете Льва. Он стоит у стола. Рядом с ним -женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами. Она сидит в кресле, полураздетая, с растерянным, испуганным лицом. Его очередная жертва. Видимо. Я смотрела на неё и видела себя. Такой же пустой, такой же послушной, такой же готовой подчиниться.

— Я твоя грязная дырка, -сказала я.

Слова вылетели сами. Без команды, без якоря. Просто правда, которую я больше не хотела прятать. Глаза пациентки расширились. Она смотрела на меня -голую, бледную, со следами пальцев на бёдрах, со спутанными волосами, с пустыми, провалившимися глазами. В её взгляде было непонимание, испуг и… что-то ещё. Любопытство. То самое любопытство, с которого всё началось. С которого началась я.

Лев замер. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как его взгляд скользнул по моему телу. Оценивающе. Жадно. Он не понимал, что происходит, но его тело уже откликалось. Ширинка начала топорщиться. Он был в полном шоке. Но не от того, что я пришла. А от того, как я пришла. Готовая. Открытая. Доступная.

— Что… -начал он, но я перебила.

Я шагнула к нему. Каблуки остались где-то у двери, и босые ступпи ступали по холодному линолеуму бесшумно. Я чувствовала на себе взгляд пациентки, чувствовала её дыхание, её страх и её странное, больное возбуждение. Она смотрела на моё тело так же, как я когда-то смотрела на чужие фото в пабликах. С замиранием. С предвкушением.

— Ты хотел меня, Лев, -сказала я, подходя вплотную. -Ты сделал меня такой. Теперь я твоя. Полностью. Бесплатно. Всегда.

Я встала на колени. Прямо перед ним, прямо перед его пациенткой. Мои руки легли ему на бёдра, пальцы нащупали ширинку. Я смотрела на него снизу вверх, и в моих глазах не было ничего. Ни страха. Ни стыда. Ни надежды. Только та самая пустота, которую он сам во мне вырастил.

— Ну же, -прошептала я. -Возьми меня. Как тогда. Как всегда.

Он молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах я видела борьбу. Профессионал, который знает, что это неправильно. И мужчина, который уже ничего не может с собой поделать. Его рука потянулась к моей голове, пальцы запутались в волосах.

— Что ты… -начал он, но не закончил.

Потому что в этот момент дверь в кабинет распахнулась.

Дверь распахнулась с треском.

Я осталась на коленях. Руки всё ещё лежали на бёдрах Льва, пальцы застыли на ширинке. Голова была пустой, как выскобленный тыквенный фонарь. Свет, звуки, люди -всё это было где-то далеко, за толстым слоем ваты. Я слышала голоса, но не понимала слов. Видела движения, но не могла связать их в осмысленную картину.

Кто-то вошёл. Несколько человек. Много. Их тени заслонили свет.

Лера. Я узнала её голос раньше, чем увидела лицо. Резкий, рубленый, как удар хлыста.

— Ну что, Лев Матвеевич? Принимай гостей.

Она шагнула вперёд, за ней -двое мужчин. Крупные, тяжёлые, в чёрных куртках. Их лица были равнодушными, как у мясников перед работой.

Пациентка на кресле вскрикнула, вжалась в спинку, пытаясь прикрыть наготу дрожащими руками. Лев отдёрнул руку от моей головы. Его лицо на секунду исказилось -растерянность, злость, попытка взять ситуацию под контроль. Он выпрямился, одёрнул рубашку, попытался изобразить спокойствие.

— Лера… -его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. -Что это значит? Что за спектакль?

— Спектакль? -Лера усмехнулась. Она обошла его, не глядя на меня. Я осталась на коленях, голая, неподвижная, никем не замеченная. -Это ты у нас режиссёр, Лев. А я так… зритель. Которому надоело смотреть.

Лев перевёл взгляд на меня, потом снова на Леру. В его глазах мелькнуло понимание.

— Ах вот оно что… -он отступил на шаг, упёрся спиной в стол. -Ты. Это всё время была ты. «Число».

— Дошло наконец, -Лера скрестила руки на груди. -Мозг у тебя, конечно, мощный. Жаль, что только для того, чтобы ломать баб.

Лев усмехнулся. Его страх уходил, сменяясь чем-то другим. Уверенностью. Гордостью.

— Ломать? -он поправил очки, и в его голосе зазвучали знакомые, маслянистые нотки. -Я их не ломаю, Лера. Я их… раскрываю. Глория, например, -он кивнул в мою сторону, не глядя, -она была сломлена задолго до меня. Я просто дал ей то, чего она хотела. Что она искала везде. На вокзалах, на рынках, в твоих чатах. Ты же знаешь. Ты же видела.

Он говорил это спокойно, даже с лёгким удовольствием, как лектор, объясняющий очевидное.

— Знаешь, Лера, -он оттолкнулся от стола, сделал шаг к ней, -я её трахал так, как она мечтала, чтобы её трахали. Глубоко. Грубо. Полностью. Она кончала каждый раз. Даже когда не помнила. Особенно когда не помнила. Её тело знало, что делать. Её тело меня благодарило.

Лера замерла. На секунду её уверенная, насмешливая маска дрогнула. Она опешила. Не от того, что он признался. А от того, как он это сказал. С гордостью. С правом собственности. Как будто обсуждал хорошо выполненную работу.

— Ты… -она сглотнула, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность. -Ты реально считаешь, что это нормально?

— А что ненормально? -Лев развёл руками. -Она пришла ко мне сама. Её муж привёл её сам. Она платила мне деньги. Она открывала рот, когда я говорил «обруч». Она раздвигала ноги, когда я говорил «гнездо». Это называется терапия, Лера. Успешная терапия. Посмотри на неё.

Он указал на меня. Я всё ещё стояла на коленях. Голая. Неподвижная. Мои глаза были открыты, но они ничего не видели. Мои уши слышали, но мозг отказывался перерабатывать звуки в смысл. Я была овощем. Пустой оболочкой, в которой когда-то жила женщина по имени Глория.

Лера посмотрела на меня. И в её взгляде, впервые за всё время, я увидела не злость, не расчёт, не любопытство. Что-то другое. Страшное. Жалость.

— Охуеть, -тихо сказала она. -Ты её правда сломал. Не как игрушку. Как… как вещь.

— Я её освободил, -поправил Лев. -От стыда. От выбора. От необходимости притворяться. Она теперь свободна. Ты же этого хотела, когда была «Числом»? Чтобы она стала собой настоящей? Вот она.

Он подошёл ко мне, взял за подбородок, поднял моё лицо к свету. Я послушно подняла глаза. В них не было ничего. Ни узнавания. Ни страха. Ни надежды.

— Скажи, Глория, -мягко сказал он. -Кто ты?

Мой рот открылся сам. Губы сложились в знакомое «О». Голос был плоским, лишённым интонаций, как у робота, у которого сели батарейки.

— Я твоя грязная дырка, -сказала я.

Лев отпустил моё лицо, повернулся к Лере, и на его губах играла торжествующая улыбка.

— Слышишь? Это не я сказал. Это она. Потому что это правда.

Лера молчала. Её лицо было бледным, руки сжаты в кулаки. Один из мужчин в чёрном кашлянул, переминаясь с ноги на ногу.

— Лера, -позвал он негромко. -Мы по плану или как?

Она не ответила. Она смотрела на меня, и в её глазах что-то ломалось. Или, наоборот, собиралось в новую, более страшную форму.

— По плану, -наконец сказала она. Голос стал твёрдым, но в нём слышалась какая-то новая, ледяная нота. -Забирайте всё. Компьютеры, записи, жёсткие диски. Всё, что есть на эту мразь. А с ним… -она посмотрела на Льва, и в её взгляде не было ничего человеческого. -С ним я сама разберусь.

Лев усмехнулся, но в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх. Он понял, что перешёл какую-то черту. Не мою. Лерину.

— Ты не посмеешь, -сказал он, но голос дрогнул. -У меня есть записи. Всё, что она говорила. Про сына, про тебя, про…

— У тебя ничего нет, -оборвала Лера. -Через пять минут у тебя не будет ничего. Ни клиентов, ни кабинета, ни репутации. Ни членов, на которые ты так молишься.

Она шагнула к нему. Медленно. Как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.

— А ты, Лев Матвеевич, -её голос стал шёпотом, но в этой тишине он звучал как приговор, -ты просто вспомнишь, что такое быть вещью. Без якорей. Без команд. Просто мясо, которое можно использовать. А потом выбросить.

Я слышала эти слова, но они не достигали цели. Моё сознание было где-то далеко, в тёплой, тёмной пустоте, где нет ни боли, ни страха, ни стыда. Только покой. Абсолютный, животный покой вещи, которая больше ни за что не отвечает.

Последнее, что я запомнила перед тем, как сознание окончательно уплыло, -это крик. Женский. Не мой. Пациентка на кресле забилась в истерике, её голос резал воздух, как ножом по стеклу.

А потом всё исчезло.

Личность распадалась на фракталы.

Я помню это ощущение -как будто кто-то взял зеркало и разбил его о кафельный пол. Осколки разлетелись, каждый отражал что-то своё: голубые глаза, бледную кожу, тёмные волосы, чей-то член во рту, чьи-то руки на бёдрах, кухонный стол, вокзальный сортир, кабинет Льва, машину Леры, лицо Степы. Я смотрела на эти осколки и не могла собрать их в одно целое. Потому что целого больше не было.

Я больше ничего не понимала.

Слова, которые говорили врачи, долетали до меня как через толщу воды. «Сильный стресс», «посттравматическое расстройство с психотическими эпизодами», «диссоциативная фуга». Я слышала эти термины, но они не имели смысла. Как и всё остальное.

Потом нашли травму.

Старую, застарелую, въевшуюся в мозг, как ржавчина в корабельную обшивку. Её нашли случайно, когда сделали глубокое МРТ -не то поверхностное, что делали раньше платные неврологи в клиниках с ремонтом цвета слоновой кости. Настоящее, военное, в областной психиатрической больнице, куда меня привезла Лера после того дня.

— У неё было ЧМТ в детстве, -сказал врач, показывая на снимок. -Удар по затылочной области. Сильный. Видите это пятно? Оно было компенсировано долгие годы. Мозг работал в обход повреждённого участка. Но когда нагрузка превысила компенсаторные возможности… -он развёл руками. -Цепная реакция. Каждый новый стресс бил в эту точку. Гипноз, насилие, унижения… Это как бить молотком по трещине в стене. В какой-то момент стена рухнула.

Я не помнила этот удар. Врачи спрашивали, копались в детстве, вытаскивали из маминых рассказов обрывки: «Упала с качелей», «Подружка толкнула», «Долго плакала, но потом забыла». Забыла. Моя голова всегда была хороша на забывание. Это было её главным талантом.

Вместо нормальной терапии меня доломали окончательно.

Лев, который должен был чинить трещину, бил по ней своим чудовищным молотом. Его якоря, его команды, его член, вколачивающийся в меня раз за разом -всё это расширяло трещину, превращало её в пропасть. А потом пришли они. Пацаны. Одноклассники Степы. Их руки, их члены, их сперма, их «обруч» и «гнездо», которыми они играли, как дети с найденным пистолетом.

Плюс сыграли гормоны.

Это выяснилось позже, когда меня уже подключили к капельницам и поили таблетками, от которых мир становился ещё более ватным, но хотя бы переставал пульсировать и кровоточить. Я была беременна. От кого -не важно. От Кирюхи, от Димы, от Артёма, от всех троих сразу. Анализы показали срок -как раз те самые дни. Дни групповухи на моей супружеской постели, пока Слава развозил мебель.

Всё это в совокупности сыграло свою роль.

Мой мозг, и без того державшийся на честном слове и детской компенсации, просто… выключился. Как компьютер, в который воткнули вилку в мокрую розетку. Короткое замыкание. И всё.

Теперь я сижу в палате с пластиковыми окнами, на которые наклеена защитная плёнка, чтобы нельзя было разбить. Смотрю в одну точку. Иногда улыбаюсь. Иногда плачу. Иногда -когда медсёстры не видят -расстёгиваю пуговицы на больничной пижаме и смотрю на свою грудь. Она всё ещё красивая. Тяжёлая. С тёмными, почти шоколадными сосками.

Муж приходит по воскресеньям.

Мой муж, Слава. Наивный, добрый, глупый Слава. Он сидит на пластиковом стуле, держит меня за руку и говорит что-то. Я не понимаю слов, но слышу интонации. В них боль. Он не верит. Удивительно, но до последнего не верит, что я стала овощем. Бабой без мозгов. Почти бимбо, как говорят медсёстры за моей спиной. Думает, что я притворяюсь. Что это очередной провал в памяти, очередной диссоциативный эпизод, из которого я выйду, как выходила раньше.

Он думает, что Лев был нормальным врачом.

Наивный олень.

Он приносит мне цветы. Ромашки. Мои любимые. Ставит в пластиковую вазу на тумбочке. Гладит мои волосы, заправляет за ухо, целует в лоб. Его губы тёплые, мягкие. Я помню эти губы. Помню, как они целовали меня когда-то, в другой жизни. В той жизни, где я была Глорией, красивой женой и матерью, а не этим… чем? Овощем? Бимбо? Пустотой в человеческой оболочке?

— Глория, -говорит он. -Глория, вернись. Пожалуйста. Я всё прощу. Всё, что было. Просто вернись.

Я смотрю на него. В моих глазах -голубых, красивых, с длинными ресницами, которые медсёстры подкрашивают тушью по моей просьбе (я помню, что красивая, это я помню всегда) -нет ничего. Пустота. Та самая пустота, которую Лев так старательно во мне взращивал. Теперь она моя. Вся.

Я улыбаюсь ему. Красиво, пусто, по-кукольному. Он плачет. Я вижу слёзы, но не чувствую ничего.

Лера приходит реже. Раз в месяц. Она садится на тот же пластиковый стул, смотрит на меня долго, молча. Иногда курит в форточку, хотя нельзя. Иногда говорит:

— Я с ним разобралась, Глория. Не переживай. Больше он никого не сломает.

Я не знаю, что значит «разобралась». Не хочу знать. Не могу хотеть. Хотеть -это слишком сложно. Требует мыслей. А мыслей у меня больше нет. Есть только осколки. Фракталы. Они кружатся в моей голове, как снежинки в стеклянном шаре. Иногда они складываются в картинки: голубые глаза, бледная кожа, тёмные волосы, чей-то член во рту. Иногда -в лицо Степы.

Степа.

Он был здесь один раз. Стоял в дверях, смотрел на меня. Его лицо было бледным, глаза -провалившимися. Он что-то сказал, но я не запомнила. Потом его увели. Больше он не приходил.

Медсёстры говорят, что у меня будет ребёнок. Чей -не важно. Говорят, что это может помочь. Гормональная перестройка, новый смысл, новый виток. Я не знаю. Может быть. А может быть, я просто рожу ещё одну сломанную куклу в этот мир, полный сломанных кукол.

Иногда, по ночам, когда снотворное начинает действовать, я чувствую что-то. Не мысль. Не чувство. Просто вибрацию. Где-то глубоко, в том месте, которое раньше называлось «я». Вибрация, которая пытается сложить осколки в зеркало. Но каждый раз, когда оно почти собирается, кто-то бьёт молотком по трещине.

Бум. И снова фракталы.

Полгода.

Этот срок измерялся не календарём, а чем-то другим. Темнотой, которая постепенно отступала. Кислородной маской, от которой отучили. Первым шагом босыми ногами по холодному полу палаты -не к кому-то, а просто потому, что захотелось встать.

Ребёнок вытащил меня из той тьмы.

Это случилось не в один день. Не как щелчок выключателя. Это было медленное, мучительное возвращение -как после тяжёлой операции, когда учишься заново дышать, ходить, думать. Я помню первый раз, когда посмотрела на дочь и поняла: это моя. Не чужая кукла, которую подсунули медсёстры. Моя. С моими глазами и моей бледной кожей. И ничьей больше.

Она не была ничьим инструментом. Она не была якорем, командой, функцией. Она просто была. И в этом «просто» я нашла то, что потеряла где-то между вокзалом и кабинетом Льва. Себя.

Но врачи предупредили сразу: нельзя снова возвращаться к тому.

— Ваш мозг, -говорила пожилая психиатр, глядя на меня поверх очков, -как сломанная кость, которая срослась, но в любую минуту может треснуть по старому шву. У вас есть ресурс. Но он не бесконечный. Стресс, перегрузки, старые триггеры -всё это может запустить механизм заново. Вы должны научиться с этим жить. Не забыть. Не вычеркнуть. А именно жить. С оглядкой.

Я развелась со Славой.

Это было тихо и без надрыва. Он приходил в больницу, носил цветы, смотрел на меня с надеждой. Но когда я вышла, когда снова стала говорить полными предложениями и сама застёгивала пуговицы на рубашке, он… не выдержал. Не меня. Себя.

— Я не могу, -сказал он, сидя на кухне, где всё ещё пахло тем утром. -Я смотрю на тебя и вижу… всё.

Я не стала спрашивать, что именно он видит. Потому что сама знала. Он нашёл замену быстро. Молодая, простая, без прошлого. Я не злилась. Усталость прошла, оставив только ровное, спокойное понимание: мы с ним кончились задолго до цыган, задолго до Льва, задолго до всего. Просто тогда это было удобно не замечать.

Лера.

С ней мы виделись редко. Она приходила раз в месяц, привозила игрушки дочке, сидела молча. Однажды я спросила:

— Что ты с ним сделала?

Она долго смотрела в окно, потом усмехнулась той самой, старой усмешкой, которая уже не колола, а скорее грела.

— Не важно. Он больше никого не трогает. Давай на этом и закончим.

Я кивнула. Лера всё такая же шлюха, такая же циничная, такая же опасная. Но она помогла. Вытащила. Заплатила за клинику, нашла врачей, разобралась со Львом. И на том спасибо. Этого достаточно.

Со Степой мы общаемся.

Это было самым сложным. Не развод, не возвращение на работу, не ночи, когда я просыпалась в холодном поту с чужим вкусом во рту. А он. Мой сын. Мальчик, который стал мужчиной в тот день, когда увидел мать на коленях.

Мы не говорим о том утре. Вообще. Он приходит, играет с сестрой, помогает с уроками, иногда остаётся на ужин. Мы разговариваем о школе, о его планах, о погоде. Как будто ничего не было. Как будто я не стояла перед ним на коленях, а он не входил в меня на кухонном столе.

Раскаяния я не увидела.

Может, оно есть. Может, он носит его в себе, как я ношу свою трещину. Может, однажды мы сможем поговорить по-настоящему. А может, и нет. Я научилась не требовать от жизни слишком многого. Просто жить. День за днём.

Сейчас в моей жизни всё отлично.

Я говорю это и верю в это. У меня есть дочь -смешная, голубоглазая, с тёмными кудряшками, которые вьются так же, как мои когда-то. У меня есть работа. Не просто работа -должность. Директор регионального филиала. Серьёзно, солидно, с кабинетом с видом на город и секретаршей, которая приносит кофе.

Меня уважают. Слушаются. Боятся, кажется, иногда. Я научилась быть жёсткой. Говорят, у меня стальной взгляд. Я не знаю. Я просто помню, что такое быть слабой. И не хочу повторять.

Правда, есть один риск.

Врачи сказали: стресс -главный враг. А у меня теперь работа, где стресса больше, чем в любом кабинете гипнотизёра. Переговоры, отчётность, увольнения, конкуренты. Иногда я прихожу домой, падаю на диван и чувствую, как где-то глубоко, на том самом месте, где была трещина, начинает пульсировать. Тихо. Предупреждающе.

— Мама, -зовёт дочь, и пульсация затихает.

Я встаю, иду на кухню, грею молоко, режу хлеб. Обычные, простые вещи, которые держат меня здесь, в реальности, где нет якорей, нет команд, нет чужих рук на моём теле.

Шанс повторения есть. Я знаю это. Мозг, сросшийся по старому шву, может треснуть в любую минуту. Если будет слишком много. Если я забуду себя. Если снова позволю кому-то решать за меня.

Но теперь я знаю, как это работает. И я не позволю.

Я -Глория. Мне тридцать шесть. У меня есть дочь, работа, квартира с видом на парк и новая машина, которую я купила сама. Иногда по ночам я просыпаюсь от того, что мне снится вокзал, цыганка, кабинет Льва, кухня, на которой я стояла на коленях. Я лежу, смотрю в потолок, жду, пока сердце перестанет колотиться. Потом поворачиваюсь, смотрю на дочь, которая спит в своей кроватке, и считаю до десяти. Один. Два. Три. Я здесь. Я жива. Я цела.

Моё имя больше не клеймо несбывшейся надежды. Моё имя -напоминание. О том, что даже после самого глубокого падения можно встать. Даже самую сломанную куклу можно склеить. Не так, как было. С трещинами, с шрамами, с осколками, которые навсегда останутся внутри. Но можно.