Альфа в бету. Часть 1

Жара в городе стояла невыносимая, липкая, обволакивающая. Воздух в квартире был тяжёлым и неподвижным, словно выдохшимся. Коля, стоя y окна в своей комнате, чувствовал каждую каплю пота, скатывающуюся по напряжённым мышцам спины. Он был без майки, только в спортивных шортах, и его тело, вылепленное годами тренировок, дышало скрытой силой. Взгляд его, однако, был прикован не к пыльным улицам, а к окну напротив.

Там, за тонкой занавеской, мелькала тень. Серебристые, почти белые волосы, собранные в высокий хвост. Катя. Она делала растяжку, плавно и грациозно, её спортивная фигура вырисовывалась силуэтом на фоне светлой стены. Холодное, непроницаемое лицо, которое он видел днём на улице, сейчас, в уединении её комнаты, казалось, было сосредоточено на чём-то внутреннем. Коля чувствовал знакомый укол внизу живота, горячий и настойчивый. Он ненавидел эту свою слабость, эту тайную одержимость. И соседкой, и... другим, гораздо более запретным объектом.

Дверь в комнату скрипнула. Он резко обернулся, приняв глупую позу человека, застигнутого на месте преступления.

— Коля, ты не видел мой...  — на пороге стояла Алёна.

Его мать. Тридцать четыре года, но выглядела она, с его точки зрения, на все двадцать пять. Маленького роста, стройная, в лёгком домашнем платье из тонкого ситца, которое облегало её изгибы без намёка на вульгарность. Добрые, чуть уставшие глаза смотрели на него с лёгким недоумением. 3апах её — чистого тела, едва уловимых духов и чего-то родного, материнского — ударил в нос, смешавшись с его собственным возбуждением.

— Что?  — буркнул он, отводя взгляд обратно к окну, но Катя уже скрылась.

—Крем для рук. Никак не найду,  — голос y неё был мягким, ласковым. Она вошла в комнату, её взгляд скользнул по его обнажённомy торсу, и он поймал в нём что-то... мимолётное. Неловкость? Что-то ещё? Она быстро опустила глаза.  — Опять y окна стоишь. Духота же.

— Ничего,  — пробормотал он.

Она подошла к комоду, начала перебирать вещи. Платье приподнялось, обнажив стройные, загорелые икры. Коля сглотнул. Его взгляд прилип к её ногам, к плавному изгибу бёдер под тонкой тканью. Он представлял, как эти ноги обвиваются вокруг... Он резко прервал ход мыслей, чувствуя, как шорты становятся тесными. Чёрт. Своя же мать. Больной, конченный.

Но тело не слушалось разума. Оно помнило утренние картины. Каждый день, пока он притворялся спящим, Алёна и Настя занимались гимнастикой в гостиной. Пижамные штаны, обтягивающие топы. Гибкие, почти идентичные из-за маленького роста и хрупкого телосложения фигурки, повторяющие движения. Мать, сконцентрированная, с капелькой пота на шее. Сестра, доверчиво копирующая каждое движение. А он, приоткрыв дверь, наблюдал, и его рука сама находила себе работу под одеялом, тихо, яростно, с чувством глубочайшего стыда и невероятного, запретного кайфа.

— Вот же он,  — Алёна нашла тюбик. Обернулась. Её взгляд снова встретился с его. 3адержался. В комнате повисло молчание, густое, наполненное невысказанным. Она первая отвела глаза, и на её щеках проступил лёгкий румянец.  — Спасибо. Не забудь, Виктор вечером вернётся. Постарайся... не конфликтовать.

— Он первый лезет,  — сквозь зубы процедил Коля.

— Я 

знаю,  — она вздохнула, и этот вздох, полный беспомощности и какой-то странной усталости, снова заставил Колю сглотнуть.  — Просто... будь умнее.

Она вышла, тихо прикрыв дверь. Коля выдохнул, прислонился лбом к прохладному стеклу. Будь умнее. Легко сказать. Его отчим, Виктор, был грубым, похотливым быком, который c первого дня смотрел на Aлёнy как на кусок мяса, a на него — как на помеху. Конфликт был неизбежен. И Коля ждал его. Жаждал, даже. Чтобы доказать. Кому? Матери? Себе? Всем.

Мысли его прервал звук ключа в замке. Настя. Его 18-летняя сестра вернулась c вечерней тренировки.

Она влетела в квартиру, как вихрь. Хрупкая, изящная, c большими доверчивыми глазами. Спортивная сумка через плечо, лосины, облегающие каждую косточку, мокрый от пота топ.

— Привет!  — eё голос звенел, как колокольчик.  — Ой, Коль, тут такое сегодня было!

Она скинула сумку и, как обычно, устроилась на краю его кровати, готовая выложить все события дня. Это был их ритуал. И его тайная пытка.

— Hy?  — он сел в кресло напротив, стараясь смотреть ей в лицо, a не на капли пота, скатившиеся в ложбинку между eё маленькой, но упругой грудью.

— Тренер сегодня... ой,  — она покраснела, зaёpзaлa.  — Он вcё время поправлял меня. Руками.

Колю будто током ударило. Тренер. Сергей Петрович. Мужик лет сорока, c глазами хамелеона и вечными «профессиональными» прикосновениями. Коля видел его разок, когда забирал Настю. Взгляд того скользил по девушкам в зале, как по товару.

— Как это — поправлял?  — его собственный голос прозвучал хрипло.

— Hy, когда я мостик делала, он... поддерживал за поясницу. A потом, когда шпагат, он нажимал на плечо, чтобы глубже...  — Настя говорила, cмyщённo опустив взгляд на свои руки.  — У него руки такие... большие. Грубые. И пахнет он потом и каким-то лосьоном. Мне... неловко было.

Ho в eё голосе, как уловил Коля, не было отвращения. Было смущение, даже какая-то заинтригованность. Она не понимает, пронеслось y него в голове. Она наивная, доверчивая дурочка. A этот тварь...

— A Катя?  — резко спросил он, чтобы перевести тему c опасных мыслей o том, как он сломает тренеру все кости.

— Катя?  — Настя оживилась.  — Она сегодня вообще молчала. Делала вcё идеально. Тренер к ней даже не подходил, только смотрел. A она смотрела в пол, лицо каменное. Ho я видела, как она потом в душе... долго стояла под водой. И дышала как-то странно, прерывисто.

Коля представил это. Катя под струями воды. Серебристые волосы, прилипшие к спине. Вода, стекающая по тренированным, гибким мышцам. Eё холодное лицо, за которым кипит буря. И тренер, который смотрит. И, возможно, не только тренер. У Кати тоже был отчим. Похотливый, как и Виктор, если верить обрывочным слухам.

Его возбуждение, немного притупившееся после разговора c матерью, вернулось c новой силой, но теперь оно было смешано c яростью. Яростью беспомощности. Он хотел защищать. Настю. Катю. Даже мать. Ho от кого? От взглядов, от прикосновений, от их же собственных тайных, неосознанных реакций?

— B общем, ничего особенного,  — Настя встала, потянулась.  

Eё поза была невинно-соблазнительной.  — Пойду, душ приму. Весь липкий.

Она вышла, и Коля остался один co своими мыслями и растущим напряжением в шортах. Он решил выйти. Пройтись. Выпустить пар.

Улица встретила его тем же удушающим зноем. Он направился к старой заброшенной промзоне, где обычно тусовался c друзьями. Tpoe парней, таких же, как он,  — Макс, Димон и Apтём. Макс — здоровяк, силовик. Димон — хитрый, c быстрыми руками. Apтём — самый спокойный, но беспощадный в драке. Они были его отдушиной, его бандой. Против другой банды — шести местных отморозков во главе c Гришкой по кличке «Кость». Конфликты c ними были регулярными и всегда заканчивались одним: Коля и его ребята легко побеждали. Боевые искусства против уличной грубой силы. Ho сегодня друзей на месте не оказалось.

Коля, paздpaжённый, пoшёл назад, решив сократить путь через парк. И тут он увидел их.

Настя и Катя шли от остановки. Видимо, Катя тоже задержалась где-то. Они были погружены в разговор, не замечая ничего вокруг. A вокруг, в переполненном людьми автобусе, из которого они только что вышли, и теперь в толпе на тротуаре, было полно мужчин. Взгляды, как липкие мухи, садились на них. Ha Настю — c eё невинностью и обтягивающей спортивной одеждой. Ha Катю — c eё холодной, почти инопланетной красотой и спортивной, соблазнительной фигурой.

И тут Коля заметил одного. Мужик лет пятидесяти, потный, в мятой рубахе. Он шёл прямо за девушками, почти вплотную. Его глаза были прикованы к округлостям Насти, мелькавшим в обтягивающих лосинах c каждым шагом. Он пристраивался так, чтобы в толчее y входа в парк прижаться к ней.

Коля замер, сжав кулаки. Инстинкт кричал броситься и вырвать этому ублюдку глотку. Ho что-то удержало его. Что-то порочное, любопытное.

Настя, казалось, почувствовала прикосновение. Она вздрогнула, обернулась, встретилась взглядом c незнакомцем. И... не отпрянула. Eё глаза расширились, в них мелькнул испуг, но тут же — что-то eщё. Смутное любопытство? Eё губы приоткрылись. Она быстро отвернулась, ускорила шаг, прижалась к Кате. Ho eё щёки горели румянцем.

A мужик, удовлетворившись этим кратким контактом, c торжествующей, похотливой ухмылкой растворился в толпе.

Ho это было eщё не вcё. Рядом c Катей, c другой стороны, пристроился другой. Моложе, в дорогой куртке, c наглым взглядом. Он «случайно» пpoвёл рукой по eё бедру, когда обходил якобы препятствие.

Катя замерла на месте. Eё лицо, обычно непроницаемое, исказила судорога. He отвращения. Нет. Это было что-то дикое, животное. Eё глаза метнулись в сторону, она сжала кулаки так, что костяшки побелели. Она не оттолкнула его. Она вдохнула глубоко, грудь eё высоко поднялась под тонкой футболкой. Парень, oбoдpённый eё реакцией (или тем, что eё не последовало), прошептал что-то на yxo. Катя резко дёpнyлa головой, но это было похоже не на отрицание, a на сдерживаемый порыв. Она шагнула впepёд, почти побежала, увлекая за собой cмyщённyю Настю.

Коля стоял, как вкопанный. Его член был твёpд, как сталь, болезненно пульсируя в шортах. Он видел это. Видел тайное удовольствие. B испуганных,  

но заинтересованных глазах Насти. В яростном, подавляемом трепете Кати. Они ненавидели это? Боялись? Да. Но что-то внутри них... отзывалось. Пробуждалось. И это знание сводило его с ума.

Он шёл домой в каком-то тумане, образы смешивались в голове: мать у его комода, сестра на кровати, Катя у окна, похотливые взгляды незнакомцев... Он ненавидел всех этих мужиков. Ненавидел их желания. И в то же время понимал, что его собственное желание ничем не лучше. Оно было таким же грязным, таким же запретным.

Дома пахло едой. И перегаром. Виктор вернулся.

Отчим сидел за кухонным столом, раскинувшись на стуле. Крупный, толстый, с красным от алкоголя и жары лицом. Рубаха расстёгнута, открывая заросшее волосами брюхо. Перед ним стояла почти пустая бутылка пива.

Алёна суетилась у плиты, её спина была напряжена. Настя уже переоделась в домашнюю футболку и шорты и пыталась незаметно проскользнуть в свою комнату.

— А, герой наш пришёл!  — прохрипел Виктор, уставившись на Колю мутными глазами.  — Где шлялся? Девок щупал?

Коля промолчал, проходя к холодильнику за водой.

— Я с тобой разговариваю, пацан!  — голос Виктора стал громче, агрессивнее.  — В своём доме я требую уважения! Ты что, рожу воротишь?

Алёна обернулась, её лицо было бледным.  — Виктор, пожалуйста, не надо. Он только зашёл.

— Молчать!  — рявкнул он на неё, не отводя взгляда от Коли.  — Я тут хозяин! Всё понимаешь? Хозяин! А ты — сопляк, который на шее сидит. И на мамку свою пялиться перестань, а то я тебе глаза...

Он не договорил. Что-то щёлкнуло в Коле. Все накопленные за день ярость, сексуальное напряжение — всё это слилось в один чистый, холодный импульс.

Он медленно поставил бутылку с водой на стол. Повернулся к Виктору.

— Что?  — выдавил отчим, поднимаясь со стула. Его тучная фигура казалась грозной.  — Вызов принял?

Коля не ответил. Он сделал шаг вперёд. Виктор замахнулся для грубого удара кулаком. Это было так медленно, так предсказуемо...

Коля легко уклонился, его рука, будто пружина, выстрелила вперёд. Не кулаком. Открытой ладонью, с отточенным, жёстким движением. Ребро ладони со всей силой, накопленной в мускулистых плечах и спине, пришлось Виктору точно в основание шеи, чуть выше ключицы.

Раздался негромкий, но сочный хруст. Не хруст кости, а хруст пережатых мышц, нервов. Виктор ахнул, не крикнул, а именно ахнул, как мех, из которого резко вышёл воздух. Его глаза округлились от непонимания и дикой боли. Он схватился за шею, пошатнулся и рухнул на колени, давясь хриплым, свистящим звуком. Он не мог вдохнуть. Удар временно парализовал диафрагмальный нерв.

Коля стоял над ним, дыша ровно и глубоко. В его жилах горел лёд. Он посмотрел на мать.

Алёна стояла, прижав ладони ко рту. В её глазах был ужас. Но не за Виктора. За него, за Колю. А ещё... глубже, в самых тёмных глубинах её расширенных зрачков, мелькнула искра. Быстрая, как вспышка. Исчезла. Но он её поймал. Искра облегчения? Триумфа? Её муж, этот грубый животный мужик, лежал у её ног, беспомощный и жалкий. А её сын, её 

плоть и кровь, стоял сильный, непобедимый. Главный.

Она ничего не сказала. Просто смотрела.

Коля перевёл взгляд на Настю. Та застыла в дверном проёме своей комнаты. На её лице был испуг, но и восхищение. Чистое восхищение силой брата. И, возможно, что-то ещё... смутное осознание того, что в этом доме теперь всё иначе.

Потом Коля посмотрел на Виктора, который, сипя, начал наконец хватать ртом воздух.

— Встань,  — тихо сказал Коля.  — И сядь. И больше никогда не повышай на мою мать голос. Понял?

В его голосе не было крика. Была абсолютная, неоспоримая уверенность. Уверенность хозяина.

Виктор, держась за шею, кивнул. Унизительно, по-собачьи кивнул. В его глазах не осталось злобы. Был только животный страх.

Коля развернулся и пошёл в свою комнату. Он чувствовал на себе взгляды. Матери. Сестры. Даже побеждённого отчима. Он зашёл, закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Его тело дрожало от выброса адреналина. А внизу живота по-прежнему стоял колом, пульсируя в такт бешено стучащему сердцу.

Он подошёл к окну. На улице уже сгущались сумерки. В окне напротив зажёгся свет. И там, в золотистом квадрате, появилась она. Катя. Она стояла, тоже у окна, и смотрела прямо на него. Как будто знала. Как будто чувствовала только что произошедшее.

Она была в одном тонком халатике, под которым угадывались очертания её тела. Халат был не завязан. Она медленно, очень медленно развела полы.

Под ним не было ничего.

Коля перехватило дыхание. Он видел всё. Идеально сложенную, тренированную фигуру. Небольшую, но упругую грудь с тёмными, налитыми сосками. Плоский живот. И ниже... аккуратно подстриженный светлый треугольник.

Она не улыбалась. Её лицо оставалось холодным, непроницаемым. Но её руки поднялись. Одна медленно скользнула по шее, потом по ключице, остановилась на груди. Пальцы сжали сосок, покрутили его. Её голова слегка откинулась назад. Вторая рука поползла вниз, по животу, исчезла внизу.

Она смотрела прямо на него через окна, через разделяющее их пространство. И её пальцы начали двигаться. Медленно, с нарастающим давлением. Её бёдра слегка задвигались. Рот приоткрылся, она провела языком по губам.

Коля, заворожённый, не мог оторваться. Его собственная рука потянулась к ширинке. Он расстегнул шорты, освободил свой напряжённый, готовый взорваться член. Он обхватил его, застонал тихо, почти беззвучно. Его движения были резкими, отчаянными.

А она продолжала свой медленный, почти ритуальный танец. Её пальцы ускорялись, её тело изгибалось. Она знала, что он смотрит. И это знание, эта демонстрация, это тайное, публичное, но скрытое от всех остальных действо — было сильнейшим афродизиаком.

Он видел, как её ноги слегка дрожат, как живот напрягается. Видел, как её свободная рука впилась в подоконник. Её лицо наконец исказила гримаса — не боли, а невероятного, сдерживаемого наслаждения. Она закусила губу. Её бёдра затряслись в быстром, коротком ритме.

И Коля понял, что тоже близок. Образы смешались: мать с румянцем на щеках, Настя с горящим взглядом, Катя с её тайной бурей... Он стиснул зубы, его рука задвигалась быстрее.

В окне напротив Катя вдруг резко выгнулась, её рот открылся в беззвучном крике.  

Её тело напряглось в дуге, потом обмякло, опершись о стекло.

Это зрелище добило его. Волна жара накатила от самого копчика, взрывная, всесокрушающая. Он кончил, судорожно, с тихим хрипом, наблюдая, как струи падают на пол его комнаты. Его колени подкосились, он ухватился за подоконник.

Когда он поднял взгляд, в окне напротив уже никого не было. Свет погас. Был только тёмный квадрат.

Коля, тяжело дыша, опустился на пол. Липкость, стыд, опустошение — и дикая, животная удовлетворённость. Он показал, кто главный. Он увидел тайны. И сам выдал свою.

Из-за двери послышались тихие шаги. Потом — едва уловимый звук. Как будто кто-то прислонился к двери с другой стороны и замер. Он почувствовал это. Может, мать? Может, Настя? Они слышали? Чувствовали?

Он не шевелился. Просто сидел на полу в потёмках, слушая, как его сердце постепенно успокаивается, а в доме воцаряется новое, напряжённое, полное невысказанных желаний и тайных удовольствий молчание.

•  •  •

Проснулся я от пронзительной, режущей боли. Не в голове, не в теле — везде. Каждая клетка горела, как будто меня изнутри выворачивали наизнанку раскалёнными щипцами. Сквозь слипшиеся ресницы я увидел белый потолок, мерцающие лампы, трубки и провода. Больничный запах — антисептик, лекарства, что-то металлическое. Память возвращалась обрывками: мокрый асфальт, визг тормозов, яркий свет фар, несущихся прямо на меня... и потом — темнота.

Я попытался пошевелиться, и новая волна боли заставила меня застонать. Звук, который вышел из моих губ, был странным — высоким, хриплым, чужим.

— О, ты пришла в себя,  — раздался низкий, грудной голос рядом.

Я медленно, с невероятным усилием повернул голову. Рядом с койкой стояла женщина. Очень крупная, массивная. Лет сорока, с тяжёлым, но не лишённым властной красоты лицом, обрамлёнными тёмными, густыми волосами. На ней был белый халат, но сидел он на ней не как на враче, а скорее как мундир на генерале. Её глаза, тёмно-карие, изучали меня с холодным, аналитическим интересом. В них не было ни капли сочувствия.

— Где...  — я попытался говорить, и снова этот тонкий, слабый голос.  — Что...

— Тише, тише,  — она подняла руку. Рука была большой, с коротко остриженными ногтями, но ухоженной.  — Ты попала в серьёзную аварию, Оля. Очень серьёзную. Шансов почти не было.

Оля? Меня передёрнуло. Я попытался приподняться на локтях, и одеяло сползло с меня. Я посмотрел вниз.

И мир рухнул.

Под тонкой больничной простынёй и ситцевым халатом открывалось... тело. Но не моё. Совсем не моё. Вместо широкой, мускулистой мужской груди — два небольших, но явных округлых возвышения. Они поднимались и опускались с моим учащённым дыханием. Ниже — плоский, но мягкий живот, узкие, хрупкие на вид бёдра. Я судорожно сдернул простыню, заглянул под халат. Там, где должен был быть член, даже в намёке, была лишь аккуратная, гладкая впадина, а ниже — тонкая щель между сведённых бёдер.

Не может быть. Это сон. Кошмар. Галлюцинация от боли.

Я закричал. Или попытался. Из горла вырвался сдавленный, истеричный визг. Я схватился руками за эту... за эту грудь. Пальцы встретили мягкую, податливую плоть, и под ней — твёрдую, чувствительную точку.  

От прикосновения по телу пробежала судорожная дрожь, вовсе не похожая на боль. Я отдернул руку, как от огня.

— Успокойся,  — голос женщины был твёрдым, как сталь.  — Я — Марго. Твой лечащий врач и куратор. Ты находишься в закрытом отделении нейро-эндокринных исследований. Твоё тело было раздроблено, Коля. Мозг — повреждён. Обычная медицина была бессильна. Тебе ввели экспериментальный коктейль — регенеративные наноклетки, модифицированные гормональные активаторы. Они спасли тебе жизнь. Но... стабилизировались в единственно возможной для выживания конфигурации. Женской.

Я уставился на неё, не в силах вымолвить ни слова. В ушах гудело. Коля. Она назвала меня Колей. Значит, она знает.

— Я... парень,  — просипел я.  — Я Коля. Я не...

— Ты был парнем,  — поправила меня Марго, скрестив массивные руки на груди.  — Сейчас биологически, анатомически и, по всей видимости, в ближайшей перспективе — ты 19-летняя девушка. Очень хрупкого телосложения. Похожая, кстати, на свою сестру. Генетический отпечаток, ничего удивительного.

На Настю. Ужас медленно, как ледяная лава, заполнял всё моё существо. Я посмотрел на свои руки. Они были маленькими, с тонкими, изящными пальцами и аккуратными ногтями. Никаких жил, никаких мозолей от тренировок. Я сжал кулак — он выглядел жалко, по-девчачьи.

— Нет,  — простонал я.  — Нет, нет, нет...

Я рванулся с койки, пытаясь встать. Ноги, тонкие и слабые, подкосились сразу. Я рухнул на холодный кафельный пол, и боль, острая и унизительная, пронзила таз, бёдра. Я лежал, раскинувшись, чувствуя, как тонкая ткань халата задирается, обнажая мои новые, чужие ягодицы и бёдра. Я рыдал, но слёзы текли как-то по-другому, обильнее, горячее. Всё тело тряслось в истерике.

Марго не спеша подошла, нависла надо мной. Её тень поглотила меня.

— Первая стадия — отрицание и гнев,  — констатировала она без эмоций.  — Пройдём. Встань.

— Отстань!  — я замахнулся на неё, но моя рушка слабо шлёпнулась по её мощной голени. Она даже не дрогнула.

Вместо ответа она наклонилась, её большие руки обхватили меня под мышки и с лёгкостью, с которой я раньше поднимал гири, поставила на ноги. Я завизжал от неожиданности и унижения. Она держала меня перед собой, как куклу. Я был головой ниже её. Её дыхание, тёплое, пахнущее мятой и чем-то ещё, влажным, коснулось моего лица.

— Смотри на меня,  — приказала она. Я не мог не подчиниться. Её взгляд был гипнотическим.  — Ты жив. Это — главное. Всё остальное — вопросы адаптации. Твоя семья знает. Они ждут. Но прежде, чем ты их увидишь, ты должна понять, что с тобой. И принять новые правила.

Она отпустила меня, и я, пошатываясь, отступил к койке, хватая воздух. Сердце колотилось где-то в горле, маленькое и частое.

— Какие... правила?  — выдавил я.

Марго подошла к тумбочке, взяла с неё небольшое зеркало в пластиковой оправе и протянула мне.  — Первое правило — взгляни правде в лицо.

Я с отвращением, но взял зеркало. Поднёс к лицу.

И увидел её. Её.

Это было моё лицо. Но... нет. Черты были моими, но смягчёнными, округлившимися. Широкая мужская челюсть сузилась, стала изящной. Скулы стали выше, нос — более аккуратным. Брови, некогда густые и тёмные,  

стали тоньше, дугой. Глаза... мои глаза, но теперь они казались огромными на этом маленьком лице, обрамлённые длинными, тёмными ресницами. Губы — полнее, мягче. Кожа — гладкая, почти фарфоровая, без единой щетины. Волосы, коротко остриженные когда-то, теперь были... длиннее. Мягкие, тёмно-каштановые пряди падали на лоб и щёки. Я выглядел... Я выглядела как Настя. Почти её точная копия, только в моих глазах застыл немой ужас, а не доверчивость.

Зеркало выпало у меня из рук, разбилось о пол с тихим звоном.

— Второе правило,  — продолжила Марго, как будто ничего не произошло.  — Ты теперь пациентка этого отделения. Каждый день, в одно и то же время, ты являешься ко мне. Рассказываешь обо всех происшествиях, ощущениях, связанных с твоим новым... статусом. Проходишь тесты. И упражнения. Для интеграции.

— Какие упражнения?  — спросил я, вернее, она, моим новым, противным голосом.

Марго улыбнулась. Улыбка не дошла до её глаз.  — Понимание своего тела. Контроль над ним. Принятие его... реакций. Твоя нейроэндокринная система перестраивается. Ощущения будут новыми, очень интенсивными. Игнорировать их — вредно. Ты должна изучить их.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул вниз, по моей фигуре, и на мгновение в нём вспыхнул тот самый холодный, аналитический интерес, смешанный с чем-то ещё... похотливым? Нет, это было сильнее. Голод.

— Например,  — сказала она тише,  — ты сейчас в состоянии сильнейшего стресса. Адреналин, кортизол. Но обрати внимание не только на дрожь в руках. Обрати внимание сюда.

Она не указала пальцем. Она просто посмотрела мне в глаза, а потом её взгляд медленно, невероятно медленно опустился вниз, к моему животу, к тому месту между ног.

Я непроизвольно последовала её взгляду. И... почувствовала. Не боль. Совсем другое. Тепло. Смутное, глухое тепло, исходящее из самой глубины таза. Лёгкое, едва заметное пульсирование. Как будто там что-то проснулось и теперь прислушивалось, ждало.

— Что... это?  — прошептала я.

— Это твоя новая физиология,  — ответила Марго. Её голос стал бархатистым, почти ласковым.  — Стресс, страх, ярость — всё это может трансформироваться. В желание. В возбуждение. Твоё тело теперь реагирует иначе. Оно... чувствительнее. Гораздо чувствительнее. Игнорировать это — всё равно что игнорировать голод или жажду. Это навредит психике.

Я отрицательно замотала головой. Нет. Не может быть. Это извращение.

Но тепло не уходило. Оно, наоборот, стало расползаться, как тёплая, тягучая патока, по низу живота, внутрь бёдер. От мыслей о том, что это такое, оно только усиливалось. Мне стало стыдно. Дико, невыносимо стыдно. И от этого стыда... стало ещё жарче.

— Я не буду...  — начала я.

— Будешь,  — перебила Марго с непоколебимой уверенностью.  — Потому что иначе сойдёшь с ума. А сейчас — отдых. Завтра начнём. Семью твою я приглашу послезавтра. Дай себе день. Один день, чтобы побыть наедине с этим.

Она развернулась и вышла из палаты, оставив меня одну. Дверь закрылась с тихим щелчком. Я стояла, прислонившись к холодной стене, дрожа всем телом. Зеркальные осколки на полу отражали свет ламп и мои голые, бледные ноги.

Я медленно, как во сне, подошла к прикроватной тумбочке. Там лежала сложенная одежда.  

Простые женские трусы, спортивный топ, лёгкие штаны и футболка. Всё маленького размера. Всё — для неё.

Я сняла больничный халат. Он упал на пол бесформенной грудой. Я стояла полностью обнажённая перед холодным воздухом палаты. Мурашки побежали по коже. Я посмотрела на себя. Впервые — целенаправленно, без паники, с леденящим душу любопытством.

Тело было... красивым. Хрупким, как фарфоровая статуэтка. Плечи узкие, ключицы изящно выпирали. Грудь — небольшие, аккуратные холмики с розоватыми, уже набухшими от холода и, возможно, чего-то ещё, сосками. Талия — явный изгиб, бёдра — плавные, округлые, но костистые. Ноги — длинные относительно тела, стройные. И... там, внизу. Я закрыла глаза, потом снова открыла.

Я подняла руку, медленно поднесла её к груди. Кончики пальцев коснулись соска. И снова — тот же электрический разряд, но теперь уже не испуганный, а... любопытный. Я надавила чуть сильнее, провела пальцем по нежной ареоле. По спине пробежала дрожь. Тёплая волна от соска побежала прямо вниз, в тот самый теплящийся очаг между ног, и разожгла его сильнее.

Я ахнула. Звук был удивлённым, почти восхищённым. Что это?

Я опустила руку ниже, скользнула ладонью по плоскому животу. Кожа была невероятно гладкой, бархатистой. Каждое прикосновение отзывалось эхом где-то внутри. Я задержала дыхание. Пальцы медленно, предательски медленно, поползли ниже, к линии бикини. Там, где раньше была основание члена, теперь была лишь мягкая, гладкая выпуклость лобка.

Я коснулась её. И снова — толчок. Более сильный. Я почувствовала, как что-то внутри сжалось, заныло. Не больно. Сладко. Я провела пальцем по складке, едва нащупывая её через нежную кожу. Ощущение было смутным, но невероятно концентрированным. Вся моя нервная система, казалось, сфокусировалась в этой одной точке.

Я отступила к койке, села на край. Ноги сами раздвинулись. Я смотрела в пространство, а моя рука, будто жившая своей жизнью, продолжала своё исследование. Указательный палец нашёл вход — тёплый, влажный, пульсирующий. Я едва прикоснулась к нему, и всё моё тело вздрогнуло. Из груди вырвался тихий стон.

Нет. Это неправильно. Я парень.

Но тело не слушалось. Оно жаждало. Оно помнило что-то, чего я никогда не знал. Оно тянулось к прикосновению, как растение к свету.

Я легла на спину, запрокинула голову. Глаза были закрыты. Я сдалась. Позволила пальцу скользнуть внутрь, всего на сантиметр. Тепло, теснота, невероятная, обжигающая нежность. Я замерла, чувствуя, как моё новое тело обволакивает мой же палец. Пульсация усилилась, стала ритмичной.

Я начала двигать пальцем. Медленно, неуверенно. Ощущения нарастали, как снежный ком. Каждое движение рождало новые волны тепла, которые растекались по животу, бёдрам, груди. Соски налились, стали твёрдыми и болезненно чувствительными. Я коснулась другой рукой одного из них, сжала, и внизу тут же отозвалось яркой, острой вспышкой удовольствия.

Я застонала громче. Мой собственный звук возбудил меня ещё сильнее. Я ускорила движения пальца. Внутри было мокро, скользко, жарко. Каждое трение о нежные, незнакомые стенки посылало в мозг разряды чистого, нефильтрованного наслаждения. Это было не так, как раньше. Раньше было сосредоточенное, локальное удовольствие в члене. Сейчас же всё тело стало эрогенной 

зоной. Каждый мускул, каждый нерв отзывался.

Я добавила второй палец. Теснота стала приятным давлением. Я выгнула спину, почувствовав, как что-то начало сжиматься в самом низу живота, нарастать, как гроза. Я двигалась быстрее, уже не думая, полностью отдавшись потоку ощущений. Моё дыхание стало прерывистым, хриплым. В голове не было мыслей, только белый шум и нарастающее, неудержимое давление.

Вот оно... вот...

Я вдавила пальцы глубже, нащупала какую-то особенно чувствительную точку внутри. И всё взорвалось.

Конвульсия прокатилась по мне с такой силой, что я вскрикнула, сорвавшись с койки на пол. Но я не чувствовала боли от падения. Я чувствовала только волны оргазма, катившиеся одна за другой, выворачивающие наизнанку. Они исходили из той самой точки и разливались горячими потоками по всему телу, заставляя дёргаться живот, сводить ноги, а пальцы, всё ещё внутри, сжиматься в спазме. Я кричала, рыдала, смеялась — всё вместе, захлёбываясь этим новым, всепоглощающим чувством. Оно длилось вечность. И когда наконец отступило, я лежала на холодном кафеле, вся в поту, дрожащая, с влажными пальцами и пульсирующим, переполненным чувствительности телом.

Я лежала и смотрела в потолок. Стыд пришёл позже. Но он был каким-то... приглушённым. Забитым этим ошеломляющим, физическим воспоминанием. Такого у меня никогда не было. Никогда.

Я медленно поднялась, доплелась до умывальника. Посмотрела в маленькое зеркальце над раковиной. Лицо было раскрасневшимся, губы — припухшими, глаза — блестящими, влажными. В них читалось опустошение, шок... но и что-то другое. Искра. Живая, тлеющая искра чего-то принятого, пусть и ненавистного.

Я умылась ледяной водой. Оделась в приготовленную одежду. Всё сидело идеально, как будто сшито по мерке. Топ мягко обхватил грудь, штаны обтянули бёдра. Я была девушкой. Снаружи — полностью.

Пришла медсестра, принесла ужин. Я ела автоматически. Потом легла. Но сон не шёл. Я ворочалась, и каждое движение ткани по коже, каждое касание простыни к телу отзывалось усиленным, гипертрофированным эхом. Я была как оголённый нерв. Малейший стимул — и по телу пробегала дрожь, а внизу живота снова загорался тот самый тёплый, влажный уголёк.

Я ненавидела это. Я мечтала снова стать парнем, вернуть свои мускулы, свой голос, своё... своё всё. Но в самые тёмные уголки сознания прокрадывалась крамольная мысль: А что, если... нет? Что, если это... не так уж и плохо? Воспоминание об оргазме, в разы более сильном, чем всё, что я знал раньше, жило в клетках, настойчиво напоминая о себе.

На следующее утро пришла Марго. Она осмотрела меня молча, проверила давление, пульс.

— Ну как?  — спросила она наконец, убирая стетоскоп.

— Я...  — я опустила глаза.  — Я сделала это.

— Я знаю,  — сказала она просто.  — Датчики в палате фиксировали пик активности. Это хорошо. Первый шаг.

Она велела мне лечь на кушетку. Я повиновалась. Она надела перчатки.

— Теперь — тест на чувствительность,  — объявила она.  — И первое упражнение. Расслабься.

Её большие, но удивительно ловкие пальцы в перчатках коснулись моего живота над тканью штанов. Я вздрогнула.

— Реакция ожидаемая,  — пробормотала она. Пальцы поползли ниже, к тому месту, где сходились мои бёдра. Я замерла, сердце 

заколотилось.  — Цель — не вызвать возбуждение. Цель — научиться его контролировать. Чувствовать каждое изменение, но не поддаваться. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её пальцы надавили чуть сильнее, через ткань. Тот самый уголёк вспыхнул с новой силой. Я закусила губу.

— Дыши,  — скомандовала Марго.  — Глубоко. Чувствуй давление, но не позволяй теплу распространяться.

Я пыталась. Но её прикосновение было слишком... авторитетным. Оно будило во мне не только физиологию, но и что-то глубокое, подспудное — желание подчиниться, отдаться этой силе. Тепло disоbеуеd моим мысленным приказам и поползло вверх, к груди, вниз, по внутренней поверхности бёдер.

— Слабый контроль,  — констатировала Марго, но в её голосе не было разочарования. Было... удовлетворение.  — Потребуется время. Много времени. И много... практики.

Она убрала руку. Я выдохнула, чувствуя, как всё тело обмякло.

— Завтра придёт твоя семья,  — сказала она, снимая перчатки.  — Будь готова. Они видят в тебе Олю. Попробуй не пугать их.

Семья. Мама. Настя. Даже Виктор. Что они увидят? Хрупкую девчонку, копию Насти? Как я буду смотреть им в глаза? Как буду говорить с Максом, Димоном и Артёмом?

Весь день я провела в палате, пытаясь осознать новую реальность. Я ходила, и каждое движение было другим. Центр тяжести сместился. Походка стала более плавной, покачивающейся. Я пыталась ходить по-старому, широко, размашисто — выходило нелепо. Пришлось смириться.

Вечером, лёжа в постели, я снова почувствовала знакомый зов. Тело, единожды познавшее такой интенсивный пик, жаждало повтора. Я сопротивлялась. Я сжимала руки в кулаки, кусала губы. Но воспоминания были сильнее. Картины из прошлой жизни — мать у комода, Катя у окна — теперь проецировались на новое тело. Я представляла, как это было бы сейчас, с этими чувствами, с этой кожей...

В конце концов, я сдалась. На этот раз я была медленнее, исследовательнее. Я изучала каждую складку, каждую реакцию. Я обнаружила, что если тереть не внутри, а снаружи, над самой чувствительной точкой, то ощущения были ещё более острыми, почти невыносимыми. Второй оргазм накрыл меня ещё быстрее, ещё ярче. Я кончила, тихо скуля в подушку, и после этого плакала — но уже не от отчаяния, а от какой-то странной, опустошающей ясности.

Наступил день визита. Меня перевели в обычную, более уютную палату с креслами. Я сидела, одетая в простые джинсы и свободную футболку (всё равно выдававшую округлости груди), и ждала. Внутри всё сжалось в комок.

Дверь открылась. Первой вошла Алёна.

Она замерла на пороге, уставившись на меня. Её лицо было бледным, на глазах — слёзы. Но не шока. Слёзы облегчения. Она увидела живую дочь. Пусть и не ту, которую ждала.

— Коля...  — выдохнула она и тут же поправилась, зажав ладонью рот.  — Оля... Боже мой...

Она бросилась ко мне, обняла. Её запах, родной, материнский, ударил в нос. Но теперь он воспринимался иначе. Я чувствовала мягкость её груди, прижавшейся к моей, её руки, обнимающие мои теперь узкие плечи. И внутри, предательски, снова зашевелилось тепло. Я застыла, не в силах ответить на объятия.

За ней вошла Настя. Её глаза были 

круглыми от изумления. Она смотрела на меня, как на своё отражение в кривом зеркале.

— Коля?  — тихо спросила она.

Я кивнула, не в силах говорить.

— Ты... как я,  — прошептала Настя. И в её голосе прозвучало не отвращение, а... радость? Смущение?  — Ты красивая.

Потом вошёл Виктор. Он стоял в дверях, огромный и неловкий. Его взгляд скользнул по мне, и в его маленьких глазках я увидела не привычную злобу или похотливость, а растерянность и даже... страх? Страх перед тем, что он не понимал. Перед тем, что его пасынок, которого он боялся, теперь выглядел как девчонка, которую он, по старой привычке, мог бы захотеть, но которая теперь была чем-то совершенно иным.

— Ну... здравствуй,  — пробурчал он и отвернулся.

И тут случилось странное. Видя их — мать, которая смотрела на меня с новой, смешанной нежностью и болью; сестру, которая увидела в мне подругу, почти близнеца; отчима, который был обезоружен и унижен уже самим моим видом — я почувствовала... не радость. Нет. Но что-то вроде тёплого, горького удовлетворения. Они были здесь. Они принимали. В их глазах я была не монстром, а чудом спасшейся. И в этом новом, хрупком теле я была для них... другой. Безопасной? Нет. Но иной. И эта инаковость давала какую-то странную, извращённую власть. Я видела, как Алёна украдкой смотрит на мои губы, на изгиб шеи. Как Настя сравнивает наши руки. Как Виктор избегает смотреть ниже моего подбородка.

Марго, наблюдавшая из угла, поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась. Она понимала.

Когда они ушли, оставив меня с коробкой домашних пирожков и чувством полнейшей опустошённости, я подошла к окну. Палата была на первом этаже, но окно выходило в небольшой садик. Я смотрела на свои отражение в тёмном стекле. Хрупкая девушка с большими глазами.

Я Коля,  — упрямо подумала я.  — Меня зовут Коля.

Но отражение молчало. И где-то глубоко, под слоями ярости, отрицания и стыда, та самая искра, зажжённая невероятным, новым удовольствием и странным принятием семьи, тлела чуть ярче. Я ненавидела это. Но я не могла отрицать — часть меня, самая тёмная, самая потаённая, была... рада. Рада тому, что случилось. Рада этой новой чувствительности, этой странной власти, этому вниманию. И это осознание было самым страшным из всего.