Балетка. ГЛАВА 1. Приезд или Балетки в сперме

Навеян рассказом Дом восходящего солнца. Автора Vitalii он есть на сайте.

ГЛАВА 1. Приезд

Машина остановилась на щебне — глухой, утробный хруст под колёсами. Юля открыла глаза. Она не помнила, когда уснула. В ушах всё ещё гудел однообразный вой двигателя «девятки».

— Приехали, — сказал Илья. Голос вымотанный, безжизненный.

Она открыла дверь — и воздух ударил в лицо. Не свежий, а тяжёлый, насквозь пропитанный влагой. Пахло мокрой землёй, сырой штукатуркой и чем-то сладковато-гнилым — падалицей.

Она вышла. Под ногами хлюпала грязь. Дом — одноэтажный, обшитый серым, потемневшим от влаги сайдингом. Крыльцо покосилось. Над крыльцом нависала мокрая раскидистая яблоня; капли с веток падали ей на лицо. Юля не вытерлась.

Илья хлопотал у багажника — спина в потной футболке напряжённой струной. Он что-то говорил, пытался шутить насчёт «новой жизни», но слова доносились глухо, как из-под одеяла, и тут же тонули в мокром шелесте листвы.

Юля не ответила. Стояла и чувствовала, как в груди, чуть ниже солнечного сплетения, застывает тяжесть — не страх, не разочарование. Просто тяжесть. Будто проглотила кусок свинца, и он застрял там намертво.

— --

Утром Илья уехал в город. «На разведку», — сказал, целуя в щёку. Губы сухие, шершавые. Юля прикрыла глаза, чтобы не видеть расширенных от бессонницы зрачков.

Дверь захлопнулась. Тишина обрушилась на дом — не городской гул, а полная, звенящая пустота. Только где-то за стеной мерно капала вода из крана.

Она поднялась в спальню. Комната пахла пылью и старыми обоями. Посреди — большое, в тёмном дереве, зеркало. Тёткино, видимо.

Юля подошла. Отражение — тусклое, в пятнах. Она смотрела на себя: на белую, почти прозрачную кожу, на синеву вен на сгибах локтей. Лицо — обычное, усталое.

Руки сами потянулись к подолу футболки. Стянула через голову, бросила на пол. Осталась в одних трусах. Встала перед пятнистым стеклом и медленно повернулась боком. Взгляд упал на бёдра — широкие, «коровьи», как шептались в училище. Там, где линия должна была стремиться ввысь, она упрямо расходилась вширь. От этой кривой когда-то зависело всё: пуанты, кордебалет. Теперь — только то, как она легла в свете: тяжело, податливо, по-бабьи.

И в этот миг, глядя на отражение, она невольно втянула живот и чуть вывернула ступни — старую, балетную первую позицию. Бёдра не стали уже. Лишь напряглись, обозначились чётче. К чему?

Мускулы под кожей зашевелились, вспоминая не позиции, а боль. Ту самую, сухую и звонкую, когда кость упирается в предел. Это был единственный язык, на котором Юля ещё могла думать. Язык линий и предела. Слова — для Ильи, для мира. Тело — для себя. И оно молчало о деньгах, о пахнущем плесенью доме, крича только об одном: «Смотри. Вот я. Чего ты ждёшь? »

— --

В роще, метрах в ста пятидесяти от дома, там, где кончалась грунтовка, стоял чёрный Toyota Land Cruiser. Мотор заглушён. За рулём Вован доедал бутерброд с колбасой; крошки падали на засаленную куртку. Он смотрел в лобовое стекло, жевал — лицо пустое.

На пассажирском сиденье Коля поднёс к глазам бинокль «Цейс». Тяжёлые линзы поймали фигуру, вырвали из серого утра. Смотрел долго, не мигая.

— Ну и чё там? — хрипло спросил Вован, дожёвывая. — Баба как баба. Голая.

Коля не ответил сразу. Чуть повёл биноклем, следя за фигурой у окна. Потом сказал, не отрываясь, — голосом плоским, как доска:

— Ты жопу видишь, а я — товар. Свежая. Морда ничего, тело в соку. Сама крутится, задницу выставляет — будто цену набивает. Игорю старых шлюх списывать пора, замена нужна. А эта... сама подставляется. Дура.

Вован доел бутерброд, вытер пальцы о куртку и потянулся к биноклю.

— Дай-ка, блядь, гляну.

Приложил бинокль к глазам, покрутил колёсико. Дышал в тишине.

— Охренеть... — выдохнул он. — Зад-то — во! Прямо просится. Такую только в жопу и ебать, чтоб кряхтела.

Вован довольно крякнул, сунул бинокль Коле и, облизав пальцы, полез в бардачок за потрёпанным «Зенитом».

— Ну, щёлкай свою дурёху. Может, Игорь раскрутит — тогда и мы её задком попользуемся.

Коля взял «Зенит», ловко поймал в видоискатель бледную фигуру у окна и плавно нажал на спуск. Щелчок — сухой, будто ломалась маленькая кость. Сместил кадр, щёлкнул ещё раз.

— Хватит, — буркнул Вован. — Поехали.

Завёл машину. «Крузер» тронулся почти бесшумно, развернулся и медленно, чтобы не поднимать грязь, укатил по просёлочной дороге, скрывшись в чаще.

— --

В этот момент по спине Юли, от копчика до шеи, пробежала резкая, сухая волна — не озноба. Так в зале по коже бил взгляд педагога, когда замечал фальшь. Но сейчас взгляд был другим. Не оценивающим — берущим. Прошёлся по голой спине, по изгибу поясницы — и там, внизу, куда упёрся, всё вдруг онемело и тут же, предательски, потеплело.

Юля резко обернулась к окну, впиваясь взглядом в чёрную полосу леса. Сердце колотилось где-то в горле. Ничего. Только мокрая листва да свинцовое небо.

Но тишина была уже другой. Не пустой — густой, тягучей. И в ней, на самой границе слышимости, почудился звук. Короткий, сухой щелчок. Будто кто-то сломал тонкую ветку. Или нажал на спуск затвора.

Звук растаял, но на коже остался след — липкий, тяжёлый, невидимый. Точно эхо от тех щелчков, которых Юля не могла слышать, но кожа — услышала.

И тогда, в самой глубине, там, где сходились ненавистные бёдра, дрогнуло. Сначала — лёгкой судорогой, будто от холода. А потом откуда-то из самой глубины таза выползла короткая, влажная теплота. Не страх. Не мысль «убеги». Чёткий, физический сигнал: будто в ответ на невидимые щелчки где-то в самой глубине, куда не достают мысли, влажно и коротко сжалось. Раз. Два. Мышца, о существовании которой Юля старалась не думать, сжималась и разжималась сама по себе, нагло, согласно. И это сжатие отозвалось во рту сухостью, а в сосках — внезапной колющей болью от холодного воздуха.

И тут она поняла. Не головой — кожей. Где-то там, в лесу, были глаза. Которые смотрели. Которые видели, как она стоит голая. Как тело дрожит и намокает от этого взгляда. Краска стыда залила щёки, но там, внизу, где только что пульсировала мышца, стало ещё мокрее, ещё горячее. И от этого внутри всё сладко и ужасно сжалось.

И тогда, сквозь этот стыд и этот жар, пришло ощущение — не мысль, не слово, а что-то более глубокое, первобытное: *«Наконец-то. Меня увидели. По-настоящему»*. Оно пронеслось где-то на самой границе сознания, почти не задевая разум, но тело — тело услышало его громче любого крика. Там, между ног, где секунду назад было сухо, стало мокро. Стыдно-липко, предательски-тепло. Зад, бёдра, которые она ненавидела, вдруг стали чужим, желанным грузом. Как будто взгляд из леса уже положил на них свою шершавую ладонь и прижал.

Она грубо, до боли, схватила с пола футболку и прижала к груди — пытаясь стереть с кожи невидимый холод, закрыться от этих глаз. Но стереть можно было только мурашки. А внезапная, позорная влага в промежности осталась. Пульсировала в такт сердцу, нагло напоминая: твой самый ненавистный кусок плоти уже сказал «да». Громче тебя. Ещё до того, как ты успела испугаться.

Потом она пошла в ванную. Включила свет, встала перед зеркалом. Медленно, рывком стянула трусы. Ткань прилипла к коже, отодралась с тихим, влажным звуком. На белье, в том самом месте, расплылось тёмное, ещё тёплое пятно. Она смотрела на него не отрываясь — на этот влажный след того, что тело только что выбрало само. Без неё. Пальцы сами дотронулись до мокрого места, провели по скользкой ткани. Потом поднесла палец к губам и лизнула. Солёный, чуть металлический вкус. Вкус новой правды, того, что дверь в этот мир уже приоткрыта и тело первым шагнуло за порог.