Милочка

Милочка

Сергей смотрел на нее и не узнавал. И в то же время узнавал каждую черту. Милочка была его наваждением со времен студенчества — красивая, с тонкими запястьями и тем взглядом, который он годами пытался найти в других женщинах.   Милочка внезапно забеременела  от неизвестного ему  человека и ее поспешный отъезд чуть ли не явился причиной  его попыткой самоубийства.

Теперь, спустя десять лет, она стояла перед ним на залитой солнцем улице.

— Ты совсем не изменился, — тихо сказала она.

В Сергее вспыхнуло старое чувство. Он предложил зайти в кафе, уже прикидывая, как перевести встречу в исполнение тайного и необъяснимого желания. Милочка пыталась колебаться, ее пальцы нервно перебирали ремешок платья, затягивая талию все туже.

— Мне нужно позвонить маме, — произнесла она.

Она отошла на шаг. Солнце, бившее ей в спину, сделало легкое летнее платье прозрачным. Сергей замер, рассматривая ее силуэт. Сквозь ткань отчетливо проступили неестественно тонкая талия и  контуры белья. Присмотревшись, он почувствовал странный укол разочарования.   Оказалось, что  белье не предназначалось для свиданий.   Ее стройный живот и ноги, обвалакивались дешёвым трикотажным бельем, которое было ей не по размеру, или было сильно растянутым.

До него долетели обрывки ее разговора:

— Мама, как он? Ингаляция помогла? Когда врач сказал ждать следующий приступ затрудненного дыхания? Я скоро буду, просто встретила знакомого...

Милочка повернулась к нему. В ее глазах  было согласие.

Сергей слушал, и понимал. Это Милочка Но не та лёгкая Милочка, тот  идеализированный образ из прошлого,  

Это была  беда чужого человека. Милочка смотрела на него так, будто он был не бывшим другом, которому она не доверилась в молодости, а  спасательным кругом, который обязан взять на себя ответственность за ее ребенка, лекарства и тесноту маминой квартиры.

— Прости, мне пора. Работа, — быстро проговорил Сергей, пятясь.

Вечером телефон  вибрировал беспрерывно.

Экран высвечивал «Милочка» раз за разом.

Сергей смотрел на мигающий свет в темноте своей  квартиры. Его преследовал  запах ее несвежего белья и звук тяжелого дыхания больного ребенка в тесной комнате.

Желание близости окончательно сменилось  страхом за свою свободу.

Он не поднял трубку ни в тот вечер, ни на следующее утро. Наваждение рассыпалось, оставив после себя только облегчение от того, что он вовремя успел уйти.