Бабушкины подруги или Голая подруга

Контент 18+ Если вам меньше, покиньте страницу

Прошла неделя. Печенькин почти забыл о визите к бабушке — вернее, старательно задвигал воспоминания в самый дальний угол сознания, туда, где хранятся самые страшные и одновременно самые сладкие кошмары. Но судьба, как известно, любит подкидывать сюрпризы.

В пятницу вечером, когда Печенькин уже настроился на законный тройничок с Оксаной и Глафирой (по расписанию это был её день, но Оксана махнула рукой: «Да живите уже как хотите, всё равно козёл»), раздался телефонный звонок.

— Алло, внучек? — раздался в трубке скрипучий, но бодрый голос бабушки Клавдии. — Завтра жду. С подружками познакомлю. Зинаида Степановна и Тамара Валерьевна — первый сорт. Не пожалеешь.

— Бабушка, я не могу, — залепетал Печенькин. — У меня дела, работа, ремонт...

— Какие дела, — оборвала бабушка. — Ты мужик или где? Сказала жду — значит жду. И коньяк захвати. Тот, что с собой брал, хороший. И пирожков. Оксана испечёт, я позвоню, скажу.

Она повесила трубку. Печенькин посмотрел на женщин. Оксана стояла с таким видом, будто только что выиграла в лотерею.

— Ну что, съездил? — усмехнулась она. — Я же говорила — бабушка просто так не отстанет.

— Ты чего радуешься? — взвыл Печенькин. — Я там чуть не умер в прошлый раз!

— А ничего, — хихикнула Глафира. — Зато теперь у тебя будет полный комплект. Бабушка, две подруги... Целый гарем.

— Идите вы...

Но деваться было некуда.

Утром в субботу заявился Аркаша. Уже с бутылкой.

— Слыхал, Печенькин, — сказал он, с порога хлопая друга по плечу. — Ты сегодня к бабушке на смотрины. А я с тобой. Меня тоже пригласили. Бабушка звонила, сказала: «Приводи и того, который стихи пишет. Пусть и нам почитает». Так что я в деле.

— Ты? — удивился Печенькин. — А ты зачем?

— Как зачем? — Аркаша обиделся. — Я поэт. Мой долг — воспевать женскую красоту в любом возрасте. А уж если эта красота в трёх экземплярах и с коньяком — я просто обязан быть там.

Оксана снарядила их как на войну: две корзинки с пирожками, три бутылки коньяка, банка солёных огурцов, сало, домашнее варенье и, на всякий случай, аптечка.

— На, — сунула она Печенькину упаковку виагры. — Вдруг пригодится. Только не увлекайся, а то сердце остановится.

— Спасибо, — мрачно поблагодарил Печенькин, пряча таблетки в карман.

Аркаша, как всегда, был в своём репертуаре: растянутый свитер, хитрая рожа, в кармане — блокнот с новыми стихами.

— Пошли, Красная Шапочка, — сказал он, надевая свою собственную шапку — почему-то синюю, с кисточкой. — Бабушки ждут.

Домик бабушки Клавдии сиял огнями. На крыльце стоял всё тот же наглый рыжий кот, но теперь он смотрел на Печенькина с каким-то новым выражением — то ли уважения, то ли зависти.

— Заходите, заходите! — раздалось изнутри.

Они вошли. Картина, представшая перед ними, заставила Печенькина поперхнуться.

За столом, накрытым белой скатертью, восседали три старушки. Бабушка Клавдия — в красном халате, с огромным бюстом, водружённым прямо на стол, и в той самой красной шапке с помпоном. Справа от неё — Зинаида Степановна. Слева — Тамара Валерьевна.

Зинаида Степановна была полной противоположностью бабушки. Худая, высохшая, как вобла, но с неожиданно острым взглядом и цепкими, узловатыми пальцами. Грудь у неё отсутствовала как класс, зато нос крючком и очки в роговой оправе придавали ей вид школьной учительницы, только очень старой и очень злой. На ней был строгий тёмно-синий костюм, явно с чужого плеча, и жемчужные бусы.

Тамара Валерьевна, напротив, была бабой-бабой. Толстая, как печка, с тремя подбородками, с грудью, которая, казалось, живёт своей жизнью и колышется независимо от остального тела. На ней было пёстрое платье в цветочек, на ногах — тапки с помпонами, в руках — веер, которым она обмахивалась, хотя на улице был мороз.

— Ой, какие хлопцы пришли! — заголосила Тамара Валерьевна, всплеснув руками. — Клавдия, ну красавцы! А который из них твой зять?

— В красной шапке, — гордо указала бабушка. — А это его друг, поэт. Садитесь, гости дорогие, выпьем, закусим.

Печенькин и Аркаша присели. На столе уже дымилась картошка, стояли соленья, сало, холодец и, конечно, коньяк — целых пять бутылок.

— Ну, давайте знакомиться, — сказала Зинаида Степановна скрипучим голосом, оглядывая Печенькина поверх очков. — Так это ты, значит, того... с Клавдией? — Она выразительно подняла бровь.

Печенькин покраснел до корней волос.

— Да ладно тебе, Зинка, смущать парня, — махнула рукой бабушка. — Он мужик скромный, но стоящий. Во всех смыслах.

Все заржали. Тамара Валерьевна аж поперхнулась коньяком.

— Ну, давайте за знакомство, — поднял рюмку Аркаша. — Выпьем за женщин, которые в любом возрасте остаются женщинами. За красоту, мудрость и... другие достоинства.

Выпили. Старушки крякнули, закусили огурчиками.

— А ты, поэт, — обратилась к Аркаше Зинаида Степановна, — говорят, стихи пишешь. Про любовь?

— Про всё пишу, — скромно ответил Аркаша. — Про жизнь, про смерть, про коньяк, про баб.

— А про нас можешь? — оживилась Тамара Валерьевна.

— Легко, — Аркаша достал блокнот. — Вот, специально к сегодняшнему дню сочинил.

Он откашлялся и продекламировал:

«Три старушки у окна

Пьют коньяк и смотрят вдаль.

Им уже не жаль вина,

Им уже никого не жаль.

Но пришли два молодца —

Печенькин и поэт.

И у бабок заблестели глаза,

И пропал вдруг диетический обед.

Клавдия — баба ядрёная,

Зинаида — сухая, но строгая,

Тамара — пышнотелая,

Вся такими делами смелая.

Печенькин, не дрейфь,

Раздевайся и пей.

Аркаша поддержит стихом,

А бабушки — всё потом.

За любовь в любом возрасте,

За морщины и за жир,

За то, что даже в старости

Есть место для мужских радостей,

Пьём до дна, до дна, до дна! »

— Браво! — зааплодировала бабушка. — Ай да поэт! Ну-ка, налей ему ещё.

Пили много. Печенькин с тоской смотрел на бутылки, которые опустошались с пугающей скоростью. Старушки пили как не в себя — ни в одном глазу, только щёки порозовели и языки развязались.

— А помнишь, Клавдия, — начала Тамара Валерьевна, — как мы в молодости в колхозе работали? Как бригадир нас в сене...

— Помню, — захихикала бабушка. — Тот ещё козёл был. Но стоял хорошо.

— А мой-то, покойник, — вступила Зинаида Степановна, — он, царствие ему небесное, как напьётся, так давай меня на комбайне... Представляете, на комбайне? В кабине тесно, рычаги давят, а он...

Печенькин слушал и ужасался. Аркаша, наоборот, внимал с интересом и даже записывал что-то в блокнот.

— Ладно, — сказала бабушка, когда коньяк был почти допит. — Хватит языками чесать. Перейдём к делу. Внучек, ты как, готов?

Печенькин судорожно сглотнул. Вспомнил про виагру в кармане.

— А может... ещё по одной? — предложил он.

— Успеется, — отрезала Зинаида Степановна и встала. — Я первая. Покажу молодёжи, что такое настоящая страсть.

Она подошла к Печенькину, взяла его за руку и потащила в соседнюю комнату — спальню бабушки, где стояла огромная кровать с горой подушек.

— Зинаида, не увлекайся, — крикнула вслед бабушка. — Дай другим тоже попробовать.

— Разберусь, — буркнула та и закрыла дверь.

Печенькин оказался в полумраке. Зинаида Степановна, не теряя времени, начала раздеваться. Костюм полетел на стул, под ним оказалось неожиданно молодое бельё — кружевной лифчик и трусики.

— Чего смотришь? — спросила она. — Помогай.

Печенькин помог. Когда она осталась совсем голой, он увидел, что тело у неё хоть и сухое, но подтянутое — спортивная старушка, видать, всю жизнь зарядку делала. Кожа обвисла кое-где, но в целом — ничего.

— Ну, иди сюда, — сказала она, ложась на кровать и раздвигая ноги. — Покажи, на что способен. Только без нежностей, я женщина деловая.

Печенькин разделся и лёг сверху. Сухо, тесно — но виагра уже начинала действовать. Он вошёл, и Зинаида Степановна задышала часто, вцепившись ему в спину своими цепкими пальцами.

— Давай, давай, — шептала она. — Не останавливайся. Я хоть и сухая, но внутри — огонь.

Она оказалась той ещё штучкой. Через минуту она уже сама скакала на нём, как наездница, и кричала так, что наверняка было слышно на улице.

— Ой, мамочки! — орала она. — Ой, хорошо-то как! Давно меня так не... Ах ты ж!

Печенькин кончил быстро, но Зинаида не отпускала.

— Ещё, — потребовала она. — У меня три года мужика не было. Я тебя просто так не отпущу.

Пришлось доставать виагру. Ещё таблетка — и через десять минут он снова был готов.

Второй заход был жёстче. Зинаида уже не церемонилась — кусалась, царапалась, ругалась матом. Когда он кончил во второй раз, она удовлетворённо хмыкнула:

— Молодец. Хороший мальчик. Ладно, иди, зови следующую. Я пока отдохну.

Печенькин, шатаясь, вышел в коридор. Там его ждали.

— Ну как? — спросила бабушка.

— Живой, — выдохнул он.

— Теперь моя очередь, — встала Тамара Валерьевна. — Пошли, красавчик.

В спальне она разделась, и Печенькин обомлел. Тамара была огромна. Её тело колыхалось как студень, груди свисали до самого живота, а живот — до колен. Но в этом было что-то гипнотическое, завораживающее.

— Ну что, мелкий, — усмехнулась она. — Не боишься? Я тя задавлю.

— Боюсь, — честно признался Печенькин.

— И правильно. Но давай, ложись.

Она уложила его на спину и взгромоздилась сверху. Печенькин задохнулся под её весом. Она начала двигаться, и это было похоже на землетрясение. Кровать ходила ходуном, стены дрожали, где-то упала икона.

— Ах, хорошо! — рычала Тамара. — Давай, родной! Шевелись!

Печенькин шевелился как мог, чувствуя, что его внутренности сжимаются. Она была необъятной, но внутри — горячей и влажной. Виагра работала на пределе.

Она кончила с таким рёвом, что за окном залаяли все собаки. Потом слезла с него, довольно отдуваясь.

— Спасибо, милок, — сказала она. — Отдохни. Клавдия ждёт.

Печенькин выполз в коридор. Бабушка Клавдия сидела за столом и допивала коньяк. Аркаша что-то записывал, глядя на неё с восхищением.

— Ну, внучек, теперь я, — сказала бабушка. — Идём.

Она взяла его за руку и повела в спальню. Там она разделась — и Печенькин снова увидел это могучее тело, которое уже знал. Но теперь в нём было что-то родное, почти домашнее.

— Ложись, — приказала она. — Я сверху.

Она села на него и начала скакать, как заправская наездница. Печенькин только постанывал. Бабушка была неутомима. Она меняла позы, оседлывала его, как коня, вскрикивала, причитала.

— Вот так, внучек! — орала она. — Уважь бабушку! Чтобы я перед подругами не ударила в грязь лицом!

Она кончила три раза, пока Печенькин кончил один. Потом слезла, довольно улыбаясь.

— Ну, ты молодец, — сказала она. — Иди, отдыхай. А мы с подругами ещё посидим, обсудим.

Печенькин рухнул на лавку в коридоре. Аркаша подошёл к нему, протянул рюмку коньяка.

— На, выпей. Ты сегодня подвиг совершил. Три старушки — это тебе не шутка.

— Я умру, — простонал Печенькин.

— Не умрёшь. Ты крепкий. Я в тебя верю.

Они выпили. Из спальни доносился смех трёх старушек, обсуждавших подробности.

— А этот, в красной шапке, — слышался голос Зинаиды, — он ничего. Сухой, но стоял хорошо.

— А мой вообще красавчик, — гудела Тамара. — Я на нём как на перине прокатилась.

— А мой — родной, — заключила бабушка. — Хоть и зять, а свой. Я его теперь никому не отдам.

Печенькин слушал и чувствовал странную гордость.

Вечером, когда они с Аркашей уходили, бабушка сунула ему корзинку с пирожками — новыми, свежими.

— На, внучек. Подкрепись. И приходи в следующую субботу. У нас ещё подруги есть. Нюра, Вера, Света... Мы им про тебя расскажем. Они тоже хотят.

Печенькин пошатнулся.

— Бабушка, я не резиновый.

— А кто тебе сказал, что легко? — усмехнулась она. — Ты мужик. Терпи.

На крыльце их ждал Аркаша, который уже сочинял новые стихи:

«Печенькин, Красная Шапочка,

Сходил к бабуле в гости.

Теперь у бабки каждая точка

Знает, как его в гости просить.

Три старушки, три подруги,

Три огня в одной печи.

Печенькин выдержал натугу,

Хоть кричал он по ночам: "Помоги!"

Но виагра — наша сила,

Коньячок — наша душа.

Если бабка попросила —

Значит, надо не спеша.

Всё стерпит наш Печенькин,

Всё выдержит сполна,

Ведь для семьи он — гений,

А для бабушек — стена».

Дома их ждали Оксана и Глафира.

— Ну как? — спросила Оксана, глядя на измождённого мужа.

— Нормально, — выдохнул Печенькин.

— А почему ты зелёный?

— Съел чего-то.

— А почему штаны порваны?

— Забор перелазил.

Оксана вздохнула, махнула рукой.

— Ладно, иди в душ. Глаша, налей ему чаю.

Глафира налила чай. Печенькин пил и думал о том, что через неделю его ждут Нюра, Вера и Света. И почему-то от этой мысли у него, несмотря на полное истощение, снова шевельнулось в паху.

— Что ж я за скотина такая, — пробормотал он.

— Ты не скотина, — поправила Глафира, чмокнув его в щёку. — Ты наш козлик. Семейный.

И они засмеялись все вместе. Даже Аркаша, который уже разливал остатки коньяка.

А на другом конце города, в маленьком домике, три старушки пили чай и строили планы на следующую субботу.

— Нюра будет в восторге, — сказала Зинаида.

— А Вера, — подхватила Тамара. — Она у нас ещё та штучка. Хоть и семьдесят пять, а огонь.

— Главное, — заключила бабушка Клавдия, — чтобы внучек наш не подвёл. А он не подведёт. Я в него верю.

Кот на печи зевнул и отвернулся. Ему это всё было до лампочки.